Балет теней. Акт первый

Глава 8. Чужие штрихи

Льюис заменил Адаму родителей. Для юного почтальона дом ученого на Норвен был единственным местом, где его не считали странным за то, что он предпочитает возиться с техникой и старыми журналами. Льюис не учил его жизни, а просто разрешал делать, паять, ошибаться. Адам ценил эти вечера молчаливой совместной работы больше любых слов. Теперь эта дверь, за которой пахло канифолью и старой бумагой, была для него единственной дверью в мир. Юный почтальон не упускал случая составить компанию ученому и всемерно помогал воплощать его идеи в жизнь. Изо дня в день, закончив развозить газеты, он летел к своему единственному другу, чтобы наблюдать за рождением очередного удивительного механизма.

Но в последние дни, проезжая мимо дома Льюиса, Адам начал замечать неладное: свежие газеты, которым уже не было места в почтовый ящике, оставались нетронутыми. И от самого ученого не было ни слуху ни духу. Всю неделю Адам отмахивался от дурных предчувствий, но в выходной день терпение лопнуло. Вынув с ящика и подобрав с земли ворох нераспечатанных конвертов и изданий, он постучал в дверь. Тишина. Из тревожного любопытства он надавил на латунную ручку и дверь неожиданно поддалась, оказавшись незапертой.

Войдя в прихожую, Адам увидел гармонично расставленную мебель, и первая мысль была успокаивающей: семья с первого этажа, наверное, уехала в отпуск. Но тут его слух уловил едва различимый звук шипения и потрескивания, доносящиеся сверху. «Работает, — с облегчением и легкой обидой, подумал Адам. — Как всегда, ушел с головой в очередной проект». Он поднялся по скрипучей лестнице.

Первое, что бросилось в глаза на площадке второго этажа, — была дверь в комнату Льюиса. Вернее, то, что от нее осталось: косяк был расщеплен, сама дверь стояла приоткрытой, замершая в неестественном, скособоченном положении. Сначала мозг отказывался складывать картинку. Взлом. Грабители. Но воры не оставляют после себя таких следов. Это был не поиск ценностей, а разгром, потому что внутри царил хаос. Массивный письменный стол опрокинут, со стены сорваны чертежи и книги, повсюду валялись бумаги. Каждый опрокинутый стул, и порванный чертеж кричал о криминале. Воздух был тяжелым и сквозь запах пыли и машинного масла Адам уловил сладковато-медный, заставивший сжаться желудок. Он понял, что это запах крови, запомнившийся с детства, с того дня на вокзале, когда его держали на месте преступления, но так и не осмелились объяснить, почему родители не вернулись. Адам медленно обвел взглядом комнату. В кресле контрастно аккуратно лежала сложенная газета, а на полу, в засохшей, темно-бурой луже, тускло поблескивала клинком шпага. Его взгляд зацепился за радиоприемник. Точнее, за его останки: корпус был пробит насквозь, и опрокинут, а из-под панели торчали оборванные провода. Это было то самое радио, созданию которого он сам, затаив дыхание, помогал последние полгода.

«Чья это кровь и где Льюис?» — пронеслось в голове, заглушая нарастающий гул тревоги. Нужно бежать за жандармами, немедленно. Но в этот миг из распахнутого окна рванул порыв холодного ветра. Он взметнул в воздух россыпь бумаг. Один из листов, крупный, словно газетный разворот, шлепнулся Адаму прямо в лицо. Юноша, вздрогнув, пригнулся, смял его и сунул в карман куртки, чтобы утихомирить назойливую бумажку. И тут его взгляд упал на другой лист, плавно опустившийся на паркет перед ним. На нем был карандашный портрет. Адам поднял рисунок и замер, почувствовав, как холодная волна прокатилась по спине. На бумаге с пугающей точностью был изображен человек с хладнокровными глазами и характерным, чуть кривым носом. Карандашные штрихи лица местного чиновника, были нервными, резкими, но сходство было пугающим. Он узнал эту физиономию, которая часто мелькала на периферии его жизни в газетных заметках о благотворительных балах префектуры, в списках попечителей больницы, благотворительных приемах… И было еще что-то, глубже, что он не мог осмыслить. Голова отозвалась тупой болью, что возможно этот человек связан с исчезновением Льюиса. Все вопросы стучали в висках, не находя ответа.

