Запутались мизинцы в этом фиолетовом клубке.

Ноги действительно затекли. Ахико, идя рядом, время от времени приседала, чтобы размять мышцы, – движения были настолько милыми и забавными, что напоминали котёнка, потягивающегося после сна. Я улыбнулась, глядя на неё, и сама почувствовала, как напряжены мои икры.

Мы двигались вслед за учительницей Кагавой плотной, шумной рекой. Я с Ахико держалась в первых рядах – не из‑за особого рвения, а потому, что так было проще не думать о том, что творится позади. Катаяма, наш самопровозглашённый гид, шёл буквально впереди всех, почти по пятам у официального экскурсовода, готовый в любой момент вставить свои пять копеек.

Выпускной класс, как и ожидалось, плелся где‑то в хвосте. Большинство из них уже бывали в Киото, и теперь их интересовали не столько исторические справки, сколько предвкушение вечеров в гостинице, обильных ужинов и вольностей свободного дня. Мой взгляд, против воли, то и дело скользил назад, выискивая в толпе знакомые силуэты.

И вот они: высокая блондинка в розовом, толкающая локтем в плечо статного темноволосого парня, а рядом – улыбчивый мальчик в ярко‑салатовой ветровке, которая кричала на фоне древних стен. Эмма, Горо и Мако. Компания была почти полной.

Почти.

Сары с ними нет?

Я чуть приподнялась на цыпочках, всматриваясь. Нет, её красной головы среди них не было. Сердце ёкнуло – странной смесью облегчения и тревоги. Где она? Отстала? Ушла куда‑то одна?

В этот момент официальный гид завела свою размеренную, заученную речь о сёгунах Токугава, а Катаяма, пригнувшись, сделал нам знак рукой. Его собственная, «нелегальная» экскурсия началась.

– Подходите ближе, ближе, – прошептал он, и в его глазах горел азарт первооткрывателя. – Тут самое интересное только начинается.

Но я мысленно была не здесь. Уши ловили обрывки фраз Катаямы, а глаза продолжали метаться по толпе, по тенистым углам двора, по аркам ворот. Где же она?

И тут, словно отвечая на мой немой вопрос, из‑за поворота стены появилась она. Сара. Не с выпускниками. Она шла одна, руки в карманах джинсов, взгляд скользил по каменной кладке. Она направлялась прямо к нашей маленькой группе.

Катаяма, заметив её, оживился ещё больше.

– Сато! Ты вовремя! Я как раз хотел рассказать вам кое‑что, о чём гиды умалчивают… – произнёс он заговорщицки, понизив голос так, будто делился государственной тайной.

Сара подошла, встала чуть поодаль, словно не решаясь влиться в круг полностью. Наши взгляды встретились – всего на долю секунды, но этого хватило.

Я тут.

И я тут.

Молчаливый разговор закончился быстрее, чем начался. Она отвела глаза, уставившись на Катаяму, но уголок её рта дрогнул – почти незаметно. Мы стояли в двух шагах друг от друга, разделённые всего лишь воздухом.

– Вы знали, – Катаяма продолжал шептать, – что в конструкции этого дворца были предусмотрены потайные двери? Не просто тайники, а целые проходы, которые позволяли хозяевам и их гостям моментально исчезнуть в случае опасности. Когда подойдём ближе к жилым покоям, я покажу вам, где они могли быть. Хи‑хи!

Он говорил с такой увлечённостью, что даже Сара не удержалась от комментария. Она повернула к нему голову, и в её голосе прозвучала знакомая, чуть хрипловатая нотка издёвки:

– И чё, попытаешься от нас сбежать, гид? – она буркнула это, но в её взгляде, скользнувшем по древним стенам, читался неподдельный интерес. И усталость. Глубокая, засевшая в уголках глаз усталость.

Катаяма только ухмыльнулся.

– Может, и попытаюсь. Но сначала – ещё кое что расскажу!

Мы двинулись за ним глубже во внутренний двор, под сень огромных вековых деревьев. Воздух здесь был ещё прохладнее, пахло мхом и сыростью. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на отполированном веками дереве веранд причудливые световые узоры.

– А ещё, – продолжал Катаяма, уже громче, но всё ещё таинственно, – во дворце Ниномару были устроены специальные комнаты для охраны – нуки‑дзукуси. Но самое интересное – они оставались невидимыми для посторонних. Представьте: вы идёте по коридору, а за тонкой бумажной перегородкой сёдзи сидят несколько вооружённых самураев и следят за каждым вашим шагом. Прикиньте?

