- -
- 100%
- +
Раскаты молний, низвести,
Желая мир до основанья,
Концом творения сочти.
Его отчаянье терзало,
Турниров множество прошёл,
Но тот Арториус, устало,
Дышал он грудью, но пошёл,
Сквозь легион небесной влаги,
Сильней себя природы счёл!
Решил в душе и позабывший,
К мосту направивший коня,
А гром ревевший, небо крывший,
И молний росчерки огня,
Не испугать меня, ступаю!
Гордыню высшую храня!
И проклинал потом, в грядущем.
И вызов, брошенный мосту,
Рекой в потоке всемогущем,
Опоры пали и кнуту,
Теченье схожее, терзает,
Во бездну павший, в пустоту.
И задыхаясь, и всплывая,
За жизнь сражался и стенал,
Секунду дышит! Исчезая,
И кожей дно тогда стирал,
За жизнь цепляется, но скоро,
Он с водопада ниц упал.
Упавший в озеро, теченьем,
Прибитый к берегу, кричал,
Погоде, небу, с наслажденьем,
Смеялся долго, он дышал!
Но лишь колено ты узревший,
Стенал от боли и кричал.
Колено правое разбилось,
Костей обломки, понимал,
Меча был гений! Но сменилось,
Всё на иное, ныне знал,
Свою судьбу, своё названье,
Калека средь дождя рыдал.
Как выжил спросите? Узнайте,
Правитель Неба был спасён,
Без рода девочкой, создайте,
В грязи вы образ и вручён,
Ей после дар от Неба высший,
И новый дом ей обретён.
Во дне сегодняшнем взиравший,
Колено сжавший, а она,
Его есть спутник, разделявший,
Невзгоды жизни, и верна,
Судьба калеки есть проклятье,
И в одиночества страшна.
«Мир сей застывший, наблюдаю,
В ошибках прошлого пылал,
Смирился каждый, но я знаю,
Мечтает многий, но молчал,
Для перемен наш род рождался,
Но даже коль в душе страдал
Он повторяет, одинокий,
Свершеньям буду я чужой,
Уж лучше так, сей плен жестокий,
Меня терзающий, но мой!
О столь отвратно! Перемены,
Желаю их своей душой».
Когда былое нас терзает,
Но нет грядущего для нас,
Мир на распутье застывает,
То род людской услышит глас,
То есть Раздор, то Первый Всадник,
То Белый Конь снискавший час!
«Невзгоды жизни кто презревший,
Преграды волей разбивал,
И телом он пускай слабевший,
Но он не сдался и звучал,
Триумфа гимн его деяньям,
Так человек вперёд ступал.
Услышь, читатель, о востоке,
Я говорю и потому,
О Короле скажу, пророке,
Хоть и рассудку моему,
Земель восточные законы,
Напомнят мрачную тюрьму.
Был Эрих Скарл, Король Небесный,
Его пример во длани взяв,
С тобой рассмотрим интересный,
Момент истории, сияв,
Был Пантеон до дней подобных,
Но смертный клетью восприняв
Его отринул, громогласно,
Сказал, нет плену высших сил!
И самому ему подвластно,
Вершить судьбу свою, убил,
Или изгнал жрецов с востока,
И равным Высшим объявил.
Самоуверенность? Быть может,
Иль святотатство? Я скажу,
И уверяю, если гложет,
Нас клеть былого, к рубежу,
Коль подходило наше время,
Мы рушим цепи. Откажу
Оценку дать тому не смею,
Историй выбрал я стезю.
Эпоха Третья, и идею,
Религий бросили, грозу,
Мы перемен явили, землю,
Наш род желавший ныне всю.
И объявив непогрешимым,
Король Небесный призывал,
Двух дочерей, неумолимым,
Душой остался и мечтал,
Опору будущего власти,
На крови право уповал.
