- -
- 100%
- +
Благодарно кивнув, старик поднялся с кресла и, тихонько шаркая по полу, подошел к письменному столу. На нем всегда лежали сотни исписанных бумаг, хранивших бесчисленное множество сказочных историй. В комнату зашла Франческа с подносом, на котором стояли до блеска начищенный серебряный чайник и три фарфоровые чашечки. Она поставила поднос на тумбочку и обратилась ко мне: «Мы с Мэри пойдем на рынок. Что-нибудь нужно купить?»
– Да, – подтвердил я, написав на листке список лекарств, и протянул ей. – Купите, пожалуйста, вот эти лекарства. Каждое из них необходимо принимать три раза в день. И прошу вас, проследите, чтобы Жан-Луи не забывал об этом.
Франческа взяла листок у меня из рук, но не сказала ни слова – она всегда была немногословна. На пороге комнаты в осеннем пальто и бардовом берете стояла Мэри. Франческа взяла дочь за руку и вместе с ней вышла из квартиры.
Жан-Луи продолжал рыться в бумагах, а Антонио сидел и пил чай маленькими глоточками. Я обвел комнату взглядом, тяжело вздохнул и решил, что пора бежать.
– Жан-Луи, прошу прощения, но нужно спешить. Пациенты ждут.
Старик повернулся ко мне, тщетно пытаясь разгладить несколько измятых листов, что он держал в руках.
– Майкл, не могли бы вы уделить мне еще несколько минут? Я хочу кое-что вам прочесть. Думаю, Антонио тоже будет интересно.
– Конечно, – коротко ответил я и взглянул на Антонио.
Наши взгляды на мгновение встретились, но он поспешил отвернуться.
– Поначалу я думал отправить это стихотворение в какую-нибудь газетенку, но потом решил этого не делать. Я не поэт, да и написано оно достаточно коряво и просто, – старик засмеялся и тут же закашлялся.
Буду честен: стихотворение мне понравилось. Да, кто-то наверняка скажет, что оно плохое и слабое, кто-то начнет тыкать в количество слогов в строчке или ритм, а кто-то будет кричать о глагольных рифмах, но ведь в действительности все это не важно. На мой взгляд, люди капризны. Они пытаются систематизировать поэзию, не созданную для этого. Самое главное здесь – сама мысль и то, что идет она от чистого сердца, а не от разума, стремящегося навести везде свои порядки.
Я попросил Жан-Луи дать мне переписать его стихотворение. И теперь с большим удовольствием могу добавить его в свой дневник.
Почему, если крылья даны нам с небес,
Их тиранам за деньги готовы отдать?
Почему, когда осенью плачет наш лес,
Кровь его мы бросаем на водную гладь?
Мы терзаем себя и терзаем других,
Не пытаясь спасти, лишь жалея себя.
А в сплетении судеб, как время, густых
Мы боимся во благо коснуться огня.
Если смертью возможно спасти целый мир,
Значит, стоит рискнуть, значит, нужно идти.
И под грустную музыку сказочных лир
Все же стоит упасть нам в объятия тьмы.
Ради жизни и света на этой земле
Свою душу и сердце навеки отдать,
Чтобы солнце спешило на смену луне,
Чтоб хотелось о счастье на крыше мечтать.
Прочитав стихотворение, Жан-Луи хотел услышать наше с Антонио мнение. Я честно сказал, что оно мне понравилось. Старик обрадовался, и на его лице засияла улыбка.
– Антонио, а что ты скажешь? – поинтересовался Жан-Луи у моего соседа.
– Мне тоже очень понравилось, но я никогда не мог предположить, что ты возьмешься за поэзию.
– И такое бывает, – констатировал Жан-Луи. – Спасибо, мой друг. И вам большое спасибо, Майкл. Извините, что задержал.
– Это того стоило, – заверил я старика и пожал ему руку.
Когда я спустился на первый этаж и услышал музыку, раздающуюся из квартиры Лилит, то подумал о том, что я не в силах помочь Жан-Луи. Я действительно могу залечить рану, но только на теле. А чтобы вылечить душу, на земле нет ни одного лекарства. Вопрос здесь состоит в том, захочет ли сам человек, чтобы его рана затянулась, и сможет ли он простить себя и других.
