Советско-Вьетнамский роман

Глава 20.

Философские беседы полковника Рузаева об Апокалипсисе

Мне нужно действовать.

Я каждый день

бессмертным сделать бы желал,

Как тень

великого героя.

И понять

я не могу, что значит отдыхать.

Михаил Лермонтов

Ярость полковника Хантера не знала границ. Он, командир полка стратегической авиации Соединенных Штатов, шаг за шагом терял свое незыблемое преимущество в небе. Одна операция, конечно, прошла успешно, но и она не обошлась без потерь. Ракетчики, противостоявшие американцам, на ходу перестраивались и готовили все новые и новые сюрпризы.

Дошло до того, что новейшие высотные стратегические бомбардировщики уже не могли летать на высоте. Там, где позволяла местность, им приходилось снижаться и идти возле земли. И если «Фантом» на бреющем полете выглядел даже красиво, то стратегический гигант представлял собой жалкое зрелище. Хантер, посмотрев на выполнение такой миссии, только плюнул в ярости. Он поклялся, что сам никогда не опустится до подобного стиля пилотирования. Поэтому, когда его вызвал генерал Форд, он обрадовался возможности что-то предпринять.

На этом совещании битых стало больше. Присутствовали пострадавшие от русских Хантер и Уилсон. В углу сидел мрачный Макмиллан. Присутствовали командиры пехотных полков Каупер и Ланс. По их свирепым взглядам в сторону авиации Хантер понял, что в пехоте тоже далеко не все в порядке.

– Господа! – начал Форд. – Центральное разведывательное управление попросило меня о помощи…

Полковник Уилсон скривил губы, подавив усмешку. Могущественное ЦРУ никогда никого ни о чем не просило, а лишь приказывало. Это управление имело влияние непосредственно на президента.

«Это конец. Дальше некуда, – пронеслось в голове Хантера. – Если уж ЦРУ просит, значит, дело плохо».

– Для выработки тактики борьбы с ЗРК управление исчерпало все возможности. Разведывательных данных не хватает. Вверенная агентура не может добраться до советских военных советников, слишком хорошо их охраняют. Поэтому я собрал здесь представителей авиации и пехоты с целью обсудить план операции. Необходим захват комплекса.

– Ого! – Уилсон покачал головой.

– Необходимы совместные действия по уже опробованному нами сценарию. Полковник Уилсон проведет отвлекающий маневр и ликвидирует основное охранение. Полковник Хантер обеспечит прикрытие. А вам, господа, предстоит самая сложная задача, – Форд кивнул пехотным командирам, – силами десанта в количестве батальона захватить один из комплексов.

План операции разрабатывали долго и тщательно. И все же, когда полковник Хантер покидал совещание, у него в душе шевелились сомнения. Возможно, они что-то не учли, и эта мелочь могла сыграть роковую роль в судьбе их замысла. Но полковник Хантер был старым волком, прошедшим не одну войну. Он знал, что в бою выполняется замысел только одного полководца, а замечательные планы другого так и остаются планами. В голове. Если голова полководца не покидает плечи.

На этот раз совещание вьетнамских сил ПВО проводили советские офицеры, в военной миссии. Из самих вьетнамцев пригласили только полковника Тхи Лана.

Возглавил совещание Шульц. Его сменили вновь прибывшие – командир дивизиона подполковник Сорокин и стреляющий майор Гора. Их дивизион уже был развернут, но еще не вступил в строй, ожидая прибытия советского персонала. Сюда же явился Кашечкин, которого Шульц временно передавал под командование Сорокина. Прибыл также и Рузаев, не совсем оправившийся от контузии.

– Здравствуйте, Георгий Семенович, – Шульц подвел смущенного Кашечкина к Рузаеву, – Вот, привез вашего подчиненного.

Увидев Кашечкина, Рузаев крепко пожал ему руку.

– Ну, как дела, парень? Снова в строй?

– Дела хорошо. Выздоровел уже. А как вы?

– Да вот, сам знаешь, причесали-таки нас американцы. Хотя семь сбитых самолетов на одного контуженого полковника – неплохое соотношение.

– И все-таки покидать боевой пост, даже по причине болезни, совершенно недопустимо, товарищ лейтенант, – покачал головой Шульц.

– Совещание скоро? – спросил Рузаев.

– Сейчас начнем.

– А банкет будет?

– Банкета не будет. Будет просто обед.

– И водки не будет? – хитро усмехнулся Рузаев. – Что же народ с пустыми руками сюда едет?

