- -
- 100%
- +
– Мама! Почему мы здесь? – спросили девочки.
– Это теперь ваш дом, – сказала Соня, и девочки не услышали в её голосе ни радости, ни печали, и это удивило их.
Блаженная Юлька собиралась в ателье и пела. «Вот интересно, – думала Юлька про птиц, – они такие маленькие, а поют так громко! Что, если и человеку дать такой же голос, как у птицы!» Это было даже страшно представить! «Хорошо, что всё так, как есть». Мать попросила блинов, и Юля стояла над десятым, любуясь узорами на тесте.
– Мам! А тебе хватит десять? Мне уже пора, я вечером допеку.
– Хватит, доча, беги. Я покушаю и гулять пойду.
– Ты же вернуться обещала, огородом заняться. Всё запущено, а я не успеваю.
– А, ничего. Пусть травка подрастёт, день придёт, и я её прополю.
– Это какого ты дня ждёшь-не дождёшься?
– Жду, когда ты тяжёлая станешь ребёночком, и тебе самой помощь будет нужна, а пока ты и так справляешься.
– Ладно, мамуль, выходит, превратится наш огород в дремучий лес, – Юля обняла мать и выпорхнула на улицу.
«Странная она! Ой, какая странная! На пожаре стояла – улыбалась. Теперь идёт – улыбается», – если и были старухи в Малаховке, все они обсуждали Юльку. А Юле и впрямь было странно и хорошо, и видела она над пожаром взлетающие в небо фигуры и чувствовала смутный, блуждающий по ней взгляд Аркадия. И смотрела, как от каждого стоящего вокруг огня человека, во все стороны тянутся нити и сплетаются где-то не здесь. Может быть, увиденная ею ткань – это и есть время?
Иногда она приходила на могилу к отцу и разговаривала с ним. Последние годы, перед его смертью бесед у них почти не было.
– Привет, пап! – говорила Юлька, – и кормила старого кладбищенского кота. Кот жадно ел. Юлька смотрела на него с нежностью и продолжала, – Ты как? Как у тебя тут хорошо, спокойно. Мать вроде оклемывается, а то тебя всё по деревне искала. Я тут тебе конфеток принесла, картошечки жареной, как ты любишь, творожку…
Юлька никогда не носила на кладбище цветы. Цветов полевых хватало в округе и так, только успевай, выдёргивай, а то забьют так, что и отцовского креста не будет видать. Принесённую еду с удовольствием растаскивали птицы, мышки-полёвки и кот со странным именем Герман. Сколько лет он тут живёт – никто не знал. Говорили, что кто-то его пригревает зимой в деревне, а в тёплое время года он селился возле могил, и, можно сказать, сторожевал. Герман был общительным, но сильно не докучал, и если понимал, что людям не до него – исчезал незаметно, как ангел. Как, почему и зачем он здесь, было известно одному лишь коту. Юлька продолжала:
– У меня всё хорошо. Я шить обучилась и мне нравится быть среди людей. А ещё я влюбилась. Только ты не ругайся, папуль, он женатый человек, но мне больше никого не попалось. Этот попался. Внешность у него никудышняя, но разве выбираешь, когда влюбляешься? Только ты не ругайся, папуль, он глава нашей управы…. Тут она помолчала, а потом, продолжила, – но мне какая разница, он же человек. И потом, женат на красавице. Да ты знаешь её! В неё все мужчины Малаховки влюблены, да что с того? Разве будешь счастлив этим? Да я не надеюсь ни на что, не думай. Просто летаю, пока тоска меня не скрутила. А может и не скрутит, как думаешь? И буду летать теперь всегда, да так не бывает, знаю. Тебе от матери привет. На кладбище она идти не хочет, говорит, что если не ходит на могилу, надеется, что жив. А я ей говорю, что ты и так жив, только туда где вы, нам пока не войти. Ну вот, ты прости меня, я только после твоей смерти очухалась. Так что спасибо тебе, что ты умер. Думаешь, легко это было, жить сиротой при живых родителях? Я и не жила. А теперь мы с тобой местами поменялись. Ладно. Давай, пап, до скорого.
