- -
- 100%
- +
А еще тут были сны.
Он закрыл глаза, и не глядя знал: вот эта коробка с наклейкой «Детский конструктор» пахнет ожиданием и нетерпением маленького мальчика из райцентра. Вот эта – «Крем ночной» – пахнет разочарованием и надеждой тридцатилетней женщины. Каждая коробка была капсулой с человеческой эмоцией. И весь этот коктейль из желаний, разочарований, радостей висел в воздухе густым сиропом. Идеальная маскировка. Их собственные «пассажиры» растворялись в этом шуме, как капли в море.
«Здесь… здесь проводили эксперименты, – сказала Мая, прикоснувшись к стене. Ее пальцы скользили по шероховатому бетону, будто читая невидимый текст. – Не просто над сном. Над границей. Они пытались вызвать осознанные сновидения у группы испытуемых… коллективно. И у них получилось. Они открыли окно. И забыли его закрыть. Оно тут все еще приоткрыто».
В этот момент дверь сарая скрипнула. Вошла баба Глаша с подносом, на котором дымились кружки с чаем и лежали куски черного хлеба.
«Обживайтесь, – сказала она, ставя поднос на стол. И вдруг ее взгляд упала на Кирилла. Не на лицо, а на стену за ним. На его тень. Она прищурилась. – Ой, у тебя, милок, тень-то какая… беспокойная. Прямо как у того ученого, что тут раньше жил. Последнего. Он тоже все на стену смотрел. Говорил, там лучше картинка».
Она ушла, оставив их в гробовой тишине. Кирилл обернулся. Его тень на стене из коробок действительно вела себя странно – она не повторяла его позу, а будто прислушивалась, вытянувшись к тем самым коробкам.
Тим между тем уже развернул свою «студию».
«Ребята, пока вы тут мистикой дышите, я нашел кое-что поинтереснее. База данных «Афобоза». Не главная, конечно, но периферийная. Лог-файлы одной клиники в Воронеже. И там… интересная статистика. В радиусе ста километров от наших координатов – всплеск процедур «Афобоз» за последние три месяца. В три раза выше среднего. И еще интереснее – процент «побочных эффектов» здесь – семьдесят два процента. При среднем по стране в пять».
Он вывел график на экран. Пик был ошеломляющим.
«Люди здесь массово идут удалять страх. И массово начинают видеть… Теней», – прошептал Кирилл.
«Не «видеть», – поправила Мая. Ее лицо было бледным. – Их зовут. Фон от этой дыры, от этого открытого окна… он действует как маяк. И как усилитель. Те, кто прошел процедуру рядом с эпицентром, становятся не слепыми проводниками, как мы, а… антеннами. С чистым приемом».
Она подошла к одной из коробок, потрогала ее. «Баба Глаша сказала «ученый». Последний. Думаю, он не уехал. Он просто перестал выходить. И его «пассажир»… он, наверное, самый старый здесь. И самый голодный».
Внезапно свет в сарае мигнул и погас. Наступила тьма, нарушаемая лишь свечением экранов ноутбуков. И в этой тьме коробки на стеллажах зашелестели. Не физически. Шелестели тени от них. Они начали сползать со стен, тянуться друг к другу, сливаться в одну большую, бесформенную тень, которая заполнила половину комнаты. Из нее доносился звук. Как будто миллион шепотов, слившихся в один глухой, нарастающий голос.
Это был голос села Фоменково. Голос всех, кто заказал тут свою маленькую надежду в картонной коробке. И голос того, кто питался этими надеждами все эти годы.
На пороге, в свете от фонаря на улице, снова возникла фигура бабы Глаши. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела на них без всякого удивления.
«Ну вот, – сказала она просто. – Проснулся хозяин. Теперь будет раздача заказов. А вы у него в списке – первыми».
РАСПАКОВКА
Тьма в сарае была не просто отсутствием света. Она была веществом. Густой, тягучей, словно черный мед. Кирилл не мог пошевелиться. Никто из них не мог. Они застыли, как мухи в янтаре, наблюдая, как огромная тень – слияние тысяч маленьких теней от коробок – пульсирует и растет, заполняя пространство до самого потолка.
Звук был самым ужасным. Этот гулкий, полифонический шепот. Он складывался в слова, но слова были на неизвестном языке, полном щелчков, скрежета и шипения. Или это был язык желаний, вывернутый наизнанку? Язык надежды, превращенной в требование?