– Не заработали еще. Вот устроим показательный разгром американцам, тогда и будем водку пить.

– Значит, скоро, – кивнул Рузаев. – Потерплю.

– Товарищи, начинаем! – Шульц оборвал разговоры и занял свое место во главе стола. – Полковник Рузаев, доложите.

Рузаев встал.

– Американская авиация в последнее время понесла колоссальные потери от огня зенитно-ракетных комплексов и наземных средств ПВО. Чтобы снизить потери, американцы начали применять новую тактику использования активных помех. Разведывательный самолет летает вне зоны действия установки и осуществляет мощную шумовую подсветку. Станция ослеплена, а сбить источник помех не может. В это время под прикрытием шума начинает действовать штурмовая авиация, которая наносит удар по цели. Просто, но эффективно. Целью были мы. Из-за помех подлет «Фантомов» пропустили. Результат налицо. И на голову тоже.

Рузаев дотронулся до повязки.

– Каковы ваши соображения?

– Маскировка. Вьетнамские товарищи, – он кивнул на Дао Тхи Лан, – мастера маскировки. Нужно еще лучше маскироваться, и быстрее менять позицию.

– Излучение выдает локатор, – заметил Сорокин.

– Да, конечно. Поэтому если станция ослеплена, ее надо выключать, а мы этого не сделали. Если ослеплен – замри и спрячься. С воздуха в джунглях не найдут. Это тоже элемент маскировки.

– Товарищ Дао Тхи Лан, передайте в дивизионы, чтобы изыскали дополнительные средства маскировки, – кивнул Шульц.

– Когда американцы знают, что они прикрыты, они наглеют. Этим надо пользоваться, – добавил Рузаев.

Обмениваясь мыслями, на ходу, они вырабатывали новую тактику и тут же разыгрывали ее на планшете, переставляя по расчерченному кругами бумажному листу маленькие пластмассовые фигурки самолетиков. Тут же полковнику Тхи Лану показывали, как нужно готовить позицию и маскировать ее. Тхи Лан хитро улыбался и отвечал, что если надо, они зароют все установки в землю и их никто не найдет, даже сами советские товарищи.

– Значит, так, – подытожил Шульц. – Товарищ Рузаев пока отдыхает до полного выздоровления и до восстановления комплекса. Вновь прибывший товарищ Семен Степанович Сорокин осуществляет командование дивизионом. Стреляющим – майор Гора. Лейтенант Кашечкин временно поступает в распоряжение подполковника Сорокина. Вы, Дао Тхи Лан, обеспечиваете запасные позиции и перебазирование. Вопросы есть?

– Есть, – снова выступил Рузаев. – Неплохо было бы допросить какого-нибудь пленного пилота и послать наблюдателя, чтобы визуально оценил действия американской авиации.

– Да, конечно, – согласился Шульц, – но у нас нет свободных офицеров, а все пленные летчики уже отправлены.

– Я мог бы сам пойти в разведку наблюдателем.

– А как ваше самочувствие? – спросил Шульц.

– Отлично. Для такой простой прогулки, как наблюдение, вполне годен.

– Добро, – кивнул Шульц. – Товарищи офицеры, разъезжаемся по местам. Общее командование операцией оставляю за собой. Товарищ Рузаев отправляется в наблюдение и доложит результаты на следующем совещании. Необходимо выработать новые методы борьбы. Хорошо бы составить доклад для наших инженеров. В общем, работы прибавляется.

***

Рузаев раздвинул листву, перегородившую тропинку, и увидел розовую скалу Вэй именно такой, как ее описывал Дао Тхи Лан. Он еще раз внимательно сверился с картой, вздохнул и убрал ее в планшет. До деревни уже близко, но идти не хотелось. Надвигался стремительный тропический закат, лесные тени накрыли поляну, и розовая скала в лучах заходящего солнца светилась красноватым светом. Ее красноватая пирамида была испещрена глубокими поперечными складками, будто горло старой черепахи.

У подножия одной из граней пирамиды чернело отверстие пещеры. Возле этого отверстия сидел человек и что-то помешивал в медном котелке, стоящем на кучке углей.

Чувствовалось, что человек этот очень и очень стар. Его узкоглазое лицо сморщилось и потемнело до такой степени, что стало похоже на сушеную сливу. Длинные волосы с седыми прядями заплетены в косичку, кончик которой свисал до земли. На самом старике был надет длинный балахон из грубой ткани, когда-то оранжевой, а теперь в достаточной мере линялой, где искусственный оранжевый цвет сменился естественной желтизной старой ткани.