С улицы раздались гудки автомобиля. Я выглянул в окно и увидел молодого парня в белом халате, стоявшего возле больничной машины. Они наверняка разбудили соседей, но я сам виноват: не назвал номер квартиры. Открыв окно, я высунулся по пояс и пальцами показал нужный номер. Парень постучал в боковое стекло машины, и из нее вылез его напарник. Из багажника они достали носилки и, больше не обращая на меня никакого внимания, ринулись в дом. Мне было не по себе. Пока Антонио читал запись из дневника Майкла Лоурена, я будто сам оказался там, а теперь резко вернулся назад. Антонио закрыл тетрадь и протянул мне:
– Прошу вас, доктор, оставьте ее у себя.
– Спасибо. Простите, Антонио, пора ехать.
– Конечно, – только и сказал он, скрывшись за дверью кухни вместе с початой бутылкой виски.
Странно. Хоть в дневнике Майкла почти ничего и не говорилось про Антонио, однако я почувствовал, насколько молодым он был тогда и кем стал теперь, а ведь прошло всего несколько лет.
В квартиру влетели двое санитаров. Мы аккуратно уложили тело Жан-Луи на носилки и спустили его вниз. Когда я придерживал входную дверь в подъезд, чтобы они могли спокойно пройти, то услышал грустную мелодию, доносящуюся из квартиры Лилит, о которой писал Майкл.
С тех пор как я приехал в этот город, меня окружает множество событий, что так или иначе связаны непосредственно со мной, но я никак не могу понять почему.
Прощай
– Кто я, по-твоему? Добро или зло? – спросил я, прекрасно зная ответ.
– Ты ни то ни другое. Ты тот, кого не должно существовать в обществе, где все хорошо. Ты порождение этого мира и сочетаешь в себе многие качества, но одно из них самое важное. Если быть честным, то мне очень жаль, что такая судьба выпала именно тебе. Хотя вроде бы мы уже говорили об этом.
– Да, говорили. Тебе не кажется, что в последнее время мы слишком часто разговариваем на философские темы?
– А разве ты приходишь сюда не для этого?
– Пожалуй. К сожалению, с каждым днем я стараюсь копнуть как можно глубже и понять как можно больше. И все для того, чтобы найти оправдание самому себе. Давай поговорим о чем-нибудь другом.
– Давай. О чем пожелаешь.
– Лучше расскажи, как ты поживаешь, а самое главное, что нового родилось в твоей голове?
– Ничего. Я больше ничего не могу придумать. Пытался. Множество раз садился за стол, клал перед собой лист бумаги, а в итоге он оставался белым. Я не только не могу ничего придумать, но некоторые вещи даже вспоминаю с огромным трудом. И все, что мне осталось, – это наблюдать за людьми через окно. У каждого из них своя жизнь, своя судьба. Они хоть еще и не подозревают, но многим предстоит встретиться друг с другом, а кому-то предначертано встретиться с тобой.
– Я был бы рад остановиться, но не могу. Иногда, чтобы больше не испытывать боль, мне хочется бросить все и уехать туда, где нет ни одной живой души.
– В таком случае намного проще покончить с собой. Или ты все еще надеешься попасть в рай?
– В рай не хочу и в ад не хочу. Я хочу туда, где тихо.
– Я думаю, что для тебя так все и будет. Невозможно вечно страдать или быть счастливым, иначе просто не с чем будет сравнивать. Счастье с горем потеряют свои цвета, а тогда какой в них вообще смысл, если нельзя определить разницу?
– И снова мы вернулись к философии.
В комнате воцарилась тишина. Слабый свет с улицы стелился по полу серебристым ковром, а ледяной ветер, ударяясь об окно, продолжал скользить вдоль дома. Я стоял возле окна и смотрел на огромную луну, висевшую над городом.
– Что-то давно не было дождя, – задумчиво сказал я.
– Скоро его будет так много, что, скорее всего, придется путешествовать по улицам на лодках! – воскликнул старик и рассмеялся.
– Ну конечно! Ты еще скажи, что кто-то будет летать на воздушных шарах, чтобы добраться до работы.
– Вполне возможно. Почему нет? Зря ты настроен столь категорично. По-моему, ты вообще перестал верить во что-либо, кроме того, что вынужден делать. Я обещаю: завтра пойдет дождь! Ты мне веришь?
– Тебе верю, а вот дождю не очень.
– Ничего. Завтра поймешь, что я был прав. Кстати, ты придешь в среду?
– В эту среду?
