Мертвое зерно

– Можно, – сказала она и отошла, пропуская внутрь. – Заходите…

Он присел на лавку у стены, положил блокнот на колено, карандаш – на него сверху. Огляделся. В углу белёная печь с чугунком на устье, сбоку стоят, прислонённые к стене, ухват и кочерга. У окна – кухонный стол, простая клеёнка с геометрическим узором, на подоконнике три банки с вареньем и блюдце с какой-то жидкостью и дюжиной плавающих в ней мух. Рядом табурет на три ноги, шатается, но держится.

За занавеской в цветочек – большая кровать без постели и матраца, на ней, похоже, последний раз спали в прошлом веке. Сейчас на кровати стояли мешки, перевязанные шпагатом. Под кроватью – коробки, банки и всякий хлам. У ножки кухонного стола лежала ржавая консервная банка с крошками и объедками для кошки. Сама кошка промелькнула тенью и спряталась под скамейку. В углу вдоль потолка тянулась верёвка, на ней сушились выстиранные полотенца. Пол тёсаный, местами потемневший от времени, но подметён. Всё по местам, без роскоши, зато ясно, кто и чем тут живёт. Через приоткрытую дверь виднелась вторая комната с настенным ковриком с оленями, шторкой и выглядывающей из-за неё пирамидой взбитых подушек. Илья заметил на стене печи небольшую дощечку с торчащими из неё гвоздиками, на которых висели небольшие плетёные косички из кожи.

– Вы одна? – спросил Илья.

– Мамка на огороде. Лидка с подругами на речку пошла. Папа в Брянске.

– Лидка – сестра?

– Да, младшая.

– Люба, – стараясь придать голосу доверительный тон, начал Илья. – Расскажите, что вы видели в то утро? По порядку и без спешки. Детали очень важны. Во сколько вышли с отцом?

– Рано, – сказала она, посмотрела в сторону улицы. – Ещё не жарко было. Пошли пешком. Батя билет взял, диспетчер записал. Я помахала ему на взлёте. Потом пошла обратно… Я не хотела по прямой дороге, там через посёлок надо. Пока со всеми поздороваешься – язык отвалится. Решила через луг. Срезала через пшеницу.

– И?

– И… – Она вдохнула, опустила взгляд. – Шла по меже к дороге. Потом – глянь! – что-то тёмное. Раздвинула колосья, а там он. Рядом на боку его мотоцикл, коробка эта круглая, с плёнками… Я сначала даже не поняла, кто это. Потом увидела лицо… Ой, мамочки…

Девушка прижала ладонь к губам, покрутила головой. Илье показалось, что её глаза повлажнели.

– Что вы сделали потом?

– Потом… – Она запнулась, пальцы сжали край юбки. – Я искала на ключах кожаную косичку. Ну, брелок. Его не было.

Илья кивнул.

– Вы побежали к участковому?

– Сначала к библиотеке. Думала, что сперва надо Наде обо всём рассказать. Не знаю зачем. У меня башка не соображала. А там на двери записка – «Ушла на жуки». Тогда побежала к Ваське.

– Понятно. А по дороге утром, когда шли с отцом или когда возвращались – не заметили ничего странного? Людей, машины, кого-то нездешнего?

Она тут же подняла испуганный взгляд.

– Был один. У библиотеки стоял. Я его раньше не видела. У нас лица знакомые – а этот чужой. Со шрамом на верхней губе, как у кролика. Смотрел зло так. Не на меня – мимо, куда-то в сторону клуба. А потом на меня глянул, будто следил. Рубаха в клетку, серый пиджак. И походка… как будто босиком по камням – осторожная.

– Рост, возраст? – спокойно уточнил Илья.

– Выше среднего. Лет сорок с лишним, может, ближе к пятидесяти.

– Волосы?

– Тёмные.

– Кепка, шляпа?

– Не. Ничего не было. Он от библиотеки на меня шёл. Лицо такое… Думала, что сейчас меня прибьёт.

– Во сколько это было?

– Не знаю, часов нет… Ну, если самолёт в семь тридцать, то на лугу я была уже в восемь… – мысленно подсчитывала Люба. – Получается, где-то в половине девятого была у библиотеки.

– Речь слышали? Он ни с кем не говорил?

– Никого там не было. Просто прошёл мимо меня. Нездешний. Точно не зареченский.

Илья молча отметил. Карандаш чуть царапнул бумагу.

– Когда нашли Сашу, кто-то мог быть поблизости? Голоса, шаги, что-то, что зацепило взгляд?

– Тихо было. Только жаворонок щебетал. Пшеница примята местами, как будто там сидели. Но я… – Она растерянно повела плечом. – Я уже ничего толком не видела. Побежала. Страшно стало.

– Это нормально, – сказал Илья. – Вы сделали главное – добежали и сообщили.

Он поднялся, но не торопился закрывать блокнот.

– Если вспомните ещё какую мелочь – скажите мне. Мы в школе поселились.

Он перевёл взгляд на вторую комнату, кивнул на печь.

– А это что там на гвоздиках такое красивое?

Люба проследила за его взглядом, смущённо усмехнулась, махнула рукой.

– Так, баловство… Из кожи плету. Брелки такие…

– Правильно говорить «брелоки», – поправил Илья. – Можно посмотреть?

– Конечно! – Люба зарделась, ей стало неловко, что оперативник из Москвы заинтересовался такой глупостью. Она вскочила, сняла дощечку с печи, принесла Воронову. – Пересушила малость, – добавила она, ощупывая свои поделки. – Красиво получается, если вплести стёклышко цветное или красную ленточку. Девчонкам нравится, они как заколки их используют. Парни на ключи цепляют. Я дарю им, не жалко… Хотите – берите.

– Сашке-кинщику тоже подарила?

Девушка кивнула. Глаза снова стали настороженными, но в глубине мелькнуло то самое озорство – словно в глазах отражался костёр.

– Скажите, – тихо спросила она. – А его… забрали уже с поля?

– Конечно. В районном морге судмедэкспертизы он сейчас, – ответил Илья. – Всё делают по правилам. Такой порядок… Ну, до свидания. Мы рядом.

Он поблагодарил, вышел наружу. У колонки остановился, надавил рычаг – вода ударила в ковш тугой струёй. Илья сунул под струю ладонь, провёл по лицу. По главной улице ехала телега с запряжённой худой кобылой. Мужик в телогрейке и кепке, из-под которой торчал лишь большой мясистый нос и дымящийся окурок самокрутки, дёрнул вожжи и крикнул что-то невнятное. Но лошадь поняла и пошла чуть резвее.