Баба Глаша на пороге не двигалась. Ее лицо в отблеске уличного фонаря было невозмутимым, почти благостным.
«Не бойтесь, он не злой, – сказала она, как будто успокаивала непослушных котят. – Просто одинокий. Скучает. Раньше с ним ученые разговаривали, а потом уехали. А я… я ему новости читаю да списки заказов. Он любит слушать. Любит, когда что-то хотят. Это ему… питание».
«Что… что он хочет?» – с трудом выдавил из себя Кирилл. Его собственный пассажир внутри будто притих, съежился, ощущая присутствие чего-то неизмеримо большего, древнего и укорененного в этом месте.
«Хочет гостей, – ответила баба Глаша. – Настоящих. Не таких, как вы – с подселенцами. А тех, кто еще не открылся. Кого можно открыть. Он тут много таких чувствует. По всему селу, по району. Люди идут на вашу операцию, а потом… потом они становятся красивыми. Прозрачными. Как фонарики».
Она говорила о «просветленных», прошедших «Афобоз». Они были «фонариками» в ночи для этой сущности. Мишенями.
Тень в центре комнаты сгустилась, приняв более четкую форму. Что-то отдаленно человекообразное, но с искаженными пропорциями: слишком длинные руки, слишком большая голова без лица, только впадина, где должны быть глаза. И из этой впадины на них смотрело все сразу – отражение каждой коробки, каждого невысказанного желания, каждой тайной мысли, что они принесли сюда.
«Мы не враги, – сказала Мая. Голос ее дрожал, но она заставила себя говорить четко. Ее собственный древний пассажир внутри, казалось, вступил в осторожный диалог. – Мы такие же, как ты. Заблудившиеся».
Тень наклонила «голову». Шепот стих на секунду, сменившись тишиной, от которой заложило уши. Потом из темноты протянулся «отросток» – щупальце из чистой тьмы. Оно медленно поплыло к Мае, не касаясь ее, а лишь водило вокруг, будто сканируя.
«Он говорит, ты… старая. Но маленькая. Твой гость – путник. А его гости – домоседы». Баба Глаша выполняла роль переводчика с невозмутимым видом деревенской ведуньи.
Щупальце переместилось к Тиму. Тот зажмурился, но продолжал судорожно стучать пальцами по ноутбуку, который он держал на коленях. Экран светился в темноте, отражаясь в его очках.
«А этот… шумный. Мешает эфиру», – передала баба Глаша.
Щупальце отвернулось от Тима с явным отвращением, как от протухшей еды. Оно поплыло к Лексу. Остановилось. Зависло. Лекс сидел неподвижно, его глаза были закрыты. Его пассажир – любитель скорости и железа – тоже замер, но в его ауре чувствовалась не покорность, а готовность к резкому, разрушительному действию. Как у загнанного в угол зверя.
«Сильный. Тяжелый. Но скучный», – был вердикт.
Наконец, щупальце добралось до Кирилла. Оно обвило его, не касаясь кожи, но Кирилл почувствовал леденящий холод и давление. Внутри него его собственный, молодой и голодный пассажир встрепенулся. Не со страхом, а с диким, немым восторгом. Он узнал родню. Нечто большее, мощное, укорененное.
«А этот… – голос бабы Глаши наконец дрогнул, в нем прозвучало удивление. – …новенький. Но уже с меткой. Он уже творил. По воле своего. Интересный».
Тень в центре замерла. Потом медленно, будто нехотя, отросток-щупальце отползло от Кирилла. Вся масса тьмы начала сжиматься, уплотняться, терять форму. Гулкий шепот стих, сменившись тихим, похожим на плач ребенка звуком.
Свет лампочки мигнул и загорелся снова, болезненно яркий после кромешной тьмы.
Тени на стенах снова были просто тенями. Коробки стояли смирно.
Баба Глаша вздохнула, будто сняв с плеч тяжелую ношу.
«Ну вот и познакомились. Хозяин принял вас. Говорит, можете остаться. Особенно ты, – она кивнула на Кирилла. – Ты ему интересен. Твой гость – дитя. Ему можно показать… игры».
«Какие игры?» – спросил Кирилл, все еще не в силах пошевелить онемевшими членами.
«Игры с реальностью, милок. Он тут мастер. Может коробку сделать большой, как дом. А дом – маленьким, как коробку. Может тропинку в лесу завернуть в бублик, так что будешь ходить по кругу, пока не сойдешь с ума. Он скучал. А вы… вы свежие. С идеями».