– Именно так. Потому что я не знаю, когда мы сможем встретиться в следующий раз, да и встретимся ли вообще.
– Ты же сам говоришь, что для этого нужно просто верить.
– Наконец-то ты понял.
Я прекрасно знал, что он сейчас улыбается, так как смог донести до меня то, что для него было так же просто, как факт прихода весны после долгой зимы. Я услышал шорох и обернулся: старик встал с кровати и подошел к столу. Что он пытается найти в такой темноте? Хотя он, конечно, знает каждый сантиметр своей квартиры, и ему не нужен свет лампы, чтобы найти необходимое.
Я вновь посмотрел на небо. Одна из звезд оторвалась от небосклона и стремительно падала вниз, чтобы через несколько мгновений потухнуть и исчезнуть навсегда. Загадывать мне было нечего, поэтому я просто проводил ее взглядом. Старик подошел ко мне и положил руку на плечо.
– Тебе пора идти. Я буду ждать тебя в среду. – Зная, что конец близок, он не хотел, чтобы я был здесь в этот момент.
– Я обязательно приду, не волнуйся.
Перед уходом я успел увидеть, как он засунул в карман своего халата запечатанный конверт и снова лег в кровать.
– До встречи, мой друг.
– Прощай, Жан-Луи.
Переплетение судеб
Как только автомобиль остановился у черного входа, из дверей больницы выскочили двое санитаров. Одетые с ног до головы в белую форму, они были почти неотличимы друг от друга. Четко зная свое дело, мужчины подбежали к машине, достали носилки с телом Жан-Луи и вновь скрылись в здании. Я попрощался с бригадой скорой помощи и покинул теплый салон. Стоило двери захлопнуться, как двигатель тут же взревел и умчал машину по следующему вызову. Воспользовавшись моментом, я решил немного подышать свежим воздухом. Вот и рассвет. Яркое солнце только-только начинало подниматься из-за горизонта, заливая огненными красками небо. Я достал из кармана пачку сигарет и закурил. Немного переведу дыхание и примусь за дело. Осень сегодня ощущалась как-то по-особенному. Ветер пробирал насквозь, а вся территория больницы была усыпана золотыми и бордовыми листьями, пропитавшимися ночной влагой. Деревья скинули с себя летние одеяния, и только у некоторых из них на самой макушке болталось несколько листков, все еще сопротивлявшихся безудержному ходу времени.
Почему так рано и быстро лето решило умереть, уступив дорогу осени? Это очень обидно, но тут уж ничего не поделаешь. Затягиваясь в очередной раз, я прислушался к размеренному треску прогорающей в руке сигареты, поднял голову и тонкой струйкой выпустил дым из легких. Снова вскрытие. Пусть я и узнал о Жан-Луи только сегодня утром и большую часть – из дневника, но в этот раз определенно будет намного труднее, поскольку Жан-Луи больше не был для меня рядовым пациентом, чье имя я мог прочитать в карте.
Сейчас, держа в руках скальпель и стоя возле остывающего тела, я буду представлять, каким он был раньше. Представлю, как он читал стихотворение Майклу и Антонио, как сожалел о том, что навсегда предстоит расстаться со своей дочерью. Разрезая плоть, я буду видеть его глаза. Именно те глаза, что взглянули на меня за секунду до смерти.
Выкинув бычок в стоящую рядом урну, я еще раз огляделся вокруг, глубоко втянул носом осенний воздух и зашел в больницу. Миновав узкий коридор, я очутился в главном холле, где, как всегда, за стойкой сидела дежурная медсестра. Сегодня это была дама пятидесяти лет по имени Фрок Кёллер. Вероятно, я покажусь грубым, но не могу не отметить, что она была настолько большой, что каждый раз, когда ее видел, я удивлялся, почему стул до сих пор не развалился на части. Давно я не встречал людей, которым так не подходило их имя. Дело в том, что «фрок» означает «маленькая леди», и это звучит как насмешка над медсестрой. И конечно же, многие в больнице называли ее просто Лягушкой, считая, что именно так переводится ее имя с английского языка, хотя она была чистокровной немкой.
– Доброе утро, фрау Кёллер, – поприветствовал ее я. – Не правда ли, сегодня чудесное утро?
Она оторвалась от газеты и посмотрела на меня с нескрываемым презрением. Ее очки расположились на самом кончике носа, а губы были накрашены слишком яркой красной помадой.
– Неправда, – ответила она и снова вернулась к изучению статьи на второй полосе.
