Бизнес-вумен замка Лавенбри

Глава 6

Мысль о карете пришла ко мне на следующее утро — после того, как я вчера весь день наблюдала, как дамы из столицы ходят по замку, как они смотрят, как оценивают. Всё было хорошо: платья, портреты, кожа, книга. Но когда они уходили через портал, я поймала себя на том, что думаю не о заказах, а о дворе. О том, что стоит у крыльца. Точнее — чего не стоит.

У нас не было кареты. Ни одной. Только сани — зимой, телеги — летом. Для провинции это было нормально. Но если к нам будут приезжать такие дамы — а они будут, — то встречать их телегой или санями было… не то. Не потому, что я хотела выглядеть богаче, чем есть. А потому, что я хотела выглядеть достойно. Показать, что замок — это не просто место, куда можно заехать по дороге. Это дом. Уважаемый дом. Куда приезжают и откуда уезжают с комфортом.

Я позвала Джека. Он пришёл быстро — с книгой учёта, как всегда, но на этот раз я видела, что он удивлён. Я редко звала его просто так, без конкретного дела.

— Джек, — начала я, — я хочу поговорить о карете.

Он чуть поднял бровь.

— О карете, госпожа?

— Да. У нас нет ни одной. Гости приезжают в своих. А мы — встречаем их на телегах или санях. Это нехорошо. Не для нас — для них. Если к нам едут такие люди, как баронесса фон Морн, они должны видеть, что мы не бедные. Что у нас есть всё необходимое. И что мы можем сами приехать к ним — не на телеге, а в приличном экипаже.

Джек кивнул — медленно, обдумывая.

— Это разумно, госпожа. Но карета — это дорого. Хорошая карета — от тридцати марок. Плюс лошади — пара — ещё двадцать-тридцать. Плюс упряжь, плюс содержание. Это не мельница. Это… роскошь.

— Не роскошь, — сказала я. — Необходимость. Если мы хотим, чтобы к нам ехали заказчики из столицы, мы должны выглядеть соответственно. И потом — у нас теперь есть деньги. Не на всё сразу, но на карету хватит. Я не говорю о золотой карете с гербами. Я говорю о крепком, хорошем экипаже. Чтобы не стыдно было.

Джек задумался. Он смотрел в книгу учёта, потом на меня, потом снова в книгу.

— Госпожа, если считать по самым скромным ценам — карета, пара лошадей, упряжь — это около пятидесяти марок. У нас есть свободные деньги, но если мы потратим их на карету, мы не сможем сразу сделать всё остальное. Мельница, колодцы, мебель — это тоже важно.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому давай так. Сначала — мельница и колодцы. Они важнее. Но как только они будут сделаны — займёмся каретой. К лету. Чтобы к следующему приезду столичных гостей у нас было на чём их встретить.

Джек кивнул и записал.

— Хорошо, госпожа. Я найду каретника в городе. Есть один — старый мастер, делает крепкие экипажи, без лишней роскоши, но надёжные. И лошадей — у торговца на ярмарке. Если хотите, я могу присмотреть.

— Присмотри, — сказала я. — Только не торопись. Выбери хороших. Не самых дорогих, но крепких. Чтобы не хромали, не болели. И упряжь — простую, но прочную. Без золота. Серебро — можно. Но без излишеств.

Джек кивнул и встал.

— Я займусь, госпожа. Но это не быстро. Каретник делает экипаж месяц, может, полтора. Лошади — если покупать, нужно смотреть, пробовать. Я бы не спешил.

— Не спеши, — согласилась я. — Время есть. До осени.

Он вышел. Я осталась сидеть в кресле. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Я думала о карете. О том, как она будет стоять у крыльца — тёмная, лакированная, с мягкими сиденьями и стеклянными окнами. О лошадях — гнедых или вороных, с блестящей шерстью и заплетёнными гривами. О том, как я буду выезжать в город — не на телеге, а в экипаже. И как люди будут смотреть и думать: «Это из замка. Это найра Виктория».

Я улыбнулась. Это была не гордыня. Это было достоинство. То самое, которое я училась обретать два года. Не для того, чтобы возвыситься над другими, а для того, чтобы не быть ниже. Чтобы стоять наравне. Чтобы мой замок — мой дом — выглядел так, как он того заслуживал.

Через неделю Джек пришёл ко мне с новостями — и по его лицу я поняла, что новости хорошие. Он даже не сел, хотя я жестом предложила ему кресло. Просто стоял и говорил, и в голосе его было что-то, чего я давно не слышала, — азарт.

— Госпожа, я нашёл лошадей. Двух. У заводчика, который держит конюшню в трёх днях пути отсюда. Говорят, он лучший в империи — его лошадей покупают для императорской конюшни. Но у него есть два жеребца, которых он продаёт дёшево. Из-за брака.

— Какого брака? — спросила я.