Майя первая пришла в себя. Она резко встала, пошатнувшись.
«Мы не для игр сюда приехали. Нас ищут. Охотники. И если они найдут это место…»
«Охотники? – Баба Глаша фыркнула. – А, эти, в костюмах. Они сюда сунулись, да. Месяц назад. Два человека. Приехали на черной машине, спрашивали, не видели ли странных. Я сказала, что все тут странные. Они походили, походили… и уехали. Вернее, пытались уехать. До сих пор, поди, едут. По нашей окружной дороге. Она у нас теперь… с особенностями. Восьмеркой».
Она сказала это с простодушной жестокостью деревенской жительницы, защищающей свое подворье.
Тим выдохнул, глядя на свои экраны.
«Она не шутит. Мои сканеры показывают… полный хаос в геолокационных сервисах на территории в десять километров вокруг. Спутники тут, похоже, видят совсем другую картинку. Мы в берлоге у медведя, ребята. Который умеет гнуть пространство».
Кирилл посмотрел на стеллажи с коробками. Теперь они казались ему не складом товаров, а клетками в огромном зоопарке. В каждой клетке – чье-то маленькое, глупое, человеческое желание. И над всем этим – старый, могущественный сторож, которому наконец-то принесли новых, интересных зверей.
Его собственный «пассажир» внутри ликовал. Ему тут нравилось. Очень.
«Значит, мы в ловушке, – тихо сказал Кирилл. – Но не у Охотников. У того, кто пострашнее».
«Не ловушка, милок, – поправила баба Глаша, поворачиваясь к выходу. – Просто теперь вы – товар, которого ждут. Распакуетесь – тогда и поговорим о выходе. А пока… отдыхайте. Хозяин уже придумывает для вас первый квест. Будет весело».
Она ушла, хлопнув дверью.
В сарае воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением ноутбуков. Четверо одержимых смотрели друг на друга. Они бежали от одних хищников, чтобы добровольно залезть в пасть к другому, куда более причудливому.
«Что будем делать?» – спросил Тим, и в его голосе впервые за все время прозвучала настоящая, детская растерянность.
Лекс открыл глаза. В них отражалась та же стальная решимость, что и у его механического пассажира.
«Играть, – глухо сказал он. – Пока не поймем правила. А потом – сломать игру».
Майя кивнула, подходя к стене, где тени лежали ровно. Она прикоснулась к бетону.
«Он слушает. Все время слушает. Нам нужен план, который мы не поговорим. Даже в мыслях».
Она посмотрела на Кирилла. На его тень, которая уже снова начинала потихоньку жить своей жизнью, тянуться к ближайшей коробке с наклейкой «Игрушка-антистресс».
«Ты – ключ. Твой пассажир ему нравится. Тебе придется… играть первым».
Кирилл посмотрел на свою тень. Он не чувствовал страха. Только холодное, безжалостное любопытство – наполовину его, наполовину того, кто смотрел на мир его глазами.
«Хорошо, – сказал он. – Начнем распаковываться».
Где-то в глубине сарая, в самом темном углу, за горой коробок, что-то тихо и довольно хихикнуло.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ПЕРВАЯ ИГРА – «ТИШИНА»
Первую ночь в сарае они не спали. Воздух, насыщенный снами и чужими желаниями, не давал покоя. Он был плотным, как желе, и каждый вдох приносил не запах, а обрывки чужих жизней: детский восторг от новой игрушки, горькое разочарование от не подошедшего платья, тоскливое ожидание одинокой пенсионерки. Тим назвал это «эмоциональным смогом». Лекс молча сидел в углу, собирая и разбирая старенький паяльник – его пассажир требовал рутинных, механических действий для успокоения. Мая с закрытыми глазами водила пальцами по бетонному полу, будто читая карту невидимых течений.
Кирилл же чувствовал иначе. Его молодой, голодный пассажир наслаждался этим бульоном. Для него каждый всплеск чужой эмоции был вспышкой цвета, звука, вкуса. Страх был острым, как перец. Радость – сладким и липким. Тоска – соленой и тягучей. Он учился различать оттенки. И учился понимать желание старой сущности, Хозяина этого места. Оно было простым и монументальным, как голод скалы. Ему не нужны были вещи или даже люди. Ему нужно было внимание. Чистое, незамутненное, человеческое внимание. Страх был для него самой яркой его формой, но и любая сильная эмоция служила пищей. Коробки с желаниями были для него как консервные банки – запас на черный день. А живые люди, особенно «просветленные», стали для него окнами в мир, через которые он мог не только смотреть, но и… влиять.