Он повёл пальцем вдоль линии длинной деревянной галереи. Сара, заинтересовавшись, неловко обошла его с другой стороны, чтобы лучше видеть, куда он указывает. Я, почти на автомате, сделала шаг в сторону, обходя Ахико, чтобы не потерять Сару из виду. Мы двигались, как две планеты на странной орбите – постоянно меняя траекторию, но неизменно сохраняя дистанцию. Виляли вокруг да около, словно боясь приблизиться, но и не в силах отдалиться.

Ахико, скромно семенящая между нами, время от времени бросала на нас короткие, понимающие взгляды, но ничего не говорила. Она была нашим молчаливым свидетелем, нашим статичным центром в этом тихом танце избегания и поиска.

И стоит признать – Катаяма оказался отличным рассказчиком. Его истории были не сухими датами, а ожившими картинками: вот по этим самым «соловьиным полам» шёл сёгун, и доски пели под его ногами, предупреждая о любом шаге; вот в этом саду, спроектированном по всем законам дзен, проводились чайные церемонии, решавшие судьбы провинций. Я слушала, и постепенно древние стены перестали быть просто камнем – они наполнились призраками прошлого, шёпотами, скрипом дверей.

Но даже сквозь этот исторический поток половина моего внимания оставалась прикована к той головёшке в бежевом свитере. К тому, как она то наклонялась, чтобы рассмотреть резьбу на перегородке, то закидывала руки за голову, разминая шею. К тому, как её тень на старой древесине сливалась с моей, когда солнце уходило за облако.

Мы подошли к знаменитым «соловьиным полам». Толпа гидов начала в один голос объяснять принцип их устройства. Катаяма же, пользуясь моментом, придвинулся к нам вплотную и прошептал:

– Легенда гласит, что однажды здесь попытался пробраться ниндзя‑убийца. Но полы запели, и охранники успели схватить его прямо в этой комнате. Говорят, его призрак до сих пор иногда слышно – скрип, будто кто‑то осторожно ступает по этим доскам.

Ахико испуганно ахнула, а Сара фыркнула:

– Призраков не бывает. Только плохо закреплённые половицы.

Но её взгляд на мгновение задержался на тёмном углу комнаты, и я поймала себя на мысли, что она, возможно, тоже немного верит.

Экскурсия подходила к концу. Учителя начали собирать нас, чтобы вести к автобусам, которые отвезут нас в гостиницу. Катаяма, довольный, будто только что провёл нас через секретный ход во времени, кивнул нам:

– На этом пока всё. Завтра, если будет свободное время, могу показать вам кое‑что ещё. Настоящие секреты Киото не лежат на туристических тропах.

Мы поблагодарили его, и наша маленькая группа начала распадаться. Ахико потянулась ко мне, что‑то спрашивая про расписание, а я, отвечая, краем глаза видела, как Сара медленно отворачивается и направляется назад, к хвосту колонны, где уже ждали её новые, временные спутники – Эмма, Горо, Мако.

Она уходила, не оглядываясь. Но за мгновение до того, как раствориться в толпе, она на секунду замерла, будто что‑то вспомнив, и обернулась. Не на меня. На Катаяму. И сказала, что‑то, от чего он рассмеялся.

А я просто стояла, чувствуя, как прохладный ветерок с садов Нидзё треплет концы моего шарфа и забирается под рукава кофты.

***

После долгой дороги и насыщенной экскурсии нас наконец привели в наше временное пристанище – традиционную гостиницу, рёкан. Первый вздох в вестибюле был облегчённым: воздух пах старым деревом, цитрусовой цедрой и едва уловимым ароматом сандала. Но радоваться было рано. Прежде чем показать нам комнаты, всех «стадом», как метко заметила бы Сара, загнали в столовую.

Она оказалась просторной и уютной, с низкими столиками на татами и раздвижными перегородками, украшенными силуэтами журавлей. Время уже подбиралось к вечеру, и этот приём пищи был чем‑то средним между поздним обедом и ранним ужином – кайсеки‑рёри, воплощение философской и эстетической сути японской кухни.

