Балет теней. Акт первый

Глава 15. Долгожданный разговор

Пока Лион обустраивался в покоях барона, смертельно раненому Льюису становилось все хуже. Лекарь, присланный месье Шарлем, отказывался ручаться за выздоровление и каждый раз на пороге читал шепотом молитву. Льюис в полубреду наблюдал, как этот человек невысокого роста, с аккуратными, почти женскими руками, день за днем меняет пропитавшуюся сукровицей повязку. Рана жгла и ныла, отдаваясь глухой пульсацией во всем теле.

Физическую боль затмевали кошмары, которые почти каждую ночь его посещали. Ему снова и снова виделось прошлое: хрип отца, грубое сукно продажных фараонов на своем лице, пустой взгляд матери на скамье подсудимых. Льюис не мог сдерживать слез, просыпаясь в холодном поту. Элизабет Элисон не вынесла несправедливого обвинения и наложила на себя руки прямо в тюремной камере… Изобретатель ловил себя на мысли, что уже тоскует по своей погибшей семье и готов сдаться и умереть.

А потом являлось Оно. Ему чудилось знакомое, но обезображенное лицо шрамом в капюшоне. «Существо» во снах молчало и пристально наблюдало. Больше всего пугала именно эта тишина, густая, всепоглощающая, звонкая в ушах.

Однажды ночью все изменилось. «Существо» в капюшоне не просто смотрело, оно медленно повернуло голову. Льюис ощутил на себе его взгляд, тяжелый и осязаемый, как прикосновение. Заглянув в раскаленные, словно тлеющие угли, глаза, он почувствовал, как воздух выходит из легких, а горло сжимает невидимая петля. Начался приступ удушья. В комнату влетели лекари, суетливо раскрывая свои кожаные футляры. Они возились с ним около часа, и Льюис, сквозь пелену боли, слышал лишь обрывки латинских терминов и тяжелое дыхание. Когда они ушли, он смог сделать первый глубокий, жгучий вдох. Измождение погрузило его в тяжелый, беспамятный сон.

Он пробудился глубокой ночью. В комнате царила непривычная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих угольков в камине и шелестом занавески у приоткрытого окна, откуда тянуло ночной прохладой. Льюис огляделся. Он лежал в огромной кровати, утопая в перинах. На прикроватном столике стоял глиняный кувшин с водой или вином, он не знал. Отыскав взглядом, свечу в медном подсвечнике, он осмотрел рану. Повязка была свежей, и на ней почти не было предательских темных пятен.

— Можешь не беспокоиться о ней, — произнес чужой голос прямо в тишину.

Льюис дернулся и отшатнулся к изголовью, нащупывая спиной резные дубовые столбики кровати.

— Кто здесь?

— Я на том же месте, что и прежде, — голос был спокоен и… знаком.

— Лион? Это ты?

— Не хочешь узнать, кто мучает тебя кошмарами?

— Хочу, подумал Льюис, и почувствовал, что сердце колотилось где-то в горле. Он взял свечу дрожащей рукой и направил дрожащий свет в темный угол комнаты. В высоком кресле у камина сидела фигура в темно синем или вовсе в черном одеянии, и капюшон скрывал лицо.

Существо не двинулось с места. Лишь тень от капюшона, падавшая на то место, где должно было быть лицо, стала гуще.

— Сплю, — прошептал Льюис, пытаясь убедить себя. Он поднес руку к пламени и ощутил острое, чистое жжение. Нет, не сон.

— Вот видишь, не меня следует опасаться. Берегись поддельного света.

— Зачем ты преследуешь меня? — голос Льюиса сорвался в шепот.

— Прошли столетия, а вопросы у людей не меняются, — ответил голос, и в нем не было ни злобы, ни насмешки, лишь холодная констатация.

— Зачем…

— Не преследую, — прервал гость. — Всего лишь исследую и пришел забрать то, что положено мне по праву долгого ожидания, а это разные вещи.

— И что же тебе положено? Чего ты от меня ждешь? Лучше оставь меня в покое.

— Вставай. «Пойдешь со мной», — устав от разговора, сказало существо, сделав едва уловимый жест рукой.

Льюис не думал подчиняться. Но его тело, словно отозвавшись на невидимые нити, само поднялось с постели. Мышцы Льюиса повиновались сами, против воли разума. Он посмотрел вбок и ужас сковал его окончательно. На кровати, в луче лунного света, неподвижно лежало его собственное тело, с закрытыми глазами и едва заметным дыханием. Ученый отчаянно пытался сообразить, как спастись, но в голову, холодной и тяжелой змеей, заползала мысль: «Умер».