Старик поднял голову, и глаза его на миг встретились с глазами Рузаева. Не меняя сосредоточенного выражения, старик вновь наклонился к котелку, что-то в нем помешал, и тут же подвинулся, переместившись на другой участок точно такой же травы. Старик не кивнул, не улыбнулся, не произнес ни слова, а только подвинулся. Но в этом жесте, полном спокойствия и достоинства, чувствовалось такое искреннее приглашение, что Рузаев без всяких сомнений подошел к нему и встал возле. От котелка пряно пахло.

Старик еще раз поднял глаза на Рузаева и опять занялся котелком. Рузаев посмотрел на примятую траву, примериваясь, как бы половчее сесть. Но сесть было неудобно. И стоять столбом рядом со стариком тоже было неудобно.

Рузаев осмотрелся. Ничего приличного, на что можно было бы сесть, не наблюдалось. Он кивнул старику и пошел обратно к стене леса. Старик оторвался от котелка и следил за ним немигающим взглядом. Он все так же спокойно ворошил угольки под котелком, и едва заметный пахучий пар стелился по траве.

Рузаев зашел в лес, в котором уже царил мрак. Кроны древесных гигантов качались высоко над головой на фоне еще светлого неба. Лежащие на земле ветки и обломки стволов были гнилыми насквозь. Рузаев подошел к одному обломку покрепче на вид и пнул его ногой. Тот хрустнул, но выдержал. Рузаев подхватил его и неспешно поволок к костерку.

Старик все так же молча наблюдал за тем, как Рузаев, пыхтя, вытащил бревно из лесу, только лицо его чуть сморщилось хитрым прищуром. От этого легкого прищура глаза старика стали совсем узенькими, а набежавшие морщинки придали лицу на редкость шельмовское выражение.

Рузаев, пыхтя, доволок обломок, и собираясь сесть, бросил его рядом со стариком. Обломок со стуком упал на каменистую землю и рассыпался. Вместо уютного сиденья на земле лежала неопрятная куча гнилушек.

Старик поглядел на Рузаева, затем на кучу мусора, еще подвинулся и наконец произнес скрипучим голосом на чистом русском языке:

– Суета сует.

С этими словами он взял несколько гнилушек и положил в костер, после чего вновь озабоченно помешал в котелке.

– Вы знаете русский язык? – удивился Рузаев, глядя на старика. Тот молча кивнул.

– Откуда?

– Давно было, – старик покачал головой.

Котелок ответил ворчанием. Гнилушки густо задымили. Солнце село. На Рузаева, стоявшего во весь рост, кинулись полчища москитов.

Старик выгреб откуда-то из-за спины сложенные пальмовые листья и положил их на землю рядом с собой. Рузаев, кряхтя, сел. Его сразу охватил пряный запах варева, запах дыма и углей. Москиты отстали.

– Суета сует…

– Мне у вас переночевать надо. К своим иду. Утром зайду в деревню, и в путь.

Слушая его, старик мягко кивал головой. Рузаев резким щелчком сбил в сторону надоевшего москита.

– Меткий глаз, – заметил старик.

– Да. Войска ПВО. – Рузаев замолчал. От старика, от его котелка исходили покой и тишина, и казалось, даже ветер стих, внимая его словам.

– А где вы так хорошо языку научились?

– Я жил у вас. Да,– старик цедил слова медленно-медленно. Его старое морщинистое лицо, желтый балахон, медный котелок – все было такое древнее, именно древнее, а не просто старое, что казалось вечным.

Говоря эту простую фразу, старик уже успел достать откуда-то две мятые жестяные кружки, налить в них варево и подвинуть одну кружку Рузаеву.

– Да, жил…

– В Советском Союзе? Где, в Москве, в Ленинграде?

– В России. В Советском Союзе не был.

– Российская Федерация – часть Союза, – уточнил Рузаев.

– Нет, Россия ничьей частью не была. Давно было… В Ляодуне был. Японцы пришли, – в Питер поехал.

– С японцами воевали? – все еще не понимал Рузаев.

– Нет, не воевал. Японцы воевали. Я не воевал. Мне нельзя. В Питер уехал от них.

– А что же после победы не вернулись?

– После какой победы? – старик поднял глаза.

– Мы японцам на Халхин-Голе всыпали по первое число!

– Нет, не при мне было, – старик покачал головой и отхлебнул варево. – Не при мне. Как корабли русские японцы утопили и Далянь взяли, много ваших там полегло. Много. Да. Много. Царю с императором мириться пришлось. А нам уехать пришлось.