Юлька целовала могилу, и Герман провожал её до границы кладбища и деревни. Она шла, иногда подпрыгивая и зависая в утреннем воздухе, но улицы были пусты, и никто не видел, как женщина подпрыгивает и парит над огородом и домами, как пыльца или дым.
Фёдор понял, что всё надо делать быстро. Быстро посетить Аркадия и быстро уехать. Есть время неспешности, но и есть время побега. Он не зашёл к Веденским, а подался прямиком в вотчину Аркадия, в самый центр посёлка, где на главной улице стоял главный дом, украшенный флагом. Дом был ничем не примечателен – двухэтажный, каменный, с первого взгляда и не поймёшь, что это мозг и сердце Малаховки. Он не был обнесён забором, как и Веркин магазин, это и отличало его от всех остальных домов. Там, в просторной светлой комнате Аркадий Рукомойников и Виктор Бедов планировали своё будущее. Проходило это вначале в форме беседы, но робость и нерешительность Вити выдавало в нём отсутствие способностей руководителя и Аркадий вначале сник, но потом решил выбить из Бедова ответы на интересующие его вопросы, и беседа стала напоминать допрос. Бедов сидел на стуле, а напротив него, набычившись, облокотившись на стол обеими руками, навис Аркадий, напоминавший скорее братка, чем доброго пастыря. А как всё хорошо начиналось:
– Всё, Бедов, – сказал Аркаша, когда они вошли в управу, – Беды твои закончились. Начинаем новую жизнь.
Эти слова очень напугали Витю, потому что он был привязан к старой жизни, и она ему нравилась.
– Одна голова хорошо, а две лучше, – продолжал Аркадий. Ты – поэт. У тебя с воображением должно быть всё хорошо, а без мечты, пусть даже нелепой и фантастической, нам не выжить. Ты будешь мечтать, а я реализовывать, так сказать, претворять их в жизнь.
– О чём мне мечтать, – спросил Бедов.
– Как о чём? О том, как расцветёт наш край, какие дома мы здесь построим, какие фермы? Что уникального есть у нас? Что мы можем приумножить? Что открыть? Может, больницу?
– Аркадий, это ваши мечты, а не мои. Я не знаю, чем одна порода коров отличается от другой. Я не понимаю, на какие деньги мы построим здесь больницу. Для кого? У нас жителей человек двести. Мы вымираем, как панды.
– Где двести – там и пятьсот. Где пятьсот – там и тысяча. Какие культурные ценности есть в Малаховке, кроме твоего кружка?
– Храм сгорел.
– Бедов, не беси меня – прорычал Рукомойников, нависая над Виктором, и с этой минуты разговор начал напоминать допрос, – какой ты поэт, если с воображением у тебя туго?
– Так вы же хотите, чтобы я не воображал – планировал, а планирование растёт из реальности, а с реальностью я не дружу, – Бедов вжался в стул, а Аркадий склонился над ним:
– Что у нас есть, чем можем мы гордиться, что можем другим показать и сказать – вот, это мы?
– Зинаида, – тихо, почти шёпотом сказал Виктор, – такого нигде нет. Ещё Бубнов барабаны делает, так он их тут же вывозит и продаёт, а Зинаида искусством занимается, а искусство – оно дороже золота. Если человек искусством занят – живая у него душа.
– А у меня что же, не живая? У меня, стало быть – мёртвая?
– Я так не говорил.
– Бедов, а ты не сектант?
– Нет.
– Сектанты всегда говорят, что они не сектанты. Что ты думаешь о Малаховке?
– Ничего не думаю. Просто живу.
– Так нельзя.
– Можно.
– Нельзя жить для собственной задницы.
– Я не живу для задницы.
– А для чего ты живёшь?
– Не знаю.
– Так нельзя.
