Субцивилизация. Записки лагерного садовника

Лёня – типичный представитель современного тюремного сообщества – этой нашей субцивилизации. Таких «Лёнь» здесь едва ли не половина зоны.

Впрочем, и Лёне, и его маме, бабушке, да и папе (куда же с ним деваться, если такой?) можно искренне, от души пожелать счастья, согласия и добра.

А тот московский пацан (его Игорёк зовут), отец которого ехал вслед за ним до самой зоны, кстати, вовсе не типичный мажорик, не маменькин и не папенькин сынок. А очень даже компанейский, порядочный и в общем нормальный парень, хороший друг для тех, с кем его здесь свела судьба.

И вот, кстати, ещё одна деталь, свидетельствующая о согласии в его семье: папа поехал один, а мама, переживая не меньше, а, наверняка, гораздо больше, чем папа, осталась дома. Мужчине целесообразнее было провести такую «разведку» одному. И как настоящий муж, а не только отец, заботясь о жене и сыне, настоял, чтобы она была дома, на связи по телефону. Хороший пример, ничего не скадешь, нужный…

Эх, ребята-зэки, за эти долгие годы мне поневоле пришлось узнать о многих из вас даже больше, чем вы сами о себе знаете. Включая тех, кому за сорок. Когда и как вы научились ходить. Какое первое слово произнесли. Чем болели в детстве. Какая розовая попка у вас была, когда вас купали в ванночке… А оно мне надо? Но родственницы ваши очень хотят утолить свою боль, поведать всем, что вы, то есть мы, всё же хорошие люди. И услышать подтверждение. И я, в свою очередь, киваю, подтверждая, что вы-мы действительно хорошие, белые и пушистые. А то, что с нами произошло – это всего лишь жестокое недоразумение…

– Доцент, а доцент, ты маленьким был?

– Был…

– У тебя мама, папа был?

– Был…

И все мы их в большей или меньшей степени обманываем. Кто чуть-чуть, кто ощутимее, а кто и практически во всём. Бережём их. Не святая ложь, но ложь во благо. Ни к чему их слишком волновать правдой. И без того им досталось…

– Он очень хорошим мальчиком рос. Помогал нам дома во всём. Учился хорошо. Спортом занимался. В соревнованиях участвовал. Столько грамот, медалей у него! – рассказывала солидная дама с выраженным кавказским акцентом.

Она приехала к осуждённому парню лет тридцати из Дагестана. Но не одна. Привезла с собой смуглую девушку с большими чёрными, блестящими глазами, очень скромную. Перед свиданием у них состоялась роспись – бракосочетание.

Чтобы не мешать молодожёнам, женщина почти всё время проводила то на кухне, то в детской комнате на диване, то просто гуляя по коридору. При случае общалась с кем-нибудь из родственников.

Курилка совсем не похожа на исповедальню. И я, тем более, на исповедника. Но ей это было безразлично. Она продолжала свои рассказы:

– Так получилось, что он рос в нашей семье. Мы с мужем заменили ему родителей. Он мой родной племянник, а стал нам, как сын. Такой честный, справедливый. Мы с мужем любовались на него. Вот жениться захотел. Невесту ему привезла. Говорила – потерпите, может пораньше освободят, тогда бы и поженились. Он сказал, тут не отпускают раньше.

Я заёрзал, ожидая вопрос: «Правда ли?».

Что тут скажешь? Отпускают, но не всех подряд. Его, например, точно не отпустят.

Но тётю не интересовали ни моя осведомлённость, ни моё мнение. И очень хорошо – не пришлось ничего выдумывать. Она любила племянника, верила ему. Если он сказал, что здесь раньше срока не отпускают, значит, так оно и есть.