Я замерла на пороге, разглядывая изысканные блюда, уже расставленные на подносах. Мисо‑суп в чёрных лакированных пиалах, испускающий нежный пар. Белоснежный гохан, идеально круглый, будто выточенный из мрамора. Небольшие порции маринованных овощей, похожих на драгоценные камни. И крошечный десерт – вагаси в форме кленового листа, тончайшей работы. Это была не просто еда, а целое послание. Но сегодня мои мысли были слишком тяжёлыми, чтобы расшифровывать символы.

Мы уселись группой за длинный стол. Состав получился показательным: я, Ахико справа от меня, слева – Горо, а рядом с ним, как тень к свету, устроилась Эмма. Напротив них, будто специально выбрав позицию напротив меня, села Сара, а рядом с ней – наш неутомимый гид Катаяма.

Я украдкой наблюдала за Сарой. Она выглядела опустошённой. Вся её утренняя бравада, дымчатый макияж и наглые шутки куда‑то испарились. Лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени. Силы, похоже, хватило только на один последний выстрел – она повернулась к Эмме, томно прищурилась и сексапильно подмигнула, словно пародируя саму себя. Эмма, не ожидавшая такого в столовой при всех, слегка поперхнулась чаем.

После этого Сара просто отключилась. Она не смотрела по сторонам, не вступала в общий разговор, который вёл Катаяма, рассказывая о тонкостях кайсеки. Она просто методично, почти машинально, принялась поглощать еду. Её движения были быстрыми, жадными. Она ела так, как будто это был её первый приём пищи за день. Возможно, так оно и было. Опять не позавтракала, дура.

Моё внимание переключил голос Горо. Он наклонился ко мне, его голос был тихим, но чётким.

– По возвращении из Киото у меня будет несколько свободных от репетиторства дней, – начал он, осторожно, будто пробуя почву. – Твоё предложение ещё в силе? Насчёт портрета.

Он говорил о конкурсе. О том самом мире, где всё было просто: я – талантливая ученица, он – вдохновляющий семпай.

– О, да, конечно, семпай! – мой голос прозвучал неестественно звонко, фальшиво, как колокольчик с трещиной. Я сама вздрогнула от этой ноты.

Он уловил фальшь. В его глазах мелькнуло лёгкое недоумение, но он кивнул, принимая правила игры.

– Уже есть какие‑то конкретные идеи? Композиция, свет, настроение? – он пытался говорить на языке, который, как ему казалось, был мне близок.

Я уставилась в свой мисо‑суп, наблюдая, как на поверхности тают крошечные кружочки зелёного лука.

– Неа, – пробормотала я, ковыряя палочками рис. Он был идеальным, но на вкус – как вата.

– А. Ну. Вдохновение – дело такое… его ещё поймать надо, да? – он попытался шуткой сгладить неловкость.

– Угу. Надо, ещё как, – согласилась я, не поднимая глаз. Диалог захлёбывался, и мы оба это чувствовали. Раньше я бы засыпала его вопросами, рассказами о красках, о свете из окна кабинета кружка рисования. Теперь же каждое слово давалось с трудом. Я была вымотана – не дорогой, а этой тихой войной, что велась за этим столом без единого выстрела.

И тут краем глаза я заметила движение. Эмма. Она отложила палочки, её идеально подведённые глаза сузились. Она смотрела не на меня, а на Горо – на его профиль, склонённый в мою сторону. На его губы, растянутые в попытке улыбнуться. Её собственные губы сжались в тонкую, недовольную линию.

Она резко повернулась к Саре, которая, казалось, уже наполовину уплыла в своё голодное забытье.

– Сато, – голос Эммы прозвучал резко, как щелчок. – Ты так молчишь. Утомилась от дороги или от необходимости изображать интерес к нашим скромным беседам?

Сара медленно подняла взгляд, словно вынырнув из глубины. В её зелёных глазах не было ни злости, ни игры – только усталая пустота. Она посмотрела на Эмму, потом перевела взгляд на меня и Горо. Что‑то в её лице дрогнуло.

– От всего понемногу, Акинава, – тихо, без привычной издёвки, ответила она. Затем сделала движение, которое я знала, как свои пять пальцев: провела указательным пальцем по внутренней стороне воротника своей кофты, будто ей вдруг стало душно и жарко. Это был её жест-паразит, признак крайнего напряжения, когда не хватало слов.

«Уфф», – пронеслось у меня в голове.