Только теперь Рузаев понял, что старик говорит не о Великой Отечественной, и даже не о гражданской войне, а о разгроме царской армии под Порт-Артуром.

– Это же так давно было! – удивился Рузаев. – гнилой дореволюционный царский режим привел Россию к национальному позору. Но это было еще до революции.

– Да, это давно было. Дети у меня тогда уже были. Все прошло. Тогда русские царя гнилым не называли. За Бога, царя и Отечество кричали. И убивали. И умирали. Корейцы не хотели воевать. Не воевали. Да.

– Расскажите, как тогда было? – Рузаев не мог сдержать любопытства.

– Так и было. Звали меня «Эй, ты, китаец». Привезли в Петербург, дали метлу. Это хорошо. Это по мне было. Пей.

Старик подтолкнул кружку Рузаеву, и тот взял. Он опасался изделий местной кухни и местного варева, но запах в кружке противным не был. Он взболтнул его и затем осторожно отпил маленьким глоточком. Глоток приятно покатился по горлу, упал в желудок и согрел его. Это было очень кстати – ночная сырость быстро брала свое, становилось ощутимо холодно.

– Так вы до революции в Петрограде дворником работали? – Рузаев вопросом подбодрил вновь замолчавшего старика.

– Да. Дворник. Метла. А вот революции не помню.

– Как же так? – удивился Рузаев. – революцию знают все образованные люди в мире. Великая Октябрьская социалистическая революция – величайшая веха в мировой истории. Под предводительством Владимира Ильича Ленина. Большевикам удалось спасти Россию от поражения в Первой мировой войне и вывести на путь социалистического сроительства.

– Да, – старик снова хитро посмотрел на Рузаева, – войны помню, войн много было. Сначала с японцами. Потом с немцами. Все воевали.

– И вы воевали?

– Мне нельзя. Сначала дворник, потом монах.

– Не воевали? Как же так? В гражданскую на Дальнем Востоке много китайцев Революцию защищало, а вы нет?– Рузаев неодобрительно покачал головой, – А революцию видели? В Питере или на Дальнем Востоке?

– Я монах. Теперь. А тогда был дворник. Царь это уважал. Я сказал: не могу воевать, и меня не брали. А потом Троцкий пришел. Сказал: воюй. Я сказал: не буду. Матросы меня били. Да.

– Значит, и революцию все-таки застали! – обрадовался Рузаев. – Только революцию Ленин делал, а не Троцкий. Троцкий был предатель.

– Нет. Ленина не знаю, – старик с улыбочкой отхлебнул своего чая. – Троцкий главный был. Меня били, в речку кинули. Большую такую, холодную. Потому что воевать не хотел. И не умел воевать. Да, не умел.

– Китайцы воевать не умеют. – подытожил Рузаев.

– Убивать нельзя, – старик стал серьезным. – Шрути не велит убивать.

– Ну да! – с насмешкой воскликнул Рузаев. – Когда немцы на нас напали, мы тоже вначале их «камрадами» называли, брататься пытались. А потом они нам такое устроили, что мало не показалось! Солдаты наши как узнали, что они в деревнях русских и белорусских творили, так сразу про «камрадов» забыли. За оружие как следует взялись и бить их от души начали. Ох, и сволочи же эти немцы были. Фашисты, одно слово. Никого не щадили, ни детей, ни женщин. Хуже, чем американцы тут у вас. Эти хоть в деревни лезть боятся. А немцы ничего не боялись. Они бы тут все захватили, и Вьетнам, и Китай.

– Китай никто не завоевывал. – Старик покачал головой. – Никто.

– Это Советский Союз вам помог. Без нас американцы бы и Корею завоевали, и Китай…

– И что? – старик вопросительно посмотрел на Рузаева.

– Как что?

– Завоевали, и что?

– И были бы вы под пятой захватчика.

– Добро и зло есть две грани одного лика! – Старик поднял палец. – И люди гибнут там, где борется добро и зло. Если бы зла не было, войны бы не было. Если бы добра не было – войны бы не было.

– Экий вы отсталый! Мы помогаем вашей стране защищать свободу и завоевания социализма! – Рузаев вспыхнул.

– Царь воевать не заставлял. Троцкий за социализм воевать заставлял. Я не хотел. Я в Монголию уехал. Домой хотел. А там опять война. Я в Корею. И там война.

– Это была мировая война. Все страны воевали. У меня отец погиб.

– Да. А потом Америка и Китай воевали друг с другом на корейской земле. Китай большой, Америка большая, а Корея маленькая. Когда слоны сражаются за один банан, они втаптывают его в грязь.