Разум, отточенный годами одинокой жизни и необходимости выживать, сработал четко. Не нужно ничего трогать и пусть жандармы разбираются, правильно было бы уйти и позвать людей в форме. Но руки действовали наперекор рассудку. Глядя на искалеченный приемник, Адам размышлял кто посмел сломать причину их общих вечеров. Почти не думая рука сама потянулась к холодному металлу, он наклонился и подобрал сломанный радиоприемник, как последнюю, искалеченную частицу своего друга. Груз оказался неожиданно тяжелым. А штрихи на бумаге были ключом, он аккуратно сложил загадочный портрет и сунул его во внутренний карман. Жандармы могли отмахнуться от пропавшего чудака-изобретателя, но казалось, что лицо влиятельного чиновника в доме, исчезнувшего это уже, зацепка, которая может повлиять на дело.

Выскочив на улицу, он жадно вдохнул сырой парижский воздух, но тот не принес облегчения. Казалось, запах машинного масла и крови прилип к одежде, набился в ноздри. Обычные звуки города, гул моторов и крики торговцев доносились как из-за толстого стекла. Почтальон выбежал в страхе и направился к велосипеду, чтобы вновь не оказаться в обществе следователей прижимая к груди тяжелый, нелепый груз, и чувствовал, как вместе с другом теряет последнее убежище. Отныне улицы Монмартра, еще вчера такие привычные, с пропажей Льюиса опустели. Он стремительно переходил на бег как мальчишка-воришка, улизнувший с яблоками из чужого сада. Было непреодолимое желание оказаться как можно дальше от этого места, от этого молчаливого ужаса, впитавшегося в стены.

Глава 9. Сдвиг базилики

Лион Мартези и Льюис Элисон очнулись на сырой, но относительно мягкой земле. Вокруг высились вплотную прижатые друг к другу двухэтажные дома с островерхими крышами и на многих подоконниках красовались горшки с геранью. Здания стояли на холме, с которого открывался вид на город, лежащий внизу, но все же город был иным. Под ногами месиво грязи вместо брусчатки, привычные лестницы и постройки Монмартра исчезли. Пропала и станция фуникулера, что возил людей с холма. Не было ни рельс, ни тросов, будто их и не существовало вовсе. Сомнения рассеялись окончательно, когда на горизонте в утренней дымке проступили узнаваемые шпили собора Парижской Богоматери. Значит, это был Париж, но резко обедневший, опустевший и… лишенный огромной белой базилики Сакре-Кёр, вместо нее на вершине холма зияла пустота, будто ее стерли, как мел с доски и вырвали из челюсти города, как здоровый зуб.

Падение не усугубило ран Льюиса, чего нельзя было сказать о Лионе, приземлившемся на согнутую в локте руку. Мартези, сдавленно кряхтя от боли и ярости, выдернул из тела противника шпагу и, не оглядываясь, бросился бежать, растворившись в лабиринте темных переулков. Льюис не смог проследить за ним, все его существо охватила волна новой, пронзительной боли. Боль была острой и четкой, но глубже, в самой грудной клетке, вернулась гложущая вина. В этом тумане страданий всплыл образ Герберта Кана, того человека, который цеплялся за его ногу, взывая о помощи. Теперь этот невольный грех, едкий, как желудочный сок, подступал к горлу, принуждал понимать, что чувствовал человек, которого он оставил умирать.