– Почему? – не унимался я. – У вас все в порядке? Может быть, вам нужна моя помощь?
С невозмутимым видом она положила газету на стол, сняла очки с орлиного носа и встала со стула. Наши лица оказались совсем рядом, отчего у меня промелькнула мысль, что не стоило вообще с ней разговаривать.
– Доктор Брис, давайте вы отстанете от меня со своими идиотскими вопросами и спокойно пойдете туда, куда шли? Если же вам тоскливо и не с кем поговорить, то в морге полно трупов, которым не хватает приятных собеседников.
– Хорошего дня, будьте аккуратны со стулом, – сказал я, улыбнувшись настолько искренне, насколько мог себе позволить.
Она не сдвинулась с места и провожала меня взглядом до тех пор, пока я не завернул за угол. Все-таки она действительно скорее напоминает лягушку, чем маленькую леди. Когда я понял, что нахожусь вне досягаемости ее сурового взгляда, то почувствовал облегчение – жаль, ненадолго.
– Доктор Брис! – раздался из-за спины громкий голос главврача Энрике Морано.
Что мне сегодня так везет на такие встречи? Он наверняка уже был в курсе того, что я вызвал машину за телом, так как в маленькой больнице новости разносятся быстрее, чем в женском общежитии. Однако я почти уверен, что даже при таких обстоятельствах его нисколько не удовлетворяет факт моего опоздания.
– Я слышал о том, что чуть более часа назад вы вызвали машину. Только ответьте мне на один вопрос: почему вы сами не поехали в больницу, а решили ее дожидаться? Я ведь просил вас приехать к пяти часам.
– Дело в том, что умер мой сосед – Жан-Луи. Поэтому его племянница…
– Жан-Луи? – удивился Морано. – Это огромная потеря для всех нас.
– Вы были с ним знакомы?
– Да, в какой-то мере мы действительно были знакомы. Его знает практически весь город. Ладно. – Морано несколько раз постучал по полу лакированными ботинками. – Проведите вскрытие, отдохните пару часов, а затем заступайте на дежурство.
Он похлопал меня по плечу и пошел дальше по коридору. Удивительный человек. То он кажется сволочью, то совсем наоборот. Именно благодаря его приглашению я приехал работать сюда. Помню, как обнаружил на пороге родительского дома запечатанный конверт, на котором в строке отправителя был указан только адрес больницы. Не имея ни малейшего представления о содержимом, я сразу же вскрыл конверт и извлек из него аккуратно сложенный пополам плотный лист бумаги. Ознакомившись с текстом, я был сильно удивлен, так как никогда прежде не слышал ни о Морано, ни о ком-либо из других сотрудников больницы. Поначалу я даже не воспринял приглашение всерьез, но затем, все хорошенько обдумав, решил рискнуть, ведь зарплату предлагали на порядок выше, чем я получал в родном городе. Когда я впервые оказался в кабинете Морано, то увидел его сидящим в большом кожаном кресле за дубовым лакированным столом. Его халат висел на вешалке, а сам он был одет в строгий темно-синий костюм в полоску. Мое появление заставило Морано отвлечься от бумаг: «Вы по какому вопросу, молодой человек?» Когда я представился и сказал, что приехал на собеседование, Морано смерил меня взглядом, подозрительно хмыкнул и откинулся на спинку кресла. На протяжении всего нашего разговора он ритмично стучал пальцами по столу, чем меня, конечно, нервировал, но я старался не подавать виду. До последнего момента у меня не было никаких предположений относительно того, какое решение примет Морано. И если бы он, поблагодарив меня за приезд, сказал, что больница не нуждается в новых врачах, я бы ни капельки не удивился. Но вместо этого он улыбнулся и коротко сказал: «Вы приняты».
Поддавшись воспоминаниям, я не заметил, как добрался до раздевалки для врачей. Здесь, как обычно, никого не было. Из двух лампочек горела только одна, и поэтому в помещении царил полумрак. Не позволяя себе ни на что отвлекаться, я быстро переоделся и пошел в морг. Светлый первый этаж больницы от мрачного морга отделяли только два лестничных пролета. С каждой ступенькой становилось все холоднее и все сильнее чувствовалась безысходность, скрываемая за толстыми кирпичными стенами. Я ощутил, как на лбу у меня выступил холодный пот, а по телу пробежала легкая дрожь. Раньше со мной никогда такого не было.