Эмма, получив такой скупой и неигровой ответ, на мгновение опешила. Её план – спровоцировать Сару, втянуть её в свой флирт‑флирт на глазах у Горо – провалился. Сара была вне игры. Она была где‑то далеко, в своём собственном аду усталости и голода.

Внезапная тишина на нашем конце стола стала громкой. Даже Катаяма, увлечённо рассказывавший о ферментации овощей для цукэмоно, замолчал, почувствовав смену атмосферы.

Ахико, сидевшая рядом со мной, незаметно пододвинула ко мне свою чашку с зелёным чаем. Её тонкие пальцы едва коснулись моей руки на татами – лёгкое, почти невесомое прикосновение, полное молчаливого понимания.

Я взяла чашку, почувствовав, как гладкая керамика согревает ладони. Пар от чая смешался с паром от супа, создавая над столом лёгкую, зыбкую дымку. В этой дымке лица теряли чёткость, становясь силуэтами, тенями. Горо с его заботой, Эмма с её ревностью, Сара с её пустотой.

Мы сидели в сердце Киото, в окружении многовековой красоты и утончённой кухни, а наши души были скованы льдом, который не мог растопить даже самый горячий мисо‑суп.

***

Наконец-то, измученных дорогой, но пресыщенных новыми впечатлениями школьников впустили в их номера. Коллективный вздох облегчения прокатился по коридору рёкана. Кайф! Как же тут атмосферно!

Пахло старым деревом, циновками и едва уловимым ароматом благовоний – сандалом, что ли? Воздух был прохладнее, чем на улице, но не холодный, а именно что свежий, как в старом добром деревянном доме.

Мы оставили нашу уличную обувь в крошечной прихожей на специальной полочке и вступили на татами босиком. Пол под ногами оказался неожиданно упругим и живым. В руках мы сжимали свёртки с выданной одеждой для отдыха: мягкие хлопковые юкаты, лёгкие хаори и пару таби – тех самых белых носков с отдельным большим пальцем. Всё было безупречно чистым и пахло свежим крахмалом.

Сам номер дышал японской эстетикой до мозга костей. Пол был покрыт соломенными татами, чьи ровные стыки образовывали идеальную решётку. Мебель – минималистична: низкий столик из тёмного дерева, окружённый плоскими подушками-дзабутон, крошечный чайный уголок с электрическим чайником и железными чашками, да компактный шкафчик-тэнсу. Дверь-сёдзи вела на крошечный балкончик, за которым уже сгущались вечерние тени садика. И, конечно же, сокровище любого рёкана – три аккуратно сложенных стопочкой футона, уже ждавших нас у дальней стены. Хлопчатобумажные матрасы, тонкие одеяла и прямоугольные подушки, набитые, кажется, гречневой шелухой. Рядом с ними притаилась ещё одна дверь – в совмещённый санузел с матовой дверцей душевой кабины. Ммм, романтика. Хэх.

Позади нас за спиной наша воспитательница, Кагава-сенсей – женщина с неопределённым, но весьма привлекательным возрастом и взглядом, способным остановить тайфун, – бросила последний инструктаж:

– Девочки, вот ваш номер. Вода горячая. Завтрак в семь в главном зале. Не шумите, не бегайте по коридорам и помните, вы представляете школу. Спокойной ночи.

Дверь с лёгким стуком закрылась. Остались мы втроём.

Тишина, внезапно обрушившаяся после шума дороги и толкотни, оказалась почти осязаемой. Ахико робко закружила в центре комнаты, как бабочка в банке, озирая пространство широко раскрытыми серо-голубыми глазами. Она, кажется, свыкалась с новой реальностью, впитывая каждую деталь: текстуру дерева, игру света на матовой бумаге дверей, строгую геометрию помещения. Её восторг был настолько чистым и наивным, что у меня впервые за день кольнуло где-то под рёбрами – неловкое, но тёплое чувство. Как же мне не хотелось портить ей впечатление от первой серьёзной поездки нашим с Сарой ледяным напряжением.

Кстати, о Саре.

Она вошла последней, без лишних эмоций. Бросила свою походную сумку в угол с таким звуком, будто сбросила с плеч гирю. Облокотилась на косяк балконной двери, поджав одну ногу и скрестив руки на груди. Её поза кричала об усталости и отстранённости. Глаза были полуприкрыты, губы плотно сжаты. Она не смотрела ни на Ахико, ни на меня, ни на красоту интерьера. Казалось, она медитировала, пытаясь перестать существовать на пару минут. Усталость давала о себе знать не только тёмными кругами под глазами, но и этой животной, глубокой потребностью в покое.