Город вокруг казался мертвым. Царили тишина и тьма, лишь несколько одиноких масляных фонарей тускло мигали внизу, у подножия холма, словно последние угольки в остывающей пеплушнице. И в этот миг Льюиса, истекающего кровью в грязи незнакомого переулка, с невиданной силой охватила жажда жизни, яростная, животная, как никогда прежде. Все прежние тревоги, амбиции, неудачи померкли. Он зажимал ладонью сочащуюся рану и чувствовал, как сознание начинает уплывать, а по телу растекается леденящее оцепенение. «Неужели это и есть конец? Умереть под таким небом?» — промелькнула мысль. Нет. Надежда, тлевший до сих пор уголек, вдруг вспыхнула, когда он различил впереди четкий силуэт приближающегося мужчины.

— Кто здесь? — насторожившись, окликнул прохожий, и его голос прозвучал в тишине непривычно громко.

Льюис не разобрал сказанное и все равно попытался крикнуть, но горло было сухим, сжатым, будто набитым пылью.

— Помогите… — прохрипел он едва слышно, силясь ладонью заткнуть рану, из которой жизнь утекала с каждым ударом сердца.

Посторонний звук заставил незнакомца вздрогнуть. Рука его непроизвольно юркнула под плащ и легла на рукоять рапиры. Не услышав угрозы, мужчина медленно двинулся вперед, пока не различил в темноте частое, прерывистое дыхание. Обнаружив источник, он огляделся и подбежал к страдальцу. Не равнодушный поспешил представиться, его звали Шарль д’Альбер. Близкое лицо было освещено тускло лунным светом с улицы. Четкие черты лица, черные, вьющиеся до плеч волосы, роскошные усы и крючковатый нос придавали его облику аристократическую строгость. Льюис уловил травяной запах кожи и… конского пота. Плащ, которым мужчина пытался укрыть его, был из грубой, плотной шерсти, неприятно колючей на ощупь. Все это было не привычно и неправильно, слишком все резко пахло, что вызывало дополнительную головную боль. В мире Льюиса все было по-другому, и его спасатель выглядел как реально ожившая гравюра из исторического романа. Шарль сорвал с себя шейный платок и принялся кое-как перевязывать рану. Привести раненого в чувство оказалось нелегко и тогда д’Альбер, отчаявшись, начал звать на помощь. От его громкого крика Льюис на миг пришел в себя и заметил, что спаситель одет странно: окутанный в длинный плащ, из-под которого торчала эфес рапиры, а за поясом виднелась рукоять старинного, явно кремневого пистолета.

— Тяжело… дышать… — простонал Льюис.

— Помощь близка, — отрезал Шарль. — Раз мой лучший платок порван ради вас, считаю, вы просто обязаны выжить.

На его крик отозвался (а точнее, просто проезжал мимо) бедно одетый извозчик. Шарль мельком взглянул на груду тюков в телеге и догадался, что тот везет шелк к Сене, а оттуда прямиком в Лувр. Сам возница, судя по всему, совсем не заботился о внешности: даже в полутьме было видно, что одежда на нем поношена и в грязи.

— Эй, ты, с телегой! Здесь человек истекает кровью! Оставь свои тюки и помоги! — скомандовал Шарль.

Тот сначала сделал вид, что не слышит, но д’Альбер рывком пересек дорогу, преградив путь, и откинул край плаща, дав мелькнуть рукояти оружия. Извозчик в ответ лишь флегматично сплюнул и, не торопясь, достал из-под сиденья собственный, не менее древний кремневый револьвер.

— Убедительно прошу вас доставить нас к Лувру, — сказал Шарль, бросая взгляд на раненого. — Там отличные лекари. Поторопитесь и ожидайте золотой награды, а если промедлите, то вздую.

— У меня поручение от самой королевы! Везу ткани ее величеству, — буркнул возница, но в голосе его уже прозвучала неуверенность.

— Тем более! — голос Шарля стал ледяным. — Будешь мешкать, нигде не успеешь и опоздаешь с королевским грузом, мало тебе будет одной виселицы. Позабочусь, чтобы отправили, как нерадивого, в каменоломни. Там, говорят, зимой очень красиво, станешь ледяной скульптурой. Исполняйте или никто вам не поможет.