– Можно!!! – вдруг во всё горло заорал Бедов, и перешёл на ты, – А ты знаешь, зачем живёшь? Зачем мы рождаемся? Почему мы здесь? Зачем едим, испражняемся, болеем? Почему так несчастливы? Зачем мучаемся? Любим зачем? Зачем рожаем детей? Зачем хотим быть богаче, успешнее? Зачем хотим денег, власти? Вот ты зачем хочешь власти? Зачем хочешь, чтобы Малаховка стала городом? Чтобы дома высокие построить? Чтобы природу загубить? А зачем, если ты через сорок лет в лучшем случае ляжешь в землю? Ага! Ты скажешь, – а рай, а перерождение? Но я ничего не буду помнить, понимаешь? Я всё равно умру, никто не возвращался, всё суета, Аркадий Владимирович, или вы в Бога веруете? Веруете? А верить – значит знать, знать, что он есть! И чувствовать, что ты бессмертен, и понимать, что всё не зря, мы с вами не зря, но я не понимаю! И не понимаю, зачем столько суеты – все чего-то хотят добиться, достичь, зачем? Чтобы через сорок лет лечь в землю богатым и знаменитым? – Бедова колотило – он рыдал. Аркадий опустился на стул и как-то сник.
– Нельзя мне Вить, такие вопросы задавать, совсем плохо станет. Хотя, я ведь говорил тебе, что я боюсь по ночам, и боюсь быть в своём доме, один или с женой, это дела не меняет. Но удивительно, после бессонных и мучительных ночей мир кажется мне чистым и умытым, а сам я – почти бесплотным, и не страшно касаться его, ибо меня вроде и нет. А если болезнь моя пройдёт, и я начну всерьёз думать о себе? Вот тогда и придёт мне крышка гораздо раньше отмеренного тобой срока. Страшно жить. Кидаюсь в работу и плыву.
– Вот вы и заговорили, как поэт.
– Какая разница, как я говорю? Так, или по-другому… время уходит… Может и нужно земле без людей отдыхать, но я пока жив. А пока жив – буду строить, находить работу для людей, деньги. Деньги, они ведь нужны для чего-то, сами по себе они ничто. Всё суета сует, так, как ты говоришь, но опустить руки и ждать смерти я не смогу. И стихи, как ты, писать не смогу.
Чтобы его обнаружили, Фёдору пришлось сопеть, кашлять, скрести штукатурку, но результат был нулевой – увлечённые разговором не замечали вошедшего. Тогда Фёдор прибегнул к пению – и оба разом закрыли рты и посмотрели в его сторону.
– Теперь можно и выпить, – сказал Аркадий, и ушёл куда-то за бутылкой и стопками. Вернувшись, он внимательно посмотрел на Фёдора, и увидел в его клетчатых шортах и футболке что-то знакомое, – В нашем?
– Да.
– А что ты пел?
– Экспромт, – ответил Фёдор.
– И как тебе наша одежда?
– На уровне.
– А ты говоришь, – Аркадий обратился к Бедову, – если бы ты знал, как приятно, когда твоя работа кому-нибудь нужна.
– Я знаю, – сказал Бедов.
– Откуда? Ты не работаешь.
– Работаю. Поэты – это аномальные образования. Ты думаешь, на голом месте все эти ваши швейные мастерские, хлебопекарни и урожаи картошки появляются? Всё это богатство ваше нужно вначале отмолить и отстрадать.
– Хороший тост, – сказал Аркадий, – Иллариона помянуть надо.
– Погиб поэт, – подхватил Виктор…
После стопки водки Аркадия осенила идея:
– Бедов, сказал Аркадий, а если Илларион действительно был хорошим поэтом? Наверное, остались его черновики, записные книжки, дневники? Это всё нужно найти и издать. Деньги мы найдём. Сборник ты составишь, ты и предисловие напишешь. Напечатаем вначале небольшим тиражом. Посмотрим, как книга распространяться будет. А как тебе это помещение для библиотеки? Если всюду будут стеллажи с книгами, а скажем, там, возле окна, будет стоять круглый стол со стульями? Да ты не дрейфь, меняйся. Свежая вода, она ещё никому не вредила.
Бедов попытался что-то возразить, но тут в беседу вступил Фёдор:
– Всё как в сказке. Так не бывает, что за считанные дни проходит целая жизнь. Только что с этим делать?
– За это надо выпить – сказал Аркадий, подошёл к окну и распахнул его. В окно ворвались запахи цветущих трав и деревьев, крики петухов, гоготание гусей, смех индюшек, шелесты ветра.
После второй стопки Фёдор попросил денег и сказал, что ему нужно уехать на время уладить дела.
– Дам, – сказал Рукомойников, – а что дальше?