А я… я не могла ничего с собой поделать. В пальцах зачесалось, в голове застучал навязчивый ритм. Я достала из рюкзака небольшой блокнот – подарок Такуми-сенсея перед отъездом. Сейчас мне отчаянно захотелось зацепить что-то, удержать этот мимолётный момент: нашу комнату, гипертрофированно тесную и уютную, с минимумом свободного пространства, и Ахико в её центре – маленькую, изумлённую. Я присела на один из дзабутонов, рядом с футоном, который был правее центрального, и запустила карандаш по бумаге.

Время текло густо, как мёд. Никто не произносил ни слова. Пора было переодеваться, готовиться ко сну. Завтра – ранний подъём.

– Я… пожалуй, лягу посерединке, между вами, да? – тихий, но твёрдый голос Ахико разрезал тишину.

Это был даже не вопрос, а тактичное, дипломатичное утверждение. Констатация факта от начинающего психолога, решившего стать живым буфером между двумя магнитными полюсами.

– Агась! – выдавила я, не отрываясь от наброска, делая ещё пару решительных штрихов, чтобы передать растерянность в её позе.

– Как хочешь, – голос Сары прозвучал хрипло.

– И ещё… я пока стесняюсь, так что… я, пожалуй, первая… – добавила Ахико, уже беря в руки свой свёрток с пижамой и туалетные принадлежности. – Сегодня в общий онсэн не пойду.

Я тоже не планировала. Мысль раздеваться при всех в этот вечер казалась пыткой. Ахико исчезла за матовой дверью ванной. Послышался тихий, ненадёжный щелчок старого замка. И затем – шёпот льющейся воды, нарушивший гробовую тишину. Этот звук стал белым шумом.

Сара неподвижно сидела на своём футоне, левом, том, что был ближе к балкону. Но её тишина была не спокойной – она была заряженной, как воздух перед грозой. И вот эта гроза грянула.

Сара, с едва заметным, но яростным раздражением – то ли от тишины, то ли от скрипа моего карандаша, то ли от громости собственных мыслей, – резко встала.

– Надо зубы почистить, а то эта тихоня на полчаса… – пробормотала она себе под нос.

Она подошла к двери ванной, негромко постучала костяшками пальцев. Ответа не последовало – только шум воды. Сара дёрнула ручку.

Дверь, к её полному изумлению, поддалась. Замок не защёлкнулся.

Мой взгляд сам собой метнулся к ней, карандаш замер в воздухе.

Что произошло дальше, я увидела, как в замедленной съёмке, через узкую щель приоткрытой двери. Клубы пара. И… прямо перед раковиной, спиной к двери, стояла полностью обнажённая Ахико. Она вытирала лицо маленьким полотенцем. Стройная спина, тонкая, почти детская талия, мягкий, нежный изгиб ягодиц. Мокрые тёмные волосы распустились на плечах. Она была так поглощена своим делом, так уверена в уединении, что даже не услышала, как дверь открылась.

Сара застыла на пороге, широко раскрыв глаза. Её лицо, секунду назад выражавшее лишь раздражение, исказилось шоком. Это был не взгляд любопытства… Это было чистое вторжение в чужую интимность, осознание которого ударило её, как током. Щёки Сары залились густым румянцем. И вместо того чтобы извиниться и тут же закрыться, её смущение, как это часто бывает с ней, вырвалось наружу в виде грубой, оборонительной агрессии.

– Чёрт! – вырвалось у неё громко, почти визгливо, и она резко, с силой захлопнула дверь, будто отшвыривая что-то обжигающее.

Из-за двери тут же донёсся испуганный, тонкий пик Ахико, звук упавшего на кафель полотенца и лёгкий звон уроненного флакончика.

Я вскочила, сердце колотясь где-то в горле.

– Сара, что случилось?!

Сара стояла, прислонившись лбом к деревянному косяку, её уши и шея горели алым. Она пыталась выдать это за вспышку гнева, но её голос предательски срывался, выдавая не злость, а паническое смущение.

– Да ничего! – рявкнула она, не оборачиваясь. – Дверь не заперта была, дура!