Из двух племён они явились,
Две девы юные, они,
Вожди былые не скупились,
И лордов первые огни,
Так зарождались с кровью в венах,
Рождённый Герцог, уясни
Для одного милее юга,
Земли восточной не найти,
Зима там мягкая и вьюга,
Не посещала те пути,
Вела их «Тень», что Eilen будет,
И власть желавший обрести
И воедино именами,
Король позволил править им,
Скарл-Эйлен ныне, над лесами,
Дано им право. Обратим,
Второму племени вниманье,
Среди извечных правят зим.
На языке нелмийском «Холод»,
На языке Исил то Froi,
Их не смущал ни лёд, ни голод,
Сказали доблестно, стеной,
Супротив холода ступаем,
Зима отступит и ногой
Мы покорим ущелье хлада,
Едины ставши имена,
Скарл-Фрой рождённые, услада,
Им духа гордость, а весна,
Востока северные части,
Среди забвенья бросит сна».
– «То, что забыто». Талм Тролд.
Тридцать девятый день Урд-Хейс. 1005 год.
Soine Urul Targ.
Замок Пика Севера.
Познав однажды, не забудешь,
Вкусив однажды, задрожишь,
Спасенье здесь ты не добудешь,
И пред Ущельем коль стоишь,
То позабудь надежду, смертный,
Зима здесь вечная и лишь
И лишь узрев ты Soine глазом,
То есть «Ущелье», Urul «Вой»,
И холод правящий сим часом
И ледяной ложится слой,
Скрывая твердь саму земную,
И Targ не знающий покой.
О «Ветер», вьюгою разящий,
О покоритель сей земли!
О дух ты мстительный, парящий,
И презирающий угли,
И ненавидевший ты пламя,
Что мы спасением сочли.
О бури снега поднимавший,
И застилающий весь мир!
О ты, в ущелье завывавший,
Живых терзающий, о сир,
Вне сострадания ты сферы,
Живым вовек ты не кумир!
И если дальше шаг свершая,
К ущелья сердцу, где гряда,
Конец скалою созидая,
Узришь твердыню, что горда,
Во одиночестве и камни,
Укрыты прочной кромкой льда.
Ты крепостной стены не зрея,
Сама природа ей оплот,
И над главой востока Змея,
Что открывает звёздный рот,
Пожрать пытаясь Индорина,
Посланца древней песни нот.
С трудом и замком называя,
Семь башен высится, она,
Для взора кажется пустая,
Обитель рода и волна,
Кристаллов снега бьёт в ворота,
И позабыла край весна.
В одной из башен, остальные,
Ей уступают в высоте,
Зубцы на крыше, ледяные,
В своей прозрачной красоте,
Грозят земле от сотворенья,
И в зале тронной, в темноте
Где древесины треск снедает,
И пожиравший тишину,
Где знамя белое спадает,
Перчатка стали, глубину,
Веков познавшее: «Мой герцог,
Зачем вмешались вы в войну?
Простите, Герцог, но взываю,
Я присягал на верность вам,
Остановить приказ, я знаю,
Приказ от Герцога, мужам,
Столь далеко от сердца власти,
И хоть верны мы Небесам
Но вековой закон вступает,
С указом вашим вопреки,
Один послушно отступает,
Второй поднявший кулаки,
И угрожающий соседу,
К победе, он кричит, близки.
И каждый верным остаётся,
Приказ ваш хаос созидал».
И с лорда губ та речь прольётся,
Склонивший голову, сказал:
«Что Герцог Снега нам укажет?
Кто был виновен?» – замолчал.
И взор он к трону обращавший,
Укрыт был шкурами волков,
Шумит камин, в огнях пылавший,
Во зале тронной сей, Снегов,
Владыка с трона наблюдает,
Небесный Герцог серых льдов.
Могучий телом, показалось,
Атлант, что плечи расправлял,
Спиною многое скрывалось,
Рукою солнце бы объял,
И даже трон, что рода гордость,
Камнями герцога стеснял.
Медведь бы вставший вмиг отринул,
Желанье схватки, головой,
И зверя выше герцог, сдвинул,
Валун бы с места, что горой,
Иному кажется для взора.
Но отчего тогда слезой
Глаз наполняется? Взираешь,
На измождённый мукой лик,
Проста причина, понимаешь,
Не стар годами, но настиг,
Уж Жнец его, и без сомнений,
Ступает жизнь его в тупик.