В следующее мгновение он оказался в кромешной тьме. Он желал сделать шаг к кровати, но не почувствовал под собой пола. Попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но не ощущал ни силы в легких, ни в гортани. У него действительно не было тела. Было лишь осознание, что он трепещущий пойманный в банку мотылек. Он осмотрел руки и не увидел ничего, кроме сгустка тумана.

Затем он обратил свое сознание, ибо у него не было теперь ни глаз, ни ушей, в сторону окна. В ночном небе, разрывая полог облаков, кружилась исполинская, беззвучная воронка. Оттуда потянуло ледяным ветром, бездушным сквозняком из небытия. Этот порыв подхватил его, легкое и беспомощное ничто, и понес прочь, в самую гущу вращающейся тьмы.

Глава 16. Гавриил и Самаэль

Льюис пришел в себя в чужой кровати. Голова раскалывалась от боли и гудела, как разбитый колокол. Первая мысль была о воде, сухой, обложенный язык прилип к нёбу. Вторая, что именно от этого обезвоживания и жара он и сходит с ума. Третья принесла облегчение: все, что было, оказалось всего лишь кошмаром, но облегчение оказалось мимолетным. Льюис снова услышал голос, на этот раз тихий, проникающий в самую глубь сознания, от которого сердце рванулось в бешеную пляску, готовое разорвать грудную клетку.

— Ну что вам от меня нужно? — выдохнул обессиленный Элисон, не в силах поднять головы.

— Поразительно, — ответил голос, и в нем звучало нечто среднее между восхищением и холодным изумлением, — как смертный смог воссоздать то, чем должно повелевать лишь божественное провидение.

Льюис заставил себя сфокусировать взгляд. На сей раз в полумраке комнаты он увидел не безликую тень. Перед ним стоял мужчина под солнечным светом, его кожа была бледна, как у альбиноса. Волосы и брови были белоснежные, неестественно белые, шевелюра заплетенна в множество тонких, причудливых кос. А глаза, кажется, те самые, что прежде пылали адским пламенем, но теперь они были холодного, пронзительного голубого цвета, как два осколка зимнего неба. Казалось, бледный гость не моргает, его грудь не вздымается в дыхании. Говорит, почти не шевеля губами, звук будто рождается в воздухе вокруг него. Это пугало. Льюис следил за гостем, и он совсем не дышал, от него ничем не пахло, ни живым, ни мертвым. Только холод, исходивший от его белой кожи, был осязаем, как прикосновение гробовой плиты.

— Ты сумел привлечь к себе внимание Самаэля, — устав от молчания, произнес незнакомец, и его губы едва тронула едкая, неживая улыбка. — Не удивлен.

— О чем ты? — пробормотал Льюис. Больной по-прежнему был слаб и растерян. Он пытался цепляться за логику, а его голос оставался тихим, прерывистым и сиплым от болезни. Льюис напрягся и старательно пытался вникнуть в смысл разговора.

— Ты виделся с ним, когда нарушил ткань пространства и вторгся в прошлое. В твоей эпохе, в прочем, как и в этой он узнаваем под именем Ричард Чейз.

— Ты про то… обезображенное существо со шрамом? Я думал, ты одно из его обличий…

— Нет, но его стоит страшиться, даже когда он далеко. Он властен над снами. Все свершилось именно так, как предрекал Самаэль и тебе удалось создать устройство, искривляющее само время.

— Что? Вы так считаете? — впервые за долгое время Льюиса озарила улыбка. — Представить не мог, что породил на свет то, над чем бьются величайшие умы…

— Послушай! — голос Гавриила стал резко жестче. — Ричард Чейз будет всячески тебе препятствовать. Мое присутствие лишь… уравновешивает чаши весов. С твоим появлением для нас все может измениться.

— Как это понять? Кто ты?

— Когда-то меня прозвали Гавриилом. Но ты можешь искать меня под именем… Ренард Шеро. Твое счастье, что я услышал о тебе раньше Чейза.

— А этот… «Ричард Чейз» … он хочет помешать?

— Повторю: имя, лишь оболочка. Но есть одна примета, по которой ты его узнаешь всегда.

— Шрам, — прошептал Льюис, и по спине пробежал холодок.

— Именно. А чтобы он не являлся к тебе в снах, прими знак моего покровительства.

Незнакомец протянул руку. На его ладони лежало кольцо из тусклого, похожего на серебро металла.

— Носи его, не снимая. Иначе он найдет тебя прежде срока.

Льюис протянул дрожащую руку, и холодное кольцо скользнуло на его палец. Часть его разума, та, что была ученым, кричала о галлюцинации, о продукте лихорадки и истощения. Но другая призывала принять все на веру. Он хотел задать еще вопрос, о цене, об условиях, о сути этой борьбы, но губы не повиновались. Веки налились свинцом, и его вновь окутала беспробудная, черная ночь.