Добравшись до цели, я открыл дверь, и в лицо ударила волна холода с запахом формалина. Рука начала искать выключатель, но это было лишним, поскольку санитары оставили свет включенным. Это не сразу дошло до меня, поскольку мне определенно становилось хуже. Мир казался нереальным, а я был единственным зрителем в огромном пустом зале. И вот я стою на пороге морга. Представшая передо мной картина поразила меня до глубины души. Я увидел ровно то, что видел вчера. В помещении лежало три тела – старика Жан-Луи, Чарльза Берингема, которого здесь не должно было быть, и молодой девушки.
– Что за чертовщина? Как это возможно? – спросил я неизвестно у кого и зажмурился.
Мне нужно было успокоиться и унять дрожь: «Все хорошо, все в порядке. Мне только показалось».
Я открыл глаза и увидел, что возле тела Чарльза стоит врач, который вскрывает его грудную клетку. Я застыл на месте, не имея возможности пошевелиться. Дыхание участилось, а сердце колотилось так сильно, что казалось, будто оно сейчас вырвется из груди и упадет на холодный кафельный пол, чтобы сделать еще несколько ударов и превратиться в прах. Не знаю, как долго я простоял неподвижно, но в какой-то момент врач обернулся, и я увидел самого себя. Да! Я увидел себя, проводящего вскрытие Чарльза Берингема день назад.
Вчера все было точно так же, и тело Жан-Луи находилось в морге, но я не знал, кто он, поэтому не обратил на него ни малейшего внимания. Если бы я только знал, если бы я мог вернуться назад. Вчера я видел часть будущего, а сейчас передо мной возникло прошлое. Но девушка… Кто она? Ее лицо было скрыто волосами.
Я стоял и смотрел в глаза самому себе. Все замерло. На долю секунды мне показалось, что времени больше нет – оно просто исчезло.
Чарльз Берингем, преодолевая трупное окоченение, повернул ко мне голову и произнес: «Что с тобой, Саймон? Ты побледнел».
Что со мной? Я закрыл руками уши и съехал по стене на пол. Гул нарастал. С большим трудом мне удалось слегка приподнять голову, чтобы посмотреть на происходящее. В глазах поплыло, и все, что я смог увидеть, – это улыбающееся лицо мертвого Чарльза, который и не думал отворачиваться. Я отключился.
Даже находясь без сознания, я ощущал дрожь в теле и знал, что Чарльз продолжает смотреть на меня. Это невозможно, но я действительно все это чувствовал.
– Саймон, Саймон, очнись, – раздался голос где-то рядом со мной.
Я открыл глаза. Передо мной на корточках, держа в руках нашатырный спирт, сидел Владимир Волков.
– Саймон, ты меня слышишь?
– Да, – с большим трудом удалось мне произнести. – Помоги мне сесть.
– Давай, я лучше помогу тебе добраться наверх, а там уже ляжешь на диван.
Легким движением он поднял меня с пола и потащил к выходу. Я пытался помочь ему, но ноги не слушались. С большим трудом мы все-таки преодолели лестницу и медленно пошли по коридору.
– Доброе утро, доктор Брис! Не правда ли, сегодня чудесное утро? – услышал я голос и смех Фрок Кёллер.
– Заткнись, жаба, – грозно ответил ей Волков.
– Что? Да как вы смеете?
– Я не буду повторять три раза, чтобы ты поняла. Поэтому лучше услышь меня сейчас. Заткни свою пасть и читай газету!
Не знаю, что было потом, но мне показалось, будто бы она вскочила со своего места и куда-то побежала. Возможно, к Морано, чтобы пожаловаться на поведение Волкова. Я даже не мог поднять голову, чтобы посмотреть, где мы. Волков дотащил меня до какого-то дивана, и я упал как мешок с мукой.
– Что с тобой случилось-то, Саймон? Крови испугался? – спросил Волков, подкладывая мне под голову подушку.
– Я… нет. Я… я видел Чарли, – речь путалась, хотя в голове звучала более убедительно.
– Спасибо, все понятно. Очень доходчиво объяснил. Сейчас тебе надо поспать, а я все сделаю. Я слышал о Жан-Луи, так что не волнуйся. Вскрытие проведу в лучшем виде.
