- -
- 100%
- +
Самый дорогой и единственный человек, ставший для неё всем в этом мире, сегодня сделал свой первый собственный шаг к самостоятельной жизни. Умом своим это крёстная понимала, но принять душой всё‑таки отказывалась, не могла. Что‑то внутри, в самой глубине хрустнуло, надломилось, оборвалось. Ходики равномерно отбивали такт, а женщина сидела за столом, положив ладони на скатерть, и смотрела куда‑то вдаль через запылённое стекло окна.
В дверь постучали.
– О господи ты боже мой… – встрепенулась пожилая Марья и, встав из-за стола, направилась к двери.
На пороге стоял Миколка. Она хорошо знала этого безобидного шалопая, который хотя и был вдвое старше Лушеньки, но жалоб на него от неё крёстная никогда не слыхала, напротив, Миколка, не вмешиваясь, а всегда наблюдая со стороны, как бы приглядывал за её крестницей, следил чтоб, не дай бог, не обидели, хотя его об этом никто и не просил.
– Здравствуй, тётка Марья!
– Миколка? Чего тебе тут?
– Да я вот, рубаху разодрал – не поможешь ли, а?
– Рубаху? Какую рубаху?
– Да вот! – мальчик показал вырванный клок ткани, который ещё час тому назад нарочно рвал гвоздём, заметив, что вечно шебутная Марья сегодня за весь день так ни разу и не появилась во дворе.
– Ой, да что это я, прости господи, заходи, сынок, заходи. Снимай рубаху и вон, на табурете сядь, обожди, я скоро. А лучше самовар раздуй – сможешь? Пока я тут тебе заплатку подберу?
– Ага, сделаю, тётка Марья!
Миколка быстро снял через голову подранную рубаху и, передав её Марье, направился к столу за самоваром.
Глава
Прощание
Крупные капли прозрачных слёз падали на замаранный в чернилах (ещё несколько минут назад белоснежный) лист бумаги. Мокрые – они ложились на листок, и тот изменялся под действием влаги, придавая кляксам светловатый оттенок. Крючки, которые Светлана Сергеевна велела написать Лукерье, получаться как полагается упорно и наотрез отказывались.
Первые два, которые Бобровская написала собственной рукой для примера, были идеально образцовыми: схожие по размеру и тонкости в линиях, с одинаковым углом наклона. А вот остальные больше напоминали ветхий забор или изгородь, наспех сработанную нерадивым мастером, и были лишены всякого эстетического вкуса. Вдобавок ко всему чернила совершенно не поддавались никакому контролю и не желали удерживаться на металлическом пере – капали повсюду: на старую скатерть, которой мамка так предусмотрительно застелила письменный стол; на манжеты; а главное, на рабочий лист – его нужно было позже непременно показать Светлане Сергеевне. Теперь же листок больше напоминал тот самый полотенец, на котором они в этом годе вместе с крёстной Марьей выкладывали сваренные в луковом отваре яйца к Пасхе, только пятна были не бурые с красноватым оттенком, а тёмно-синие.
Луша сперва пыталась ловить левой рукой падающие кляксы, подставляя ладонь под перьевой стержень, но все старания были напрасны. Раздосадованный ребёнок, стоя на коленях на взрослом стуле за письменным столом, уже утратив всякую надежду на успешное выполнение нелёгкой задачи, вытирал слёзы и нос испачканной в чернилах рукой. Вся, обсолютно вся будущая жизнь пошла насмарку, была безвозвратно загублена, и исправить было уже ничего невозможно. В такие минуты каждому необходима моральная поддержка – нужен тот, кто способен утешить, успокоить, и Ангел-Хранитель именно для этого дан каждому из нас.
На помощь пришла Оленька, случайно вошедшая в комнату в поисках Катерины.
– Это кто это у нас тут решил залить весь дом? Неужели за окном воды мало?
Луша, обиженно шмыгая носом, молча пыталась закрыться перемазанной ладонью.
– Что случилось, Лушенька?
Ольга нежно положила обе руки на плечи девочке, зайдя со спины, и украдкой взглянула на результат выполненного задания.
– Ух, ты! Как у Пушкина Александра Сергеевича – огромное синее море да к тому же солёное, – вынесла заключение горничная.
– Не получается, – всхлипывал ребёнок, – чернила совсем слушаться не хотят.
– А мамка где?
– Они в сад ушли гулять, сказали, скоро уже вернутся.
– Ясно. А знаешь, давай меняться! Я тебе помогу и ты всё исправишь, а ты мне за это по кухне поможешь: я буду посуду мыть, а ты её полотенцем насухо протирать.
– Как тут исправишь? Листок‑то вон весь запачканный и не оттирается совсем – я уже пробовала.