Вгрызались скулы в кожи бледность,
И впалых щёк лежит овраг,
Во оке сером только тщетность,
И крови линии, и благ,
Уж позабыт триумф познанья,
И изнутри снедает враг.
Волос каштановых спадает,
Гряда на плечи, серебром,
Их обруч держит и стекает,
Из пота капля и виском,
Ей путь проложенный, подобным,
Небесный Герцог надо льдом
Представ пред взором и вдыхает,
С трудом холодный воздух он,
Пред нами Тедерик, страдает,
Небес он голос и закон:
«Я свой ответ не изменяю» -
Рукой сжимает камня трон.
«Я приказал отбросить кличи,
И жатву жадности мечей,
Не обращать в подобье дичи,
Отцов и братьев, сыновей,
Лорд Тирен Ройген, я ответил,
Средь Скал не жаждущий смертей».
«Но, герцог, я прошу, взываю,
Иные шествуют огнём!»
«И это пусть я понимаю,
Войну мы братьев не начнём,
Не меч отправлю вам, но слово,
Останусь твёрдо на своём.
Вы опасаетесь, я знаю,
Я с вами герольда пошлю».
«То не отвадит гневных стаю! -
Так лорд вскричавший, – я молю!»
Но серый взор не изменился:
«Прощайте, герцог, отступлю».
И дверь во тронный зал закрывшись,
Двоих оставит за собой:
«Скажи мне, Виланд, я ль забывшись,
С враждой ведя неравный бой,
Народа ль я теперь мучитель?
Иль стал опорой и стеной?»
Кого он Виландом назвавший,
По руку правую стоял:
«Ответа, герцог, вы желавший,
Но я и сам его желал,
Но и сей лорд, во том признаюсь,
Не без причин вас упрекал».
Златые волосы, глазами,
Что неба летнего огни,
Взирает он, и он не льдами,
Во мир рождённый, и сравни,
Его ты с летним часом блага,
Зиме он чуждый и брони
Не примерявший, не хранивший,
Лишь меха плащ, что закрывал,
Он рыцарь лета, но вступивший,
Где ветер хладный завывал,
Причина есть тому простая:
«Но я и сам от битв устал.
Устал от криков и страданий,
От блеска гибельных мечей,
Устал от лордов оправданий,
От ряда сирых и детей,
Что отправляли на закланье,
Придав обличие вещей.
С войной, вы герцог, соревнуясь,
Противник всякого трудней,
Она во душах, именуясь,
Твореньем нашим и идей,
Не свыше рок, она творенье,
И мы творцы среди огней.
Мы сотворившие, отныне,
Не знаем, как её убить,
Мы тонем в гибельной пучине,
Мечи не в силах опустить,
Упрёки к вам пусть справедливы,
Но смею гордо заявить.
Пусть и надеждой не пылаю,
За жизнь земную покорить,
Но ваши действия, считаю,
Как основание, вступить,
В эпоху мира нам сквозь терний,
И не бездействием решить».
Сэр Виланд, он, поклона узы,
Во завершении речей:
«Боюсь войны, я сын обузы,
Изжил в сражениях и дней,
Прошло немало и вернуться,
Я не посмею, но своей
Своей я честью присягаю,
Служить вам верно до конца,
Иным я трус, но почитаю,
Как дня грядущего гонца,
Вас, герцог, я своей душою,
Как мира нашего творца».
Клинок то Первый произносит,
Подобный титул и судьба,
Восточный знак, о многом просит,
Есть долг защита и борьба,
Есть кастеляна путь, а вместе,
Второй он после средь герба.
Рукой он правой наречённый,
И произносит рыцарь тот:
«И хоть болезнью окружённый,
И пусть слепых порочит рот,
Но потому к вам уваженье!
Но час уж поздний и оплот
Вам сна советую измерить,
Отвар доставят сонных трав,
Прошу, лорд Тедерик, доверить,
Мне эту ношу». Указав,
Ему владыка позволенье,
Один остался: «Ты неправ».