– Не знаю. У меня мечта – цветы выращивать. Хочу цветочную плантацию организовать. Маленький бизнес.
– Где?
– Может быть, здесь.
– Ещё мечты есть? У нас сегодня как раз такая тема заседания. Давай, выкладывай мечты свои.
– Ещё я хочу вложиться в строительство храма. Деньгами, а может и руками, и головой.
– Ты, Федя, говоришь так, будто жить здесь собираешься.
– Не знаю, может и собираюсь.
– Не понимаю вас, мужики, – Аркадий начал нервничать, – если вы решили что-то делать – делайте! Что мешкаете, телитесь, как девушки. Что ты всё время «не знаю» говоришь, ты же вроде нормальный, не поэт, и с головой у тебя вроде уже хорошо. Когда узнаешь?
– Скоро узнаю. Ещё, хорошо бы мне здесь какой-нибудь дом небольшой занять. Пустуют же дома, а я реставрирую, отстрою, не знаю, буду ли жить постоянно….
– Опять не знаешь? Не беси меня, Фёдор.
– Не могу ничего обещать. Мне дела уладить надо, там на материке.
– А у нас что, не материк, остров какой что ли?
– Да, остров. И я ещё до конца не понимаю, существуете ли вы на самом деле, или всё это мне снится, или может, я уже умер и сейчас на небе нахожусь, но уж точно не в реальности.
– А мы – ангелы? Херувимы и серафимы? Что за глупости! Ладно, Федя, приедешь, потом поговорим. Ладно. Давайте, мужики, по последней, Фёдор, говори речь.
Фёдор взял стопку и сказал:
– Меня звали Андрей, но какая разница? Я вам благодарен.
– Давай без благодарностей, тост говори.
– За встречи. Мы думаем, что есть прощания, а есть только встречи.
– Федя, приходите на наши встречи, вы же поэт! – заволновался Бедов.
– Хороший тост. Будем.
Они выпили, Аркадий вынул бумажник, отсыпал Фёдору купюр, спросил, пойдёт ли тот прощаться к Веденским, а когда узнал, что не пойдёт, удивился и вызвал такси. А потом добавил:
– Я тебя перехитрил. Иди к Веденским. Такси туда приедет.
И Фёдор побежал. Бежал всё быстрее к месту, которое уже называл своим домом. К людям, которых полюбил и прощаться с которыми ни за что не хотел. Все были дома, даже Надежда Васильевна пришла с огорода, будто почувствовала неладное.
– Уезжаешь? – спросил Кузьмич
– Да.
– Приезжай, будем ждать, особенно Света, – Кузьмич улыбнулся.
– Я как будто от матери отрываюсь.
– И мы тебя полюбили.
Надежда Васильевна собрала и вручила Фёдору пакет с бутербродами и овощами, а Светка неожиданно по-мальчишески протянула руку для рукопожатия, и когда Фёдор взял её руку, сжала её так, что Фёдор ойкнул:
– Ты чего? – спросил Фёдор.
– Я так прощаюсь, – сказала Светка, – теперь ты меня запомнишь.
– Я запомню.
– Твоя машина.
По белой просёлочной дороге ко двору Веденских тихо и осторожно, блестя отполированной поверхностью, отголоском другой жизни крался чёрный мерседес.
– Ничего себе, такси, – усмехнулся Кузьмич, – Федя, с комфортом поедешь!
Дверца водителя открылась, и оттуда, ослепительно улыбаясь голливудской улыбкой, вылез белокурый утончённый мужчина в бежевых льняных брюках и чёрной, обтягивающей гибкий торс, майке. Губы у него были чуть тронуты помадой, что насторожило Надежду Васильевну и Кузьмича, а Светку привело в бурный восторг:
– Ну, Федь, тебе таксиста по спецзаказу прислали.
Фёдор, не оглядываясь, нырнул в машину, дверца за ним захлопнулась, он сказал адрес, услышал цену, и они поехали. Таксист оказался разговорчивый – шутил, травил анекдоты, и через некоторое время Федя перестал реагировать на его внешность.
Соня и Валерий приехали на пепелище уже после того, как его пядь за пядью исследовали односельчане. В ближайшем доме, как раз в том, где Семёныч недавно рубил гусей, они узнали странное: тело Иллариона не было обнаружено, никаких следов батюшки никто не нашёл, и это наводило на странные мысли.