– Ну листок мы другой возьмём, новый, это не беда вовсе. Ну что, согласна?
Девочка доверительно кивнула и, продолжая всхлипывать уже больше по инерции, начала вытирать рукой слёзы.
– Только сначала умыться надо и платье сменить – пошли.
– Да не суй ты всё перо в банку‑то – только пёрышко, самый кончик, и прежде чем на листок, сначала о край чернильницы вытри, вот так. Давай ещё разочек. Ну вот – не так уж вовсе и сложно, молодец!
Спустя чуть более получаса крючки, почти одинаковые и почти ровные, но всё ж таки были выстроены в один ряд на новом листке бумаги, который принесла Оленька – старый она спрятала и обещала, что никому про него не расскажет.
После обеда Бобровская молча проверила оставленное ею задание и, ничего не сказав, попросила обеих девочек собираться для того, чтобы идти всем вместе в сад на прогулку.
В воскресный день, сразу же после утреннего чая, Катя собиралась отвести дочку к тётке Марье на Большую Разночинную, повидаться, а сама по уговору заранее в мыслях своих мечтала о встрече с Алексеем – он должен был ожидать её в саду на Пушкарской, как условились.
– Ну что, Лушка, дойдёшь ли до крёстной сама, не заплутаешь? – спросила мать, когда они уже миновали Введенскую улицу и вышли на Большой проспект.
– Нет, мамка, теперь точно не заплутаю, дойду. Я когда у неё жила, то много раз тут бывала – дорогу помню.
– Ну всё, ступай, дочка, скажи тётке Марье, что к вечеру зайду к ней.
Катерина, провожая дочь взглядом, постояла ещё немного, а как только Лукерья свернула с улицы за угол одного из домов, то повернулась и пошла в обратную – Леди уже поджидал Катю в саду.
Войдя в квартиру, Лукерья совсем не обратила внимание на то, что дверь была не только не заперта, но и немного приоткрыта. Зайдя внутрь, она прошла прямо в комнату. Тётка лежала на застеленной кровати и почему‑то одетая.
– Здравствуй, крёстная! Это я, Лушка, погостить к тебе пришла.
– А, дочка, проходи, проходи, а мне вот видишь, занедужилось чтой‑то. Да ты подойди ближе, дай хоть посмотреть на тебя – большая, поди, стала.
Марья даже не пыталась встать с кровати, а только лишь повернула голову в сторону крестницы. Голос у женщины был еле слышен.
– Что с тобой, бабка Марья? – Луша подошла вплотную и положила ладонь на щёку крёстной.
– Ничего, дочка, ничего, сейчас я…
Больше Марья не произнесла ни слова. Девочка долго стояла у кровати и смотрела женщине в лицо, так и не решаясь убрать руку. Этот момент Лукерья будет помнить всю свою жизнь.
– Тётка Марья, я воды принёс – если хочешь, самовар …
Миколка резко замолк, не договорив, стоя за Лушиной спиной. Он так же молча подошёл, осторожно убрал руку девочки и потянул за собой:
– Пойдём отсюда.
Они молча вышли и не спеша, держась за руки, начали спускаться вниз по лестнице. Сюда Лукерья уже не вернётся никогда. Дом, который стал для неё родным, дом, в котором она выросла, теперь будет оставаться и жить только в её памяти.
У парадной свежий ветер слегка ударил в лицо сентябрьской прохладой – вот-вот того и гляди заморосит.
Миколка одёрнул Лукерью:
– Обожди, я быстро, – он ненадолго оставил девочку, а сам добежал до стоящих неподалёку скамеек, на которых всегда сидел кто‑то из жильцов дома, и, что‑то сказав, быстро вернулся обратно.
– Всё, Лушка, пошли со мной.
Она шла покорно, ещё полностью не осознавая, что её родной крёстной Марьи больше нет и уже никогда не будет.
* * *
Высокий, долговязый старик в меховой безрукавке смотрел на Лукерью поверх очков, которые неизвестно как держались на самом краю носа и не падали.
– Как прикажете вас понимать, молодой человек? – сказал старик, обращаясь к рядом стоящему Миколке, при этом продолжая изучать взглядом девочку.
– Это Лушка – та самая, у которой мать служит в доме полицмейстера. Мы туда когда‑то давно розы доставляли.
– Ну что касается меня, то я с вами никаких роз никуда не доставлял. Это та, которая с Разночинной, если не путаю?
– Да. Там с час тому назад родственница её, квартирная хозяйка, Богу душу отдала, ну и я – вот… – Миколка кивнул на девочку.
Натан Ефимович поправил очки, задвинув их указательным пальцем ближе к переносице.
– Ну что ж, прошу вас, молодые люди, входите.