Настоящее пробуждение было жестоким. Изобретатель открыл глаза в знакомой комнате и готов был уже списать все на очередной сон во сне, на порождение больного рассудка. Но затем он ощутил на пальце холодное, плотное прикосновение металла. Кольцо было непривычно тяжелым. Металл был тусклым, не отражал света, будто поглощал его. Прикосновение к гравировке вызывало странное ощущение, едва уловимую вибрацию, словно под пальцами бился еще один, крошечный и запертый пульс. Он поднял руку. На ней действительно было кольцо и на его щитке были выгравированы две фигуры с обнаженными мечами. Их руки были сцеплены в борьбе за некий предмет, похожий то ли на чашу, то ли на песочные часы. Изображенные фигуры застыли в вечном, яростном равновесии. Чаша (или песочные часы) в их руках казалась центром вселенной, яблоком раздора для непримиримых врагов. Льюис ощутил груз, как будто на него взвалили незримую ношу, но снять кольцо, означало стать уязвимым.

«Кто явится на этот раз?» — устало подумал Льюис, чей разум отказывался принимать новые чудеса.

В этот момент дверь в покои с тихим скрипом распахнулась. В проеме, в сопровождении двух слуг с невозмутимыми лицами, появился сам хозяин дома — озадаченный и суровый месье Шарль. Для Льюиса его властная, слегка высокомерная физиономия вызывала смех, как и манерные позы. Хотя все движения были уверенные, хозяйские. Увидев подрагивания губ Льюиса, Шарль встал прямо, продолжая оценивающе осматривать больного.

Глава 17. Золотая клетка

Первым ощущением была тяжесть, веки налились свинцом, а конечности вовсе не слушались. Затем этот запах: воска, сушеного чабреца и сладковатой затхлости старой крови на бинтах. Льюис застонал, и этот звук, хриплый и чужой, заставил его открыть глаза.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Шарль, и в его голосе прозвучало неподдельное, хотя и сдержанное волнение.

Льюис притворно прищурил глаза. Потолок над ним поплыл и явно был незнакомый, с дубовыми балками.

— Где я? — его собственный голос все так же казался ему хриплым и чужим.

— Наконец-то. Ответьте, как вы себя находите? — прозвучал над ним голос. В нем слышалась бархатистая заинтересованность, приглашающая к доверию, но лишенная суетливости. Это был голос человека, привыкшего, что его слушают.

Льюис медленно перевел взгляд. Над ним склонилось лицо с аккуратной остроконечной бородкой и внимательными, быстро все оценивающими глазами.

— Нахожу себя… сложно сказать. — мямлил Льюис себе под нос. — Кто вы? — каждый слог отдавался болью в пересохшем горле.

— Позвольте представиться — Шарль д’Альбер. — Он слегка склонил голову, движение было забавно отточенным, как у придворного. — И смею утверждать, что фортуна на вашей стороне.

— Повезло? — Льюис попытался приподняться на локте, и мир заплыл туманом.

— Несомненно.

Сбоку, почтительно отступив на шаг, кашлянул другой мужчина. Его осанка была жесткой, а голос сухим и лишенным полутонов, как военный рапорт.

— Простите, месье д’Альбер, что прерываю. — склонив голову, сказал мужчина по правую руку от Шарля. — город уже судачит о двух странных путешественниках, устроивших кровавую дуэль.

Шарль обернулся к нему с легкой, прощающей улыбкой, будто делая снисхождение за бестактность, которую сам же и оживил.

— Ах, да, забываю о светскости. «Мой дорогой Льюис, — он произнес имя с легким вопросительным акцентом, проверяя реакцию, — позвольте представить моих людей». Справа — месье Бернар де Габен, мои глаза и уши в делах практических. Слева — юный, но многообещающий Люсьен де Марен.

Льюис кивнул, и движение отозвалось острой болью в виске. Его собственная попытка улыбнуться превратилась в гримасу.

— Честь… — он сглотнул, — имею. Но почему «странные»? Мы просто…, — выдавил Льюис, и его попытка улыбнуться вышла болезненной гримасой.

— Mon cher, — Шарль рассмеялся коротким, бархатным смешком. — При вас нашли предметы, которые не поддаются описанию… — Вещи, которых нет в кабинетах самых ученых мужей Европы. У меня, например, и он скромно развел руками, — служащего Его Величеству, нет ничего подобного. Это делает вас либо гением, либо колдуном. Я склоняюсь к первому, но чернь… любит второе.

— Колдовство — опасное обвинение, — хрипло сказал Льюис, и его мозг лихорадочно заработал, пытаясь найти безопасный тон.