– Странно, конечно, что такие порядки. У него же очень хорошие характеристики. И он рассказывал, начальство им очень довольно, хвалят…

«Эхе-хе. Хвалят… Кабы не перехвалили! Не сглазили б…»

Ни тёте, ни невесте его, ни родственникам других осуждённых не показалось странным, что все мы пришли в КДС самостоятельно, по очереди, без сопровождения. А его одного привёл сотрудник в форме инспектора. И потом, по окончании свидания, его одного уведёт другой или тот же инспектор, пораньше остальных. А мы, остальные, по одному будем покидать неспешно это прибежище краткого счастья. Но самостоятельно, без сопровождения. Все будут заняты своим. И опять никто не придаст значения, а отчего к этому молодому кавказскому мужчине такое «особое» отношение. Даже тётя, если и обратит внимание, то сочтёт за знак уважения: и встречают, и провожают…

А всё дело в том, что парень отбывал на то время наказание не просто в зоне строгого режима, а ещё и на строгих условиях отбывания, то есть в изолированном отряде СУС. Причём совсем недавно был переведён туда из БУРа!

БУР – это устаревшее название объекта, именуемого так ещё с гулаговских времён: сокращённое от «бригада усиленного режима» или «барак усиленного режима». Его также называют крышей или крыткой. По сути, это тюрьма в тюрьме. Внутренняя тюрьма для самых злостных нарушителей. Туда выдворяют минимум на полгода, а чаще на годы. Сейчас он носит название ПКТ (помещение камерного типа).

Вот тебе и «начальство хвалит», и «хорошие характеристики»!

– Помогаем ему. И деньги посылаем. Вот передачи привезли. Восемьдесят килограммов! Говорит, это на четыре фамилии надо передать. А куда деваться? Рассказывал, зарплату не платят, кормят плохо. Как-нибудь уж проживём. дождёмся…

«Да уж. Действительно несправедливо. Обычно тем, кто ни дня не работал, зарплаты-то должны побольше платить, и кормить по ресторанному меню. Эх, тётя, знали бы вы всю горькую правду… Мурчит-блатует ваш племянник. За ваш счёт…».

– Хотя иногда тоже ему высказываю. Вот, как в этот раз. Велел привезти пятнадцать блоков сигарет! А они сейчас так дорого стоят. Я ему говорю: «Ты же не куришь! Зачем тебе сигареты?». А он: " Ты не понимаешь, это на общее». Я ему: «Какое общее? Я на трёх работах надрываюсь. Муж тоже…". Он: " Надо сделать. Я потом отдам. Это тюрьма. Здесь так принято». Что за порядки? Я и правда, ничего не понимаю…».

«Вот-вот. И я о том же. Не понимаете ничего. И это, наверное, для Вас же лучше».

– Скорее бы вышел. Он же такой добрый всегда был. Но горячий. По молодости в драку ввязался. Не рассчитал. В итоге человек в больнице скончался. Он правоту отстаивал всегда, за друзей – горой!

Несмотря на акцент, женщина очень хорошо владела русским языком. Угадывалось в ней что-то знающее себе цену. Явно образованная, с манерами интеллигентными, можно сказать – светскими, тактична и деликатна.

– Ещё одного не пойму. В тюрьме он изменился сильно. Стал верующим. Это хорошо, конечно. С одной стороны. Но у него это стало уж слишком…

Она не смогла подобрать слова подходящего, чтобы и не осуждающе выглядело, но способно было выразить её недоумение по поводу чрезмерного соблюдения племянником религиозных обрядов.

– Мы, конечно, с Кавказа. Из Дагестана. У нас веру чтут. И молодёжь, и дети. Но в нашей семье это всё как-то не было принято. Уважение, понятно, соблюдали, но всё же… Мой муж – врач, хирург. Я тоже медицинский работник.

«А! Теперь кое-что понятно».

– И он на свободе, дома, тоже к этому не стремился. А здесь, что ни разговор, всё на одно сводит. И от нас начинает требовать. Как бы проповедовать нам. Просто не узнаю его.

Примечания