Утром баба Глаша принесла им завтрак – картошку в мундире и соленые огурцы. Поставила на стол и, не глядя ни на кого, сказала:
«Хозяин сегодня добрый. Решил с вами поделиться. Придумал игру. Называется «Тишина».
«Какие правила?» – спросила Майя, даже не притронувшись к еде.
«Просто. С сегодняшнего утра и до заката в селе Фоменково не прозвучит ни один человеческий голос. Ни слова, ни шепота, ни крика. Ни от кого. Если прозвучит… хозяин расстроится. А когда он расстраивается, тут… меняется погода. Внутри домов».
«Что значит «меняется погода внутри домов»?» – тихо спросил Кирилл.
Баба Глаша только покачала головой, на ее лице мелькнуло что-то вроде жалости.
«Увидите. Но лучше не надо. Игра началась. Удачи».
Она ушла, закрыв дверь. Снаружи тут же раздался резкий, пронзительный крик петуха. И тут же – обрываются на полуслове звук, будто кто-то накрыл птицу стеклянным колпаком. Наступила тишина. Не естественная сельская, а гнетущая, абсолютная. Не было слышно ни лая собак, ни мычания коров, ни даже ветра. Будто весь мир за пределами сарая выключили.
Тим первым рванулся к своему ноутбуку. Он подключился к своей сети датчиков, которые расставил по периметру села накануне. На экране вспыхнули графики. Акустические датчики показывали ноль. Сейсмические – слабую, постоянную вибрацию, будто земля тихо гудела. Термальные камеры показывали обычную картину, кроме одного: в центре села, у старого колодца, температура была стабильно на десять градусов ниже, чем вокруг. И это пятно холода медленно пульсировало.
«Он не шутит, – прошептал Тим, и тут же широко открыл глаза, вспомнив про правило. Зажал рот ладонью.
Мая показала жестом – пиши. Тим схватил планшет и начал строчить.
«Он создал поле подавления звука. Но не физическое. Я проверяю нейросеть анализа аномалий – она показывает искажение в самом восприятии. Звук есть, но наш мозг его не обрабатывает. Это уровень воздействия на нейрофизиологию».
Лекс встал, подошел к единственному маленькому заколоченному окну, отодвинул щепку. Кирилл присоединился к нему.
На улице было пусто. Ни души. Но на крыльце соседнего дома сидел старик. Он не двигался, просто сидел и смотрел перед собой. Его рот был открыт, будто в немом крике, но никакого звука не доносилось. Из носа у него текла струйка крови. Не обильно, а будто лопнул капилляр от напряжения.
«Он пытался закричать, – мысленно понял Кирилл. – И Хозяин… заглушил не звук, а сам акт крика внутри него. На физическом уровне».
Это было страшнее любой грубой силы. Это была точечная, хирургическая правка реальности. Не «я закрою тебе рот», а «я сделаю так, что твой крик никогда не родится».
Мая подошла к ним, посмотрела на старика. Она написала на планшете крупно: «ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ДЛЯ НАС. ЕСЛИ МЫ СКАЖЕМ СЛОВО – БУДЕТ ХУЖЕ. ОН ИГРАЕТ НА ГРАНИЦЕ ВОСПРИЯТИЯ. НАША ЗАДАЧА – НЕ ДАТЬ ЕМУ ПЕРЕЙТИ ГРАНЬ».
Кирилл кивнул. Его пассажир внутри был возбужден, но также и осторожен. Он чувствовал мощь старшего собрата. Это была демонстрация силы. И приглашение к более сложной игре.
День тянулся мучительно медленно. Тишина давила не на уши, а на самое сознание. Мозг, лишенный привычного фонового шума, начинал генерировать свои собственные звуки: звон в ушах, навязчивые обрывки мелодий, голоса, которых не было. Особенно тяжело было Тиму – его жизнь была в постоянном информационном шуме. Он начал нервно дергаться, постукивать пальцами по столу, грызть губы. Лекс, наоборот, впал в состояние почти транса, его движения стали еще более экономными и точными. Мая медитировала, ее лицо было каменной маской, но под закрытыми веками глаза быстро бегали – она вела внутренний диалог со своим древним пассажиром, ища лазейки в правилах игры.