— О, несомненно! — Шарль сделал паузу, его взгляд снова скользнул по руке Льюиса. — Потому я и предлагаю вам покровительство. В знак… доверия. Вы не расстанетесь, например, с этим бездельным колечком? На память о нашем знакомстве?

— Нет, испуганно дернув руку, ответил больной. Его — нет.

Он знает, — пронеслось в голове Шарля, и внутри него вспыхнуло ликование. Он узнал кольцо. Ту самую безделицу, что когда-то спасла ему жизнь, когда ее дарил еще Генрих, тогда, просто беглый принц, боровшийся за трон. Он верил, что эта реликвия отвела от него шпаги и яды десятки раз. И теперь она здесь, на пальце этого пришельца из ниоткуда, чье тело, вопреки всем прогнозам лекарей, отказывалось умирать. Смерть прошла мимо. И Шарль видел в этом знак.

— Мне выпала честь сообщить о вас Его Величеству, — сказал он, следя за реакцией Льюиса. — И он… проявил интерес. Хочет видеть вас, но позже сейчас, он готовится к походу в Юлих… это, впрочем, не важно. Дел много, но ваш случай его заинтриговал.

— Его Величеству? — Льюис почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Он заставил себя выговорить: — Кому именно?

Шарль обернулся к своим людям. Его жест, два отточенных взмаха пальцами, был краток и не терпел возражений.

— Mes amis, оставьте нас. Наш гость еще слаб, ему нужен покой.

Когда дверь за Бернаром и Люсьеном закрылась, он повернулся обратно. Его лицо изменилось и исчезла светская игра, остался лишь расчетливый, пронизывающий интерес.

— По окончанию дел, вы должны предстать перед Генрихом Четвертым, королем Франции и Наварры. Промедление может быть истолковано… дурно.

— Перед… — голос Льюиса сорвался. В ушах зазвенело. — Генрих… Наваррский? Но это же…

— Помилуй нас Господь, — Шарль покачал головой, но в его тоне не было ни капли сострадания. — Да вы совсем без памяти. — воскликнул Шарль, но в его глазах читался жгучий интерес.

— Что со мной случилось?! — Льюис вцепился в край одеяла, пытаясь обрести точку опоры в уплывающей реальности.

— Обнаружил вас на окраине Сен-Жермена, у стены монастыря, где вы истекали кровью, и я счел христианским и дворянским долгом оказать помощь. — Шарль говорил ровно, но каждое слово было как гирька на чашу весов, склоняя Льюиса к обязательству. — Честное слово, начинаю сомневаться в благоразумности сего поступка.

— Кажется, пролежал здесь сто лет, — прошептал Льюис, впиваясь взглядом в резное изголовье кровати. — Какой… какой сейчас год?

Шарль прищурился. Этот вопрос прозвучал слишком искренне для притворства.

— О, mon cher, вам определенно становится лучше, раз просыпается чувство юмора. Добрый знак. — Шарль откинул складки камзола, взял с тумбы колокольчик и встряхнул его. Тончайший, серебристый звон рассыпался по комнате, как дробинки, ударился о стены, заметался под высоким потолком. Шарль хлопнул в ладоши — раз, другой, третий.

Звон еще не успел стихнуть, а двери уже распахнулись.

Слуги входили гуськом, неся тяжелые подносы, и с каждым новым блюдом комната наполнялась новым запахом. Горячий хлеб с хрустящей корочкой, только что из печи, пахнущий мукой и дрожжами так, что рот наполнялся слюной. За ним потянуло жареным мясом — сочным, с золотистой корочкой, истекающим жиром, который шипел и потрескивал, еще не остыв. Пряный аромат имбиря и корицы вплелся в этот пир, закружил голову, смешался с запахом яблок, запеченных с медом. Отдельно несли сыры — мягкие, маслянистые, с благородной плесенью, от которых исходил терпкий, чуть сладковатый дух.

— Ах, mon cher… — Шарль вдохнул полной грудью, зажмурившись от удовольствия. — Bon appetit. Поправляйтесь, голубчик.

Глаза Льюиса разбегались. Он смотрел на стол и не знал, с чего начать. В центре возвышался огромный пирог с зайчатиной — румяный, с хрустящей корочкой, из-под которой выглядывала начинка, истекающая соком. Рядом паштет из гусиной печени, нежный, как облако, поданный на серебряном блюде. Каплун, зажаренный до золотистого цвета, пах розмарином и чесноком. Артишоки, припущенные в масле, манили своим тонким, чуть ореховым ароматом. Фрукты — виноград, инжир, апельсины, привезенные из дальних стран, — лежали горкой, и их сладкий, пряный запах смешивался с запахом горячего мяса. И конечно, вино — густое, темное, пахнущее вишней и дубом, разлитое в тяжелые хрустальные графины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.