Он осмотрел меня и сделал какой-то укол. Я все еще не мог прийти в себя и собраться с мыслями. Чувство полного истощения не отступало, а, наоборот, поглощало все больше и больше. Но даже при этом раскладе спать не хотелось. Я чувствовал себя будто одноклеточное, барахтающееся в жидкости. Еще несколько минут Владимир побыл со мной, а затем громко позвал медсестру, но та не отозвалась.
– Вот скотина твердокостная, – вздохнув, произнес он и ушел.
Постепенно я погрузился в легкую дремоту, напоминавшую ощущение, когда находишься под водой с закрытыми глазами. Контролировать себя не получалось, меня окружали непонятные звуки, а в кабинете было настолько душно, что казалось: еще секунда, и я сварюсь. Когда я в детстве не мог уснуть, мама сидела рядом до самого утра и рассказывала невероятные истории о путешествиях по сказочным землям. У меня была одна любимая сказка о том, как мальчик вместе со своей сестрой отправился в таинственный мир под кроватью, чтобы побороть свои страхи. Эта сказка придавала мне сил, и я до сих пор частенько вспоминаю ее. Автора книги звали… Жан-Луи.
Я вскочил с дивана как ни в чем не бывало. Тело было полностью подвластно разуму, гул и слабость прошли. Неужели автор моей любимой детской книги жил совсем рядом, а я не знал этого? Неужели именно он умер сегодня ночью и я не смог его спасти?
Я выскочил из кабинета и быстрым шагом направился к моргу. Фрок Кёллер на посту не было – видимо, она так сюда и не вернулась. На больших круглых часах, висевших над местом дежурной медсестры, было восемь тридцать пять утра.
На момент моего появления Волков уже закончил вскрытие и мыл руки. В морге было только одно тело – Жан-Луи. Увидев меня, Владимир улыбнулся.
– Привет, соня. Как себя чувствуешь?
– Намного лучше, спасибо. А здесь больше никого не было? – осторожно спросил я.
– В каком смысле? Кого ты еще ожидал увидеть? – Он удивленно обвел взглядом пустое помещение.
– Я имею в виду тело. Кроме Жан-Луи больше никого?
– К счастью, никого. А почему ты спрашиваешь?
– Если я тебе скажу, ты посчитаешь, что я псих.
– Прекрати. Врачам можно доверять.
– Когда я сегодня зашел в морг, то увидел три тела: Жан-Луи, Чарльза Берингема, вскрытие которого я проводил вчера, и молодой девушки. Потом мне показалось, будто бы я вижу самого себя и что Чарльз говорит со мной.
Вытирая руки, Волков очень внимательно слушал мой бред. Не говоря ни слова, он отбросил полотенце, подошел ко мне и взял за запястье, чтобы измерить пульс.
– Ты сегодня таблетки какие-нибудь принимал?
– Да, обезболивающие. Очень сильно болела голова.
– Наверняка принял не одну таблетку, а потом еще и выпил. Просто от тебя несет, как от бутылки виски.
Он был прав. Странно, что Морано и Кёллер ничего не почувствовали. Хотя, как я слышал, у Морано были большие проблемы с обонянием.
– До этого я спал несколько часов, а вечером напился так, что ничего не помню.
– И после этого ты удивляешься, почему тебе стало так плохо?
– Но это было настолько реально!
– Не сомневаюсь. Давай тут все закончим и пойдем выпьем чаю или кофе, – сказал Волков и подошел к маленькому письменному столу.
– Так что показало вскрытие?
Он оглянулся и покачал головой.
– Здесь и без вскрытия все было понятно. Он был стар, Саймон. Его время пришло.
Пока Волков заполнял заключение о смерти, я подошел к телу Жан-Луи и приподнял простыню, которой он был накрыт. Его лицо казалось более молодым, чем несколько часов назад. Часть морщин разгладилась, а губы расплылись в довольной улыбке. В такие мгновения может показаться, что смерть не так уж и страшна, но, к сожалению, нельзя говорить об этом наверняка.
– Знаешь, я понял, что вырос на его книгах, – обратился я к Волкову. – Пока пытался уснуть, вспомнил одну из сказок, которые читала мне мама. Ее автором был Жан-Луи. Почему я раньше этого не знал? Почему я не понял этого, когда Антонио рассказывал мне о старике?
– Такое бывает достаточно часто: вроде бы все очевидно, но ты не замечаешь или не хочешь замечать. – Волков отложил в сторону бумаги. – Я закончил. Пойдем наверх, у меня есть отличный чай.