Но это было «ничего», из-за которого она никогда – никогда – так не смущалась. Я читала по её спине, по дрожи в её сжатых кулаках: она увидела что-то, что её потрясло до глубины души.

И тут меня пронзила странная мысль: а что, если бы это была я? Она бы тоже так среагировала? С таким же шоком, таким же грубым отторжением?

Минуту спустя дверь тихо приоткрылась, и появилась Ахико, закутанная в огромный банный халат рёкана до самого подбородка. Лицо её было малиновым от жгучего стыда, глаза упёрлись в татами.

– П-простите… – прошептала она, голос дрожал. – Я думала, щёлкнуло…

– Да ладно, фигня, – отмахнулась Сара, её тон был нарочито брутальным, но она всё ещё не могла заставить себя посмотреть на Ахико.

И с этими словами она буквально ворвалась в ванную, на этот раз громко хлопнув дверью и щёлкнув замком изнутри.

Ахико и я остались наедине в тягостном, неловком молчании. Ахико не могла поднять глаз, будто пытаясь снова стать невидимой. Во мне клокотала странная смесь – острая жалость к её смущению, дикое, нездоровое любопытство («что же именно там Сара УВИДЕЛА такого?»), и какое-то глупое, нервное веселье от абсурдности всей ситуации. Это было забавно. Только, конечно, не для них.

Я глубоко вздохнула, поймала взгляд Ахико и попыталась улыбнуться – слабо, но ободряюще.

– Ничего страшного, – сказала я тихо. – Сара просто… Сара. Бывает. Забудь.

Ахико кивнула, но её плечи всё ещё были напряжены. Она молча подошла к своему, центральному футону и начала его расстилать, делая вид, что полностью поглощена этим делом. Затем она проверила свой смартфон.

– О, Исуми написал, что сегодня они тоже пораньше спать, а завтра… – она чуть запнулась. – А завтра они проберутся ночью к нам в номер, чтобы потусить!

Вот так. Одно просто сообщение и Ахико снова витает в облаках. Мако, ты герой. Я вернулась к своему наброску и дорисовала последние штрихи, но уже без прежнего энтузиазма. В комнате витало что-то новое – не прежнее холодное напряжение, а некая заряженная неловкость, замешанная на внезапно обнажённой уязвимости.

***

Первая ночь. Бессонница.

Казалось, неважно где – дома в своей кровати или здесь, на традиционном японском матрасе на полу. Стоило голове коснуться прохладной наволочки, как мысли начинали метаться. Ахико, утомлённая впечатлениями, заснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и тихим. Она лежала между нами, как живой, дышащий барьер.

А мы с Сарой, хоть и разделённые этим барьером, лежали, отвернувшись друг от друга. Я чувствовала её присутствие, казалось, даже ткань её футона дышит иначе.

Вдруг я услышала лёгкое шуршание. Сара осторожно, медленно порылась в своей сумке в углу. Послышался тихий звон зажигалки. Через несколько секунд я, не в силах побороть любопытство, тихо перевернулась на другой бок, лицом в её сторону.

В слабом свете, пробивавшемся с улицы через сёдзи, я увидела её силуэт. Она осторожно, бесшумно приоткрыла дверь на балкон и выскользнула наружу. Через секунду в темноте вспыхнула крошечная оранжевая точка, осветив на мгновение её профиль – сжатые губы, полуприкрытые глаза.

Сигареты. Где она их только взяла? Осуждающая мысль пролетела автоматически. Общение со старшеклассниками, с Эммой… До добра не доведёт.

Но в этот момент осуждение куда-то испарилось. Осталось лишь странное, щемящее наблюдение. Я лежала в темноте и безмолвно следила за её силуэтом в рамке балконной двери. За тем, как она, ссутулившись, опиралась на перила, затягивалась, и дым, смешиваясь с ночным паром от горячих источников, медленно растворялся в холодном воздухе. Она стояла там одна, в чужом городе, отгороженная от нас не только балконной дверью, но и целой вселенной невысказанного. И я, затаив дыхание, смотрела на неё – не как на подругу, с которой в ссоре, а как на загадку, на одинокую фигуру в ночи, на ту самую Сайку, которую я когда-то «нашла в песочнице» и которую теперь, кажется, совсем не знала.

Безмолвное наблюдение. Это всё, что нам пока оставалось?