Подобный шёпот доносился,
Со трона волчьего: «Ведь ты,
От грёз о будущем светился,
О рыцарь лета и мечты,
Что почитал меня иконой!
Я не достойный высоты.
Не блага я ведомый властью,
Пороком я сражён земным,
Не свят душою, и к несчастью,
Закован в цепи я иным,
Но рассказать о том не смею,
Тебе иль даже остальным».
Покинет камни ныне трона,
В тени атланта он столь мал,
К камину шествует, икона,
Там будет рода и звучал:
«О Armunglord, наследье предков,
Рукой своей я не сжимал».
А там покоится святыня,
Века остались за спиной,
Клинок, наследие, гордыня,
Но пленом ножен и чертой,
Он отделён от мира взора,
Годами долгими покой.
Из Airen Rulg он сотворённый,
Металл великий и сиял,
И мифом древним окрылённый,
Что Призывает Вьюгу, знал,
Его восток наследье, имя,
А герцог снега продолжал:
«Ты сотворён был как орудье,
Живущий, чтоб исполнить суть,
Но судеб наших есть распутье,
Тебя я миру сметь вернуть,
Не пожелавший, не сумею,
Отсель меня вовек забудь».
Пусть меч легендою овеян,
Но тишина ему стезя:
«Из духа слабости затеян,
Мой путь порочный и разя,
Спасеньем лживым, и гордиться,
Вовек душой тому нельзя».
На том атлант покинет залу,
Клинок оставит за собой,
В забвенья брось его опалу,
Вовеки, Тедерик, чужой,
Ты не владелец, не хозяин,
По камню шествуешь ногой.
Вдоль коридоров башни этой,
А после камня серый мост,
Как небо яркою кометой,
Чей покоряет разум хвост,
Так он вовек знаменьем снега,
Овеян, прошлого здесь пост.
Здесь часовые, сна не знали,
Герои, лорды во камнях,
Как память вечную создали,
Но иней кроется в бровях,
А взор, разрушенный бураном,
Лёд на истерзанных кистях.
И паутиной трещин лики,
Различья смытые волной,
Тирана солнца только блики,
Что окружают статуй строй,
Дают им право отличаться,
Средь века облик стал иной.
И мысль подобная витает,
Зачем нам помнить о былом?
Средь статуй прошлого шагает,
Во прошлый век они мостом,
Для нас являются, однако,
Вам не пора ль забыться сном?
Зачем нам гении былые?
В порядке новом места нет!
Но коль взглянувшие, живые!
То неприятный вам ответ,
Себя являющий и молвит,
Лишь плащ отличия надет.
Язык и титулы, ничтожно,
Стезя названия пуста,
Мы обеляем то, что можно,
Но прячь веками, нищета!
Была тогда и будет ныне,
Хоть и четырежды свята!
Одни грехи и добродетель,
Средь рода смертного горба,
А ветер странник и свидетель,
Средь человечности герба,
Судьба не знала перемены,
Одни проклятья и мольба.
И мертвецы понятны станут,
От нас отличий не найдём,
Пусть имена во бездну канут,
И заливаются огнём,
Менялось многое, но сутью,
Себя во мёртвых узнаём.
Мы племя есть одних пороков,
Во нас источник и века,
Во день грядущий из истоков,
Пусть и взирая свысока,
А в дне грядущем и над нами,
Сыны смеются и тоска
От повторения ошибок,
Что позабыли племена,
Под горделивый блеск улыбок,
Мы много лучше! Но спина,
Во шрамах прошлого, навеки,
О участь смертного трудна!
Вот башня гордая предстала,
В которой герцога чертог,
А эта комната! Познала,
Лишь тишину и средь дорог,
Отныне брат скитался младший,
И не делил с тобою слог.
«Я окружал крылом защиты,
Берёг от мира и беды,
Касанья мира ядовиты,
Благи намеренья, следы,
Что порождали духа слабость.
Я стал подобием звезды
Что призывает за собою,
Оберегал его всегда,
И почитая то нуждою,
Вдали от мира, среди льда», -
Во дни последние всё чаще,
Считал ты символом вреда.