Кирилл же обнаружил, что его собственный «гость» начал адаптироваться. В тишине другие чувства обострились до болезненности. Он начал видеть звук. Вернее, его последствия. Движение воздуха от падающей пылинки оставляло в его восприятии серебристый след. Вибрация от шагов Лекса по полу отзывалась рябью на стенах, как на воде. Он видел мир как сложную симфонию не звучащих волн. И видел кое-что еще. Из каждого дома в селе, из каждой щели, тянулись тонкие, почти невидимые нити. Они все сходились в одну точку – в тот самый холодный колодец в центре села. Нити пульсировали, передавая что-то. Не звук. Намерение. Подавленную волю к крику, к молитве, к простому разговору. Хозяин всасывал эту энергию молчаливого отчаяния, как губка.
«Он питается их тишиной, – осенило Кирилла. – Не просто играет. Он кормится».
Он схватил планшет, начал писать, чтобы поделиться догадкой. Но в этот момент Тим, доведенный внутренним напряжением до предела, не выдержал. Он резко встал, стул с грохотом упал на пол. Звук удара дерева о бетон прозвучал оглушительно громко в общей тишине. Тим, широко раскрыв глаза от ужаса, прошептал единственное слово, сорвавшееся с губ против его воли:
«ТВОЮ МАТЬ…»
Это было не громко. Это был сдавленный выдох. Но его было достаточно.
Все замерло. Даже пыль в луче света от окна повисла в воздухе неподвижно. Потом из глубины сарая, из-под самой земли, донесся низкий, скулящий звук. Не звук – ощущение. Будто гигантский механизм где-то в самом фундаменте реальности скрипнул, сдвинувшийся с места.
На улице что-то изменилось. Кирилл бросился к щели в окне. Старик на крыльце больше не сидел. Он лежал, скрючившись. И вокруг него, и вокруг всего его дома растительность изменилась. Трава на палисаднике почернела и скрутилась в тугие, геометрически правильные спирали. Дерево у забора согнулось под прямым углом, его ветви застыли в неестественном, угловатом танце. Окна дома казались теперь не плоскими, а выпуклыми, как глаза насекомого, и в них отражалось не небо, а что-то темное и шевелящееся.
«Погода в доме изменилась», – с ужасом подумал Кирилл. Пространство внутри того дома перестало подчиняться привычным законам. Геометрия, физика, возможно, даже время – все это теперь было отдано на откуп капризу оскорбленной сущности.
В сарае стало холодно. На стенах выступил иней причудливыми узорами, похожими на схемы чужой логики. Воздух затрещал, как лед.
Дверь сарая медленно открылась. На пороге стояла баба Глаша. Ее лицо было печальным.
«Ну вот, – сказала она, и ее голос прозвучал странно глухо, будто доносился из-за толстого стекла. – Проиграли. Хозяин обиделся. Теперь ему нужно… утешение. Он выбрал утешителя».
Ее взгляд упал на Тима. Тот отшатнулся, прижимая к груди ноутбук как щит.
«Ему нравятся шумные, – сказала баба Глаша. – С ними веселее. Мальчик, пойдем. Тебя ждут. Покажешь хозяину свои игрушки. Объяснишь, как они шумят».
Тим замотал головой, беззвучно шевеля губами: «Нет».
Но его ноги сами пошли. Не он управлял ими. Они двигались рывками, как у марионетки. Его глаза были полны ужаса, но тело слушалось другой воли.
Лекс сделал шаг вперед, чтобы преградить путь. Баба Глаша просто взглянула на него, и Лекс застыл на месте, будто врезался в невидимую стену. Его лицо исказилось от напряжения – его пассажир, сильный и тяжелый, упирался, но не мог сдвинуть то, что сдерживало его.
«Не мешай, – тихо сказала баба Глаша. – Игра есть игра. Нарушил правила – получай последствия. А то все обижаться начнут».
Тим, плача беззвучными слезами, прошел мимо них и вышел на улицу. Баба Глаша закрыла дверь.
Тишина снова воцарилась в сарае. Но теперь это была тишина после приговора.
Мая упала на колени, уткнувшись лицом в ладони. Ее плечи тряслись. Лекс стоял, сжимая кулаки так, что кости трещали. Кирилл смотрел в щель. Он видел, как Тим, двигаясь не по своей воле, шел по пустой улице к колодцу-пятну холода. Видел, как черные, скрученные спирали травы тянулись к его ногам, цепляясь за шнурки.