Извозчик, склонившись вперед и щурясь, всматривался в лицо незнакомца. И, кажется, начал узнавать того самого молодого дворянина, что служил пажом при дворе своего крестного отца, важного государственного мужа. Осознав возможные последствия, он резко сменил тон:

— В такой темноте, сударь, вас и не разглядишь! Давайте грузите вашего господина, пока совсем не околел.

— Вы хотите меня убить? — прохрипел ничего не понимающий Льюис, для которого слова «королева» и «Лувр» звучали как бред.

— Бредит уже. Торопись! — крикнул Шарль, убирая рапиру в ножны.

Извозчик спрыгнул, чтобы помочь поднять раненого, и тут же принялся ворчать: Льюис испачкал половину дорогого шелка своей кровью.

— И откуда на мою голову такое счастье свалилось? — проворчал он.

— Какая разница, если жизнь человека висит на волоске?

— Большая разница! Половину товара залил, а одет как нищий парижский босяк. Кто он такой?

— По-моему, одежда весьма… своеобразная, — окинул Льюиса оценивающим взглядом Шарль. — Может, путешественник из дальних краев?

— Кажется, это мое последнее путешествие, — бормотал Льюис, то проваливаясь в забытье, то возвращаясь в мир боли и странных голосов.

— Мой долг выходить вас, — твердо заявил Шарль, сжимая кулак. — Эй, мешковатый! Обещаю, если этот человек умрет, я лично выпорю тебя на конюшне Лувра!

Извозчик от страха дернул поводья что есть силы, и лошадь рванула с места, потащив телегу по неровной мостовой.

Телега подпрыгивала на колдобинах, и каждый толчок отзывался огненной вспышкой в боку. Льюис, барахтаясь в полубреду на тюках с шелком уткнулся лицом в прохладное волокно. В ушах звенело от еле понятных выкриков Шарля и скрипа колес. Эти звуки, запахи и боль были реальны без намека на бредовый сон. Раненый все никак не мог понять главного, почему он очнулся в вонючей лошадиной повозке, а не в такси или хоть на трамвайных путях. Они мчались по Парижу, улиц которого он не узнавал, и единственной надеждой было обещание Шарля показать его лекарям. Он цеплялся за эти понятные слова, как утопающий за соломинку, боясь, что если отпустит, то очнется лицом к лицу с тем, что сидело в кресле и молча, наблюдало. Льюис страшился снова увидеть то бледное существо в мантии, от которого чудом удалось улизнуть… А повозка все неслась по темным бесконечным улицам, подгоняемая криками Шарля и недовольным бурчанием перепуганного извозчика.

Глава 10. Франсуа Равальяк

Лион бежал сломя голову в сторону Сены, но не мог отыскать знакомый силуэт моста Марии Медичи. Редкая брусчатка под ногами быстро сменилась липкой, чавкающей грязью. Улицы будто сохраняли знакомые очертания, но в искаженной, уродливой версии, еще уже, кривее, грязнее. Он метался, как затравленный зверь, озираясь и глухо ругаясь сквозь зубы. Ушибленная рука ныла тупой, горячей болью. В короткие мгновения, когда боль отступала, перед ним вставал образ Льюиса, и он снова и снова, с леденящим сладострастием, представлял, как вонзает в того клинок. Не разбирая дороги, он на полном ходу врезался во что-то твердое, как ему показалось, в столб. Однако «столбом» оказался человек, намеренно вставший у него на пути.

Это был мужчина высокого роста, с пронзительным, изучающим взглядом и выражением глубокой, личной озабоченности на лице. Его волосы были уложены с неряшливой, но тщательной вычурностью, что выдавало не бедность, а скорее пренебрежение светскими условностями. Его стройность была жилистой и сухой, а грация движений скрывала стальную пружину готовности к действию. От столкновения он не сдвинулся ни на шаг, лишь чуть встряхнул плечом.