– Надо собрать вещи, твои и девочек, – предложил Валерий, – управимся за час?
– Попробуем.
Опустевший дом священника становился всё более одиноким, лишившись Сониных икон, книг, учебников, детских фотографий, одежды, которая ещё хранила тепло и память тел. Погрузив всё в машину, Соня забралась на заднее сиденье, забилась в угол и прикрыла глаза.
– Почему-то я так и думал, – сказал Валерий, отъезжая.
– Что думал? – спросила Соня.
– Что он жив.
Соня ничего не ответила. До города они ехали молча, лишь на одном перекрёстке она отвлеклась, узнав в поворачивающей машине на заднем сиденье Фёдора.
– Как? – спросил у Фёдора белокурый шофёр.
– Всё хорошо, – ответил Фёдор.
– Чего хорошего? – спросил шофёр.
– Давно за рулём? – ответил вопросом на вопрос пассажир.
– Давно.
– Заметно.
– А ты, что решил, что выбрал?
– Вы о чём?
– Человек всегда перед выбором стоит.
– Ничего не выбирал.
– А почему в город едешь? Что у тебя там?
– А почему вы перешли на «ты»? Я с вами дистанцию не сокращал.
– Предлагаю перейти, я людей на «вы» никогда не называю.
– Значит, вас – можно, а вы не можете?
– Не могу.
– Тыкаете, значит.
– Именно это слово.
– Презираете людей.
– У меня смешанное чувство.
– Понятно.
– Что понятно? – водитель засмеялся и обнажил ряд безупречных зубов, – ничего тебе не понятно. Обычно люди пребывают в двух состояниях – либо не понимают, как им жить дальше, либо хотят чего-то, потому что, если ты не хочешь – тебя уже нет.
– Много людей перевезли?
– Много… И что, понравилось тебе в Малаховке? Рискнёшь изменить жизнь?
– Откуда вы это знаете?
– У тебя на лице всё написано.
– Читаете по лицам?
– Читаю. Только ты мне сейчас ярлык не вешай, что я не по призванию за баранкой.
– Точно. Хотел это сказать.
– Я тебя опередил.
– Еду сейчас домой, а сам не понимаю, где дом мой, что оставил я и что меня ждёт.
– Боишься ошибиться? Похвально! А раньше не боялся. Может, заболел?
– Откуда можете знать, что было раньше?
– У тебя на лице написано, впрочем, и так понятно, без лица. Случайностей нет. Не даётся просто так ничего, ни талант, ни безумие, ни любовь, ни смерть, ни болезнь, ни выздоровление. Всё надо заслужить. Всё, видишь ли, на вес золота. Даже предательство и потеря, без этого жить не научишься, рука всё время будет тянуться к сладкому. Ты предавал когда-нибудь кого-нибудь?
– Да.
– Вот и собирай урожай.
– Какой урожай?
– Непонятливый ты. Что посеешь – то и пожнёшь. Вчера посеял – сегодня пожал. Посеял до рождения – пожал после. Так что можешь кричать и отбрыкиваться, говорить: «Это не мне!» – если к тебе волхвы с дарами придут или дёгтем ворота обмажут, ты к этому отношения вроде и не имел!
– К чему вы клоните?
– Ты хочешь жизнь изменить к лучшему. Тихо жить, людям помогать, семью иметь, а что в старой оставил? Руины? Ты думаешь, старая жизнь тебя в новую так легко отпустит? Надеешься на дармовое счастье? Тьфу! Аж противно.
– А! Вы решили судить меня! В душонке моей покопаться!
– Вот ты в город едешь. Что хочешь вернуть? Работу, друзей, жену, дом, деньги? Для чего? Чтобы жить, как и жил? А хочешь я тебе сейчас денег дам? Много. И мы поворачиваем обратно в Малаховку. Счастливый конец! Сажаешь розы, покупаешь дом, вертолёт, Светка рожает тебе детей. Немного чудаковатых, но не одного, а несколько. Ты с Аркадием превращаешь Малаховку в посёлок городского типа. Жизнь удалась! Как тебе моё предложение?
– Вы ангел или демон?
– Какая разница?