И видел, как в темной воде колодца что-то большое и медленное пошевелилось, и из глубины потянулись навстречу мальчику бледные, похожие на корни, щупальца.
Первый раунд они проиграли. И цена оказалась слишком высокой.
КОРНИ И СЕТИ
Тима забрали на рассвете следующего дня. Он вернулся, но это был уже не Тим. Вернее, его тело вернулось. Оно вошло в сарай тем же марионеточным шагом и село на свое место у стола. Одежда была сухой, на лице не было ни крови, ни грязи. Но глаза… Глаза были как у рыбы на льду – прозрачные, застывшие, с расширенными зрачками, в которых плавали микроскопические, похожие на снежинки, узоры. Он не реагировал на свет, на движение, на прикосновения. Просто сидел и смотрел в пустоту. Время от времени его пальцы дергались, совершая на воображаемой клавиатуре короткие, повторяющиеся последовательности нажатий. Он продолжал работать. Но для кого?
Мая поднесла к его глазам зажженную зажигалку. Зрачки не сузились. Она провела рукой перед его лицом – никакой реакции.
«Он не здесь, – прошептала она, отступая. Теперь говорить было можно – игра «Тишина» закончилась с восходом солнца, но звуки мира все еще казались приглушенными, фальшивыми. – Его сознание… оно там. У него. Хозяин забрал самое ценное – его связь с сетью, с информационным полем. Он теперь… терминал».
Кирилл подошел ближе. Его пассажир, обычно такой любопытный, сейчас съежился, чувствуя исходящую от тела Тима чужеродность. Это была не пустота, а заполненность чем-то другим, чужим и холодным.
«Мы должны его вытащить», – сказал Лекс. Его голос был хриплым от молчания всего предыдущего дня. Он смотрел на Тимкино тело с тем же выражением, с каким смотрел на сломанный мотор – как на проблему, которую нужно починить.
«Вытащить? Из пасти того, что может гнуть пространство? – Мая горько усмехнулась. – У нас нет инструментов. У нас даже страха нет, чтобы им хоть как-то прикрыться».
«У нас есть я», – неожиданно сказал Кирилл.
Они посмотрели на него. Он сам удивился своим словам. Но внутри, в той пустоте, где раньше был страх, теперь зрело холодное, расчетливое понимание.
«Мой… пассажир. Он нравится Хозяину. Он молодой, голодный, «творческий». Я могу пойти на переговоры. Предложить сделку».
«Сделку с сущностью, для которой мы – игрушки?» – Мая покачала головой. «Это самоубийство».
«Это единственный ход, – настаивал Кирилл. Он подошел к стене, прикоснулся к холодному бетону. – Он не злой. Он… одинокий. И ему скучно. Тим был игрушкой, которая заинтересовала его. Я могу предложить ему что-то более интересное. Не просто игрушку. Соавтора».
Идея родилась из слияния его собственного отчаяния и того, что нашептывал его внутренний гость. Пассажир жаждал признания, жаждал быть замеченным старшим, более могущественным. Он хотел участвовать в «творчестве». А что, если направить это желание?
Лекс мрачно кивнул.
«Логично. Угрозами его не возьмешь. Лестью – возможно. Но что ты можешь предложить?»
Кирилл обернулся к ним. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.
«Охотников. Они уже близко. Я чувствую… их приближение. Тим перед тем, как его забрали, успел засечь аномалии на подъездах к селу. Они пробиваются через его искажения. Медленно, но пробиваются. Хозяин играет с ними, как кошка с мышкой, но они упрямые. Они – угроза его… владениям. Его спокойствию. Я могу предложить помочь ему разобраться с ними. По-настоящему. Не просто запутать на дороге, а сделать так, чтобы они больше не пришли. Используя то, что умею я. И мой пассажир».
Он не сказал вслух, что имел в виду. Но все поняли. Он предложил стать оружием. Проводником воли Хозяина во внешний мир. В обмен на Тимкино сознание.
Мая долго смотрела на него, потом медленно кивнула.
«Это может сработать. Но ты должен говорить с ним на его языке. Не словами».
«Я знаю», – сказал Кирилл. Он уже чувствовал, как его пассажир внутри оживился, заволновался от перспективы. Быть полезным. Быть признанным. Быть инструментом в великой игре.