– А вы все от войны бегаете? – Рузаев почувствовал, как в нем растет неприязнь к этому старику, который осуждает справедливую войну.

– Я лист перед лицом урагана.

– Это философия труса. Надо защищать свою землю. Защищать своих детей.

– У меня нет детей. Жизнь – это иллюзия, – старик вздохнул и посмотрел на звезды, – в войнах нет смысла, как нет смысла в добре и зле.

– Сейчас идет война. Ваш народ защищает свою родину. Мы помогаем.

– Теперь это и мой народ, – кивнул старик, – это мои ученики. Америка воюет, вы воюете, а они гибнут.

– Если бы не наша помощь, – сквозь зубы процедил Рузаев, – вы бы тут давно сдохли. Американцы хотят свободно хозяйничать по всему свету, диктовать всем свою волю, и ради этого перебьют всех вьетнамцев. Они ни перед чем не остановятся ради своих интересов, ни перед какой подлостью. И только Советский Союз может им противостоять. Мы вмешались, и американцы завязли здесь. Им не победить. А без нашей помощи они бы победили.

– Да, – кивнул старик, – и установили бы свой порядок. И ушли. И война бы кончилась.

– И были бы вы под их игом. Они разграбят всю страну и оставят ваших детей умирать с голоду. Что, не так?

– Да, так. – старик снова кивнул, – Если они победят. А если не победят – под чьим игом будем? Революции или социализма?

– Поймите, дедушка, социализм – это свет свободы. Советский Союз несет свободу всем странам мира. Коммунизм – это свобода трудящегося человечества. Богатым и жирным нет дела до простых людей, их волнуют только деньги. И здесь, сегодня, с одной стороны империализм борется за мировое господство. И хочет, как паук, сосать соки из всех народов Земли. К счастью, на его пути стоит коммунизм, а коммунизм – это светлое будущее всего человечества. Так говорит научная философия, и я в это верю.

– Да, – старик кивнул, – вера это всегда хорошо. Она лечит душу.

– А вы не верите в коммунизм, – Рузаев усмехнулся.

– Я верю в великий Брахман. Сансара вращается, Брахман вечен.

– Фу! – Рузаев передернулся. – Это все религиозный дурман.

– Иже еси на небеси, – ответил старик.

– Вот это да! – Рузаев удивился. – Вы и старославянский знаете!

– Помню. В русских церквях так говорили.

– Это церковный язык. И как вы все помните? Это еще до революции было. И язык русский не забыли.

– Медитация. Погружение в глубины сознания. Я много языков знаю.

– Умный вы человек, но религиозный и темный. Нехорошо.

– Карма, – старик кивнул, – это все карма. Следующая жизнь будет лучше.

– А вы в нее верите?

– Я ее вижу, – старик снова хитро сощурился. – И в тебе, и в любом человеке, и в дереве, и в этом моските. Везде Бог.

– Бога на небе нет, – категорически заявил Рузаев.

– На небе нет, – подтвердил старик, – там только Брахман.

Уже совсем стемнело. Абсолютный мрак чуть рассеивали звезды. Костерок погас. Москиты, до этого летавшие в отдалении, навалились всей эскадрильей.

– Ух ты! – Рузаев яростно хлопнул себя по шее.

– Не увеличивайте население земли, оно и так слишком велико, – прокомментировал старик.

– То есть? –не понял Рузаев.

– Кто знает, в кого воплотится душа комара? Может, каждый убитый москит – это родившийся новый ребенок.

Рузаев засмеялся.

– Хорошо бы! А то завтра янки могут тут такую бойню устроить, что людей много понадобится.

Старик не ответил. Он поднялся, ловко подхватил невидимый в темноте котелок и побрел к своей пещерке.

Рузаев достал из кармана последнюю сигарету и закурил, экономно затягиваясь и стараясь продлить удовольствие. Выпуская из ноздрей тонкую струйку дыма, он смотрел на звезды. Москиты зудели над ухом, и только дым держал их на расстоянии. Рузаев понимал, что под открытым небом ему не заснуть, но идти в пещеру к старику не хотелось. Он ощупью собрал пальмовые листья, пошел к скале, кинул их на теплый камень и лег на спину. Сигарета догорала. Дымок едва туманил звезды. Порхали бледные мотыльки. Рузаев прикрыл глаза. Мотыльки все порхали и порхали, почему-то вызывая в мыслях образ валькирий, уносящих души воинов в заоблачные выси.