— Иностранец разодетый, — с презрительным смешком произнес незнакомец, поправляя свою помятую, с широкими полями шляпу. Он уже собирался идти дальше, но его взгляд упал на кровь, которая обильно выступала на одежде бегуна. Лион попытался было быстро улизнуть, но был остановлен фразой, брошенной четко и тихо: «Одно неверное движение и домой вы вернетесь в сосновом ящике.»

— Что? Медленнее! Какой сейчас год? Где я оказался, что меня домой отправляете? — выпалил Лион, и в его голосе впервые зазвучала растущее, паническое осознание нереальности происходящего.

— Вас разве не учили на родине, что в пьяном виде из дому выходить негоже? — отрезал мужчина.

Лион в отчаянии схватил его за рукав грубой ткани.

— Прошу, ответьте!

— Ладно, прощу вам дерзость и представлюсь первым. Меня зовут Франсуа Равальяк. Если оглянитесь вокруг, то увидите Нотр-Дам и поймете, что находитесь в Париже. На дворе тринадцатый день апреля 1610 года от Рождества Христова.

— Это невозможно! — стоном вырвалось у Лиона. 1610-й?

Глупый розыгрыш и бред сумасшедшего, подумал Лион и судорожно сглотнул, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом плывущем мире. Может виной всему падение, и он ушибся головой. Мартези усердно напрягал мозги и вспоминал эту дату. Он знал ее, и она маячила в невыносимых семейных разговорах о альбомах и исторических справках по делам его же рода. И этот человек перед ним… Равальяк. Имя всплыло из глубин памяти, сперва отвратительное, а потом притягательное. Он стоит здесь, живой, дышащий, и тычет в него пальцем. Мир съехал с оси окончательно.

— Теперь вы назовите себя, коли не даете мне пройти, — потребовал Равальяк, и его рука была рядом с длинным кинжалом у пояса.

— Вы из театра, что ли? — попытался съехидничать Лион, но голос непривычно дрогнул.

Равальяк медленно положил широкую, узловатую ладонь на рукоять, и его взгляд стал однозначным ответом: время шуток прошло.

— Я Лион Мартези. Прибыл… издалека.

— С каким намерением в Париже?

— Мне нужно навестить родственников, — соврал Лион, мгновенно сообразив линию поведения и наконец, понимая, откуда это мучительное чувство дежавю. Улицы были знакомы потому, что он видел их старинные планы в архивах.

— Мартези? — Глаза Равальяка сузились, а кисть крепко сжала рукоять оружия. — Вы родственник того мерзкого итальяшки?

— Не понимаю, о ком речь.

— Вы еще спрашиваете, ваша семья повинна во многих несчастьях.

— О чем вы говорите? — Лион делал вид, что не понимает, но холодный пот выступил у него на спине.

— О чем? — Равальяк зашипел, и его глаза разгорелись мрачным внутренним огнем. — О том, что ваш кровник, этот наемный пес, оттяпал у местных честных людей последние клочки земли за выдуманные долги. О том, что один из них, мой молочный брат, гниет в долговой яме, а его семья пухнет с голоду. И все с молчаливого одобрения королевы. Вы все вместе, язва на теле Франции.

— Что ж, скажите это им прямо в лицо.

— До итальяшки не добраться, он ныне при самой власти. А вот вы стоите передо мной, — Равальяк сделал едва заметный шаг вперед. — Руку протянуть и дотянусь.

— Это… против правил, — пробормотал Лион, отступая.

И тут человек из двадцатого века, собрав остатки сил здоровой руки, грубо оттолкнул мужчину из семнадцатого, как ребенка, и рванул в сторону. Он бежал, не оглядываясь, пока хрип в легких не заставил остановиться. Преследователя не было видно, но главная опасность ждала впереди: у самой переправы на Сене стоял патруль из пятерых военных. Они заметили бегущего и окликнули. Взоры их сразу прилипли к окровавленной шпаге за его поясом (револьвер спрятан у поясницы, но в ближнем бою против пятерых он был бесполезен). Спорить с ними, даже вооруженными лишь допотопными мушкетами, Лион не решился.