Каплан, впустив непрошеных гостей, сам вышел на площадку и, держась за перила, посмотрел на самый низ лестницы, а потом вернулся и закрыл дверь на все замки, которые на той имелись.
– Прошу вас, барышня, проходите в комнату и присядьте там, где вам заблагорассудится. А вы, адъютант, я так понимаю, снова остались без крыши над головой?
– Похоже, что так.
– Ну а где же её родная мать, я стесняюсь спросить?
– Её Леди гуляет, думаю, что до самой ночи. Да ей бы только день пересидеть, а к вечеру я её к дому полицмейстера бы отвёл.
– Ну что ж, в такую минуту даже малая поддержка крепкой опорой стать может, – Каплан, как обычно, над чем‑то раздумывал. – Ты на квартире той прибрал?
– А то как же, вот, – Миколка достал из-за пазухи свёрток.
– Нет, нет, убери. Встретишься с её матерью и всё отдашь ей. Ты понял?
– Понял, сделаю.
– За обкрад усопших Там ни понимания, ни снисхождения не жди, – Фрегат строго направил вверх указательный палец.
– Да знаю я, – мальчик даже немного обиделся на подобный упрёк, но смолчал.
– А Леди найти сможешь?
– Да где ж я его найду? Откуда мне знать, куда он надумает?
– Понимаешь, нужно эту женщину встретить до того, как она узнает о беде, что пришла к ним в дом.
– Я её на подходе перехвачу, не упущу.
– Это хорошо, это ты молодец. Ну в таком случае ступайте, молодой человек, и Бог вам в помощь.
К вечеру он вернулся за Лукерьей, сказав, что мать дожидается её на углу Кронверкского и Введенской, и что им нужно поторапливаться.
– Ты вот что, Лушка, я это, сказать хочу: если вдруг тебя кто обидеть задумает, то ты не робей, а сразу в лицо говори, что, мол, за тобой Коля-адъютант стоит. Ясно, что ли?
Девочка шла молча, опустив голову.
– Ну всё, ступай, вон мамка твоя. А я уж тут останусь.
Глава
Встреча с рождественской ёлкой
Когда Бобровская узнала о том, что тётка Марья покидала этот мир на глазах у своей крестницы, обеспокоенности её не было предела, и хотя Катерина уверяла, что, мол, ничего страшного, та и слушать не пожелала. Срочным распоряжением было незамедлительно послано за врачом, который и прибыл в скором времени, не заставляя себя долго ждать.
Однако Бог миловал. Доктор, осмотрев Лукерью и задав ей несколько вопросов, заверил, что волнение было напрасным, но коли уж он всё‑таки прибыл в их дом, то ему бы хотелось переговорить со Светланой Сергеевной наедине, ежели, конечно, она располагает временем.
– Видите ли, сударыня, девочка действительно полностью здорова, и ни стресса, ни каких‑либо других психологических отклонений я не обнаружил, что, надо заметить, меня, как врача, несколько настораживает.
– Что вы этим хотите сказать?
– Она ребёнок, и пережитая ею сцена непременно должна была отразиться на её состоянии – оставить свой след, отпечаток. Если бы я это заметил, я бы был более удовлетворён и, выписав необходимое лекарство, счёл бы свою работу выполненной. Но девочка ведёт себя так, словно военачальник в пылу сражения, на глазах которого люди гибнут десятками. Или же она ежедневно принимает участие в похоронах других людей. Вы же сами видите – она полностью спокойна и даже не плачет!
– И что всё это значит? Какой вывод я должна сделать из всего вами сказанного?
– Если честно, то я не знаю, попробуйте поговорить на эту тему с вашим супругом. Быть может, он как полицмейстер сумеет дать какой‑нибудь здравомысленный совет.
– Спасибо, доктор. Оставьте, пожалуйста, счёт – вам доставят.
– Всего хорошего, сударыня. Имею честь откланяться.
Разговор с мужем, который состоялся в тот же вечер в его кабинете, также результатов никаких не принёс. Гаврила Ермолаевич заявил, что после того, как Катерина разорвала рецепт, выписанный доктором сразу же после появления на свет их дочери Анастасии, он больше склонен верить этой женщине, а не врачу, хотя это может показаться и неразумным:
– Раз происшествия не случилось, то и мер принимать никаких не следует.
Вопрос был исчерпан, и возвращаться к нему вторично не было никакого смысла.
После похорон Лукерья насовсем поселилась в квартире Бобровских и стала проживать вместе с матерью в отдельной комнате.
Светлана Сергеевна оказалась не только хорошим преподавателем, но и очень грамотным педагогом, хотя, признаться, использовала свои знания на практике она впервые. Наверное, это всё‑таки призвание, ну или дар свыше – что, впрочем, одно и то же.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
0
Эммануил Ласкер – чемпион мира по шахматам с 1894 г. по 1921 г.