Средь башни сей вершины хлада,
В твои покои дверь ведёт,
Там лик был женщины и чада,
Сын на коленях, и возьмёт,
Та дева книгу, слово льётся,
Легенду древности прочтёт.
Страницу дева повернула,
Чей волос чёрный и восток,
Не дом родной, сюда шагнула,
И навлекла на душу рок,
И Эльзой Рейн она являясь!
Нам уяснить пора урок.
Был Ариан, Король, сгоревший,
Средь трона в замке роковом,
И был один, и он сумевший,
Поднять восстание в былом,
Сразить восточного владыку,
Навеки став Небес врагом.
В страницах Ворон называют,
Иное имя носит род,
То есть род Корвус и считают…
Но то иных рассказов плод,
Иное нам того важнее,
Кто поддержал в былом поход?
Четыре века, не забылась,
Вражда и гнев, и та печаль,
Обида та ещё хранилась,
Мы помним Рейнов! И вуаль,
Дана вовек врага востока!
За родом Корвус поднял сталь
Далёкий предок девы этой.
О том восток не забывал,
Ещё горит в душе вендеттой,
Ещё отмщения желал!
Но вопреки тому сей герцог,
Любовью дерзкою пылал.
Любил глаза, о этот синий,
Оттенок моря глубины,
О эта кожа, что и иней,
Смущеньем крывшая, спины,
О гордый стан её, и воля,
И даже гордость ей даны.
Черты те тонкие обличья,
И пусть года берут своё,
Но не найти в тебе отличья,
Как десять лет назад её,
Ты повстречавший, эти чувства,
Вовек спасение твоё.
На ложе Эльза восседая,
А на коленях был ваш сын,
С тобою схожесть, и такая,
Судьба из рода всех мужчин,
Глаза от матери снискавший,
Глаза то запада равнин.
О Бьорне слушавший балладу,
О Храбрый Бьорн, что поразил,
Что бросил вызов льду и граду,
Был Armunglord в руках, убил,
Он великана, что посмевший,
Грозить востоку и ступил
Он для того во скал вершины,
Гирдмир там прятался от стрел,
Десятки с ним и те мужчины,
Погибли с честью и средь тел,
Из сил последних Бьорн сражался,
Гирдмира он сразить сумел.
В чертоги герцог заходящий,
И гласом встреченный во миг:
«Отец!» – и дланями объявший,
Твой сын, Алард, и детский лик,
Его сияет и безвольно,
К нему и сам тогда приник.
И Эльза вставшая, приникнет,
Той дланью тонкою к плечу,
И герцог тем тепло постигнет:
«Скрываю многое, молчу,
Но, без сомнения, признаюсь,
Навек остаться здесь хочу».
Но прежде чем сказать сумевший,
Слуга стучавший в эту дверь,
И блюдо, кубок, пар белевший,
То травы сонные. «Доверь,
Нам остальное, – скажет Эльза, -
А ты познай покой теперь».
Испивший после и средь ложа,
Своё пристанище нашёл.
«Его опять бледнее кожа,
Неужто рок отца тяжёл?
Я улыбаюсь, ты сказала,
Я сын достойный», – и обвёл
Атланта спящего сын взором.
«Он прилагает столь сил,
Чтоб не покрыть себя позором,
Но я всё ведаю, следил,
Отец страдает, мы бессильны».
«Покуда ты, Алард, хранил
Надежду тела исцеленья,
И лик тревоги что лишён,
Нам то достаточно, сомненья,
Отбрось, взываю, ведь силён,
Отец твой духом», – герцогиней,
Был сыну дар в ответ вручён.
Но благородно хоть звучавший,
Клокочет страх в её груди,
А ветер северный кричавший,
И гул рождается среди,
Сих окон башни, о взываю,
О Смерть же Бледная, уйди.
«Те земли Nelm я называю,
Где обретает род людской,
То «Колыбель», и я питаю,
Отраду чувства, что земной,
Есть путь стремления, познанья,
И смысл старых слов такой.