– Для меня есть.
– Это потому, что ты своим глупым умишком не соображаешь, что одно неотделимо от другого.
– На ангела вы не похожи.
– Не слишком бел?
– Уж больно сильно улучшить мою жизнь хотите.
– Так что, отказываешься?
– А что взамен?
– Даром.
– Не верю.
– И зря. А хочешь, я тебе погадаю?
– Не хочу.
– А я тебе и так скажу – убьют тебя. Сожгут и прах закопают возле бетонной стены на Карачаровском кладбище. Один раз чуть не убили, а другой раз точно осуществят задуманное. На смерть едешь. Ты выпал из обоймы, стал не нужен.
– Я и так был не нужен. Какая разница, убьют меня, или сам я умру по высшей воле в тот же час, но в другом месте?
– Есть разница. Нельзя вступать в сговор со смертью. Она тебя перестанет уважать. Надо чтить жизнь и выживать до последнего.
– Зачем?
– Такие правила.
– Их многие нарушают.
– По неведению. Я тебя предупредил, что к врагам едешь.
– Спасибо, но сейчас вернуться я не могу.
– Да, понимаю, сам такой, упрямый.
– Как вас зовут?
– У меня сложное имя.
– Я всё равно узнаю.
– Ладно, самоубийца, страшнее человека зверя всё равно нет. Держи волшебные предметы. С возвратом. Подъезжаем к воротам – вон они, первые высотные дома. Предметов три. Первый – ключ. Замки все уже другие. Этот подходит к любой ячейке. Второе – шапка-невидимка, но не вздумай шуметь в шапке и следы оставлять и стоять у кого-нибудь на дороге, тебя сразу найдут. Третье – на крайний случай, если ранят тебя или смерть совсем близка – вот тебе колечко, его надо потереть – и я появлюсь, заберу тебя в места обетованные – шофёр подмигнул Фёдору – Эгей, въезжаем в зону Андрея, тут тебе Фёдором даже не пахнет. Адрес напомни.
Фёдор взял в руки волшебные предметы. Ключ был крошечный, судя по всему от почтового ящика, шапка-невидимка была обычной хирургической одноразовой голубой шапкой на резинке, а железное кольцо не натягивалось даже на мизинец.
– Это они снаружи неказистые, проверять в деле будешь. Оружие не даю, я и так весь в крови.
Андрей притих и всматривался в знакомые улицы, перекрёстки, торговые центры, вывески, вывески, плакаты с рекламой бургеров и гастролей столичных звёзд… Чёрный мерседес слился с массой других разноцветных автомобилей различных марок и плыл в автомобильной реке, и был её частью.
Зинаида шла к Гавриилу с вестями и продуктами. Тот, если уходил на реку, оставлял ей свежевыловленное в ведре на кухне. Зинаида забирала рыбу, быстро резала ему фирменный салат, прикрывала хлеб полотенцем, подметала в доме, и возвращалась обратно – до реки было далеко. Настроение у неё было отличное. Вчера она закончила очередного кота. Кот получился прекрасный, и за ним должен был приехать начальничек – так она называла Аркадия. Начальничек никогда не ходил по деревне – разъезжал на своём пыльном бежевом джипе. Что ей у Аркадия попросить за кота, Зинаида ещё не придумала. Утро было славное, свежее, на небе ни облачка, лето выдалось нежаркое, в палисадниках вовсю цвели пионы – ох, как любила цветы Зинаида! Она шагнула к Гавриилу во двор, и обмерла от удивления! Рядом с крыльцом, в густой траве сидела голая женщина. Волосы у неё были длинные, волнистые и светлые, черты лица – мягкие и правильные, глаза – цвета морской волны, кожа – белая и чистая. «Чур меня» – прошептала Зинаида, – «Это что здесь за диво Гавриил завёл?»
– Ты что голая сидишь, срамница? – спросила Зинаида.
– Я не срамница, я рыба, – ответила женщина.
– Какая такая рыба?
– Речная.
Зинаида много видела и хорошего и дурного в своей жизни, но такое видеть не приходилось.
– А вот что я тебе скажу, рыба ты, или другой какой зверь, голой на людях появляться нехорошо. И как тебе это Гавриил позволил голой из дому выходить?
