На лыжах по дрейфующим льдам

Первый канал шириной метров 300 я увидел на 13-й минуте, то есть в 65 километрах от берега. На 120-м километре открылись туманные зубцы гор Врангеля.

Мои записи безрадостные: «Много тонкого льда, вода по курсу, справа чистая вода». И через минуту: «Справа и слева чистая вода. Барашки, плавают льдины, от воды идет пар. Обхода нет». Через 16 минут под самолетом снова нескончаемая полынья: «Насколько вижу, вправо и влево черный нилас. Волны, волны!» Австриевский определил: «Высота волн 80 сантиметров». Это и есть Чукотская прогалина! Прежде чем повернуть на запад, наш командир предложил продвинуться к востоку – посмотреть, не кончаются ли там водные просторы? Об этом непредусмотренном зигзаге я сам хотел попросить, но боялся, что Австриевский не согласится. И хотя справа ничего хорошего мы не обнаружили – полынья только расширилась, настроение было приподнятым. То ли красота льдов пленила, то ли Станислав Михайлович радовал.

Федор заглянул и сказал, что Снегирев спит. Записи Федора были несравненно лаконичнее моих. Там, где я писал: «Поля, сплошь покрытые большими торосами», Федор рисовал треугольник, вставляя в него цифру 8, что означало: торосистость 8 баллов – хаос занимает 80 % площади. Тонкий лед, каналы, кашу из снега и льда – все это он отмечал условными значками: выходит, поднаторел.

– Как идти-то? – спросил я. – Волны видел? Станислав Михайлович говорит – 80 сантиметров.

– Восемьдесят? – не поверил Федор. – А какой внизу ветер?

– С полярной станции передали – 18 метров в секунду. Нормального льда вообще нет. И, главное, две полыньи. А как думаешь, это разные полыньи или они смыкаются к западу?

– Наверное, разные. Ведь между ними 80 километров и старые льды. Я думаю, северные ветры отодвинули лед от Врангеля, а южные сместили лед на север от Чукотки. Ты заметил, – продолжил Федор, – все каналы направлены вдоль пролива. Дрейф стабильный. С востока на запад. Лед перемещается, но поля двигаются с разной скоростью.

Обратный курс 190. Над полыньей неслись 4 минуты. Затем: «По курсу битый лед – плохо». «Вода, каша изо льда – очень плохо». «Большие торосы» и т. д. Только за 20 километров от берега вдруг: «Справа хорошо». За 15 километров: «Справа совсем гладко», «До берега 5 километров – лед хороший». Интересно, что холмы на побережье очень похожи на горы Врангеля. Видны дорога в поселок Мыс Шмидта и несколько домиков чукчей. Когда делали вираж, вновь уходя на север, я разглядел на земле большие сломанные сани.

Третий галс, курс 358.

– Наш пролив – что-то вроде аэродинамической трубы. Здесь область постоянного пониженного давления, и ветры словно затягивает сюда, – объясняет Австриевский, будто оправдываясь за пролив Лонга. – Торосы парусят – вот и носятся льдины.

Станислав Михайлович охотно рассказывает о себе. Он из Воронежа и когда-нибудь вернется в родные края. Кстати и некстати тепло говорит о жене Зое, о дочери-восьмикласснице. Гордится своим значком «Участник СП» и с упоением описывает работу на дрейфующей станции. По отзывам, Австриевский – самоуверенный и наглый. Но у нас ощущение другое – то, что возникло во время знакомства возле гостиницы: он стесняется, в нем какая-то беззащитность.

Последние километры предыдущего галса обнадежили, но снова: «Плохо, плохо, плохо». На 35-м километре один за другим следуют каналы, однако кажется, что справа стало спокойнее. Под нами большой канал, но на востоке он выклинивается. На 70-м километре картина та же, а дальше пошли ровные поля. На 85-м: «Слева лучше». «Лед хороший, слева еще лучше», «Слева хороший лед», «Много воды, но есть обход слева», «Хороший лед, впереди разводье, слева перемычка». На 185-м километре: «Слева виден конец Врангельской полыньи». Все повеселели. Пришел Федор. Наш маршрут прояснился. Думаю, и Федор, и Австриевский, и молоденький голубоглазый штурман, все время сообщавший мне данные о курсе и тоже рисовавший карту ледовой обстановки, и я – все пришли к одному выводу: начинать маршрут надо от брошенных саней на чукотском берегу и идти строго на север. Мы будем правее третьего галса. Где-то в середине пролива, обходя препятствия, будем сдвигаться влево, на третий галс и еще левее, левее и левее.

«Порубаем», – сказал Австриевский. Федор вытащил из кармана пуховки шоколад. Второй пилот достал колбасу, яблочный сок, пирожки. Под самолетом проплыли дома полярной станции мыса Блоссом: большой и несколько маленьких, мачты, метеоплощадка. Австриевский пояснил, что станция работает со второй половины мая. Сюда приезжают три человека на всю навигацию. Я попросил Австриевского пройти к западу, за мыс Блоссом. Станислав Михайлович охотно согласился. Под самолетом был потрясающий мыс Фомы. «Снегирев, Снегирев, смотри!» – закричал я.

К северу от мыса Блоссом лежало необыкновенное лазурное озеро, как пятно масляной синей краски на белом холсте, и сразу за ним 500-метровыми заснеженными скатами сползал в море горный массив, словно плечи гиганта, склонившегося к воде.

Километров 20 мы летели над этой махиной, слева было Восточно-Сибирское море. Я невольно прислушивался – не доносится ли шум торошения, приглядывался – не видно ли, как ворочают нездешние силы миллионнотонные льды. Ничего последовательного, правильного, имеющего хоть какой-то геометрический смысл, внизу не было. Самолет взревел, сделал полукруг и, прибавив скорости, полетел над косой мыса Блоссом, уходящей далеко в море, с высоким черным маяком на краю.

Уже километров 15 мы шли надо льдом, но коса мыса словно бы продолжалась, разделяя сильно торошенные льды справа и серые тонкие льды слева. Следующие 30 километров бурлила каша из снега, льда и воды, затем, словно по мановению волшебной палочки, возникли ровные поля годовалых льдов. В тетрадочке впервые (!) появилось: «Отлично!» Федор заглянул в кабину:

– Здесь и надо идти.

– Решайте. Пройдете пролив за неделю, а последние 50 километров переброшу на вертолете, – предложил улыбающийся Австриевский. – Решайся, Дмитрий Игоревич. Это лучший вариант.

С вертолетом все ясно, тут и думать нечего. Но идти по этим ровненьким полям невозможно, так как дрейф пронесет нас мимо мыса Блоссом.

Примечания