Но даже средь её просторов,
Есть место проклятой земли,
Едино мнение, нет споров,
То есть пустыня, и внемли,
Она запретная для рода,
И предки тем её сочли.
На юг коль путь себе избравший,
И от домов уйди людских,
И коль ты месяцы шагавший,
То оказавшись в гранях сих,
Средь бесконечности утонешь,
И средь костей умрёшь чужих».
– «Дороги Nelm». Руберд из Фрайн-Эрлум.
Haal Mirn, railen Ist Mar.
О Haal Mirn, в себе таящий,
Истоки ярости огней,
О ты «Песок», людей разящий,
О бесконечность ты, «Морей»,
Ты заключил в себе понятье,
И смертных ты палач мужей!
И ты «касания» желавший,
И словом railen наречён,
О край ты мёртвый и пылавший,
В объятьях солнца и вручён,
Был нрав жесткости и смерти,
И чувств иных вовек лишён!
А Ist «Граница», что пытался,
Сей край достигнуть и пожрать,
А Mar есть «Время» и казался,
Столь бесконечным, что печать,
Конца есть чуждое явленье,
И то обязанный ты знать.
Хоть даже вечность озирайся,
Пытаясь жизнь здесь отыскать,
Но не найдёшь, как не пытайся,
Песок лишь выжженный, и ждать,
Лишь чуда проклятый, но чудо,
Прав не имеет здесь, дышать
Уж не способный и сгоравший,
И проклинающий судьбу,
Как до тебя десятки, павший,
И завершающий борьбу,
Уж лучше смерть чем си мученья!
Оставь надежду и мольбу.
И лишь потомки кожи чёрной,
Сюда посмевшие войти,
В пустыне сей живут просторной,
Их караваны, но пути,
Избрать не смевшие в глубины,
Оазис дом их, не уйти.
В веках назад теперь вернувшись,
Во час племён, не королей,
До Эры Третьей, где сомкнувшись,
Ряды отважных и людей,
Секреты бронзы где узнавши,
Терзали братьев и зверей.
В веках назад теперь вернувшись,
Где даже письменность не знал,
Годов нет счёта, оглянувшись,
В года забытые, сказал,
Пустыня мёртвая. Но кто-то,
Песков средь выжженных ступал.
И не тропой людской шагавший,
Так далеко им места нет,
И посох он в руках сжимавший,
И даже солнца свыше свет,
Не есть преграда иль мучитель,
Зачем бредущий ты? Ответ
В песках сокрытый и отныне,
Его узреть достойно нам,
Столь далеко во той пустыне,
Что не достичь вовек сынам,
Из рода смертного, есть место,
Что чуждо времени чертам.
Один бархан там остаётся,
Сквозь бесконечности веков,
И ветер стихший, не коснётся,
И не круживший средь песков,
Он словно умерший у грани,
Нет змеев здесь, нет пауков.
Нет жизни всякого явленья,
Лишь солнца жар во небесах,
И пусть сменялись поколенья,
Но обращая время в прах,
Вне перемен застыло место,
Во неизменных сих чертах.
И тот тюремщик, сей мужчина,
К тому бархану путь избрал,
И что за странная картина?
Ведь дверь гранитную являл,
И во темницу ход скрывает,
Он рядом севший, и обнял
Свои колени: «Я вернулся,
К темнице проклятым чертам.
К народу смертному тянулся,
То моя цель, моим глазам,
Открыты жизни их и бремя,
Отец, внимаешь ли словам?»
И за гранита сей преградой,
Один скрывается во тьме:
«Рази меня своей тирадой,
Но всё единое в тюрьме,
Лишённый зрения от мрака,
И помутнение в уме.
Я забываю остальное,
И даже голос твой, мой сын,
Отныне чуждое земное,
Во мраке вечности один,
И лишь слова твои отрада,
И я не помнивший причин.
Зачем я здесь? Не вопрошаю,
Причин не помню, помнишь ты?»
«Прости, отец, как не терзаю,
Но во былое все мосты,
Я есть утративший за вечность,
И все усилия пусты».
«О мой тюремщик, ты внимавший,