— Окрас, — сказал Джек, и в его голосе послышалась усмешка. — Он разводит только вороных. А эти двое — гнедые. Светло-гнедые, с рыжиной. Для него это брак. Он не может их продать как породистых — покупатели хотят вороных. А держать их просто так не хочет. Поэтому продаёт по дешёвке. Двадцать марок за обоих. С упряжью — двадцать пять.

Я задумалась. Двадцать марок за двух лошадей, которые в нормальной ситуации стоили бы пятьдесят, а то и больше. Это было почти чудо.

— Они здоровые? — спросила я. — Не хромые, не больные?

— Здоровые, — сказал Джек. — Я видел их сам. Крепкие, молодые — трёх и четырёх лет. Спины прямые, ноги хорошие. Я пробовал их в седле — идут ровно, слушаются. Если бы не окрас, их бы уже купили. Но заводчик упёрся: вороные или ничего. А эти — гнедые. С рыжиной.

Я улыбнулась. Окрас. Мне было всё равно, какого цвета лошади. Мне нужны были крепкие, здоровые, надёжные. Чтобы возить карету, чтобы не хромали, чтобы не болели. А гнедые, вороные, рыжие — какая разница? Я не собиралась выставлять их на выставку. Я собиралась ездить на них.

— Покупай, — сказала я. — Двадцать пять марок — с упряжью. Бери.

Джек кивнул, но не ушёл.

— Госпожа, я бы хотел поехать сам. Посмотреть ещё раз, выбрать. Заводчик сказал, что если мы приедем до конца недели, он придержит их для нас. Если нет — продаст другим. Желающие есть, даже с браком.

— Поезжай, — сказала я. — Возьми с собой Брана — он разбирается в животных, у него глаз хороший. И мальчика-конюха, который будет за ними ухаживать. Заночуйте там, если нужно. Но привезите их. Я хочу видеть их в своей конюшне.

Джек вышел. Я слышала, как он отдаёт распоряжения во дворе — голос его звучал громко и чётко. Через час он уехал — на санях, потому что дороги ещё не просохли окончательно, — с Браном и молодым конюхом по имени Ганс. Я стояла на крыльце и смотрела, как они исчезают за поворотом. Три дня пути. Значит, через неделю они вернутся. С лошадьми.

Глава 7

Пока Джека не было, я решила заняться делами, которые всё равно требовали внимания. Утро началось с того, что я спустилась в маленькую гостиную, велела подать чай и попросила найру Эсту принести все списки — заказов, готовых работ, запасов. Она пришла через несколько минут, с папкой, которая, казалось, стала ещё толще, чем обычно.

— Начнём с заказов, — сказала я, разворачивая свой список. — Что готово, что нет?

Эста раскрыла папку и начала читать — ровно, по порядку, как всегда.

— Портрет для найры Фогель — готов. Иоланта закончила вчера. Он сохнет, но к концу недели можно отдавать.

Я кивнула. Этот портрет висел в мастерской уже месяц, и я видела, как Иоланта работает над ним — медленно, тщательно, выписывая каждую деталь. Хорошо, что готов.

— Зимний лес для бургомистра — почти готов. Катарина закончила основную часть, осталось несколько штрихов. Она обещала закончить к пятнице.

Я сделала пометку в уме. Бургомистр ждал эту картину с зимы, и я не хотела его разочаровывать.

— Весенний пейзаж для сестёр Вайс — готов. Бланка закончила ещё на прошлой неделе. Он стоит в мастерской, ждёт, когда за ним приедут.

— Натюрморт для Шульца — почти готов. Мирта работает. Она говорит, что осталось написать фон — и всё.

— Картина с птицами для Кригера готова. Софи закончила. Она очень старалась, и я думаю, ей удалось.

— Пейзаж Агнес — готов. Она сама его закончила, без заказа, и он получился очень хорошим. Я бы оставила его в замке, но она хочет продать.

Я кивнула. Агнес — та самая тихая девушка, которая приехала одной из последних. Она рисовала что-то своё, странное, но красивое. Я не мешала.

— Портреты для баронессы и графини — в работе. Иоланта начала портрет баронессы, Катарина — графини. Они просили месяц. Думаю, успеют.

— Книга для жреца — в работе. Лизбет и девочки закончили вторую главу, начали третью. Иоланта рисует буквицы. Работа идёт хорошо, но это долго. Жрец сказал, что подождёт.

— Молитвенник для баронессы — начали вчера. Лизбет составляет план, Амалия готовит пергамент. Это будет долго, но мы успеем к сроку.

— Сборник законов для бургомистра — ещё не начали. Ждём, когда освободятся переписчицы. Я думаю, через две недели.

Я кивала и делала пометки. Всё шло своим чередом. Ничего не горело. Ничего не срывалось.

— Теперь шкуры, — сказала я. — Сколько охотники принесли на продажу?

Эста заглянула в другую часть папки.

— За последние две недели — много. Лисьих — двенадцать. Куньих — восемь. Заячьих — двадцать три. Оленьих — четыре. Кабаньих — три. Волчьих — две. И ещё — несколько беличьих, но они дешёвые, Бран сказал, что возьмёт их только на подкладку.