– Я только что из реки пришла.
– Ох! – Бабушка всплеснула руками и затащила голую женщину к Гавриилу в дом, бросила сумку с продуктами и углубилась в глубину дома, где у рыбака хранились простыни и одежда. Нашла хлопковую белую майку от времени ставшую жёлтой, покопалась в постельном белье, сгребла всё бельё в наволочку, чтобы взять с собой и перестирать. Чистой оказалась льняная голубая скатерть, которую стелили очень давно, в дни счастья. Нарядив женщину в майку, и обернув в голубую скатерть, Зинаида оставила продукты на столе, взяла из ведра карасей, вложила наволочку с грязным бельём в белые руки женщины, и сказала:
– Пойдём ко мне, поможешь бельё донести и выстирать. И прибрать тебя надо, да одеть, негоже сразу мужчине в голом виде показываться.
– Почему? – спросила женщина.
– А ты где видела, чтобы люди голыми ходили? Одеваются. Скрывают срамные места. Ты, я вижу, ни школ, ни университетов не заканчивала. Пойдём, немного тебя подготовлю, расскажу, как надо с мужчиной жить, а то выбросит он тебя обратно в реку – Зинаида повела Рыбу по Ван Гоговской вьющейся дороге. Та не упиралась, шла послушно и лишних вопросов не задавала. Никто из соседей им не встретился, только почему-то на дорогу вылезли все окрестные коты и кошки. Они сидели на крышах и заборах, вились вокруг ног и с интересом посматривали на белокурую женщину в голубой скатерти. Так, в окружении заинтересованных кошек, бабушка и её напарница вошли во двор и закрыли за собой калитку.
После переезда к Валерию, Соня заняла вещами, своими и девочек, освобождённый шкаф, посмотрела на всё глазами, потрогала руками и попросила домработницу пойти в отпуск. Та с радостью согласилась, ибо было лето, и дача её тосковала без постоянного присутствия хозяйки, и у неё были внуки, насмотреться на которых дня не хватало. Соня же, аккуратная и требовательная к себе, переложила все домашние обязанности на свои худенькие плечи. Девочки быстро нашли подружек во дворе, оживились и пропадали на улицах с утра до позднего вечера с небольшими перерывами на обед, хватание сладкого в кулачки и убегание обратно во двор. Теперь Валерий обедал не в больнице, а прибегал домой посмотреть на Соню, поговорить с ней и поесть. В еде он был не привередлив. Соня варила борщи, лепила пельмени, придумывала салаты. В больнице что-то изменилось. Изменился даже воздух, которым дышали больные – всем им казалось, что пахнет то ли травами, то ли корицей, то ли яблоками. Валерий улыбался всё чаще, и постепенно, и его привычный груз становился легче, а потом, спина его распрямилась, походка стала лёгкой. Он порхал с этажа на этаж. Персонал смекнул, что всё дело в Ней, но всего персонал, конечно, не знал и даже не догадывался, как Валерия тянуло домой. Нет, он не перестал быть фанатично преданным медицине, но, вдруг, перераспределившись, осознал, что у него появился дом. Оказывается, в слове «дом», кроме стен, крыши и очага, содержалось что-то ещё. Соня впервые не думала о завтрашнем дне, не рассуждала, не давала обещаний, жизнь и так была полна риска. Её вынесло к мужчине, который сразу стал для неё родным, и долгого пути из далёких – в близкие не было. Не было периода адаптации, сомнений и само копания. После освоения дома Соня посетила городские достопримечательности, зашла в храм, в библиотеку, взяла несколько книг. Город её понравился, но даже если бы он оказался уродливым, для Сони он строился сейчас вокруг больницы, потому что туда уходил Валерий. Это было просто – ждать человека, который уходил, а потом, возвращался разным, порой, раздражительным и злым, иногда опустошённым. Ему надо было выговориться, осознать всё то, что произошло за день, пережить потери. Валерий Петрович был воином. Врачеватель всегда воин. Соня пока отказалась от курса медсестёр. Ей хватало того, что она ведёт дом, и забот о девочках и Петровиче. От её анемичности не осталось и следа. Привыкнув к одиночеству ей поздно было бояться одиночества, не было острой нехватки общения, не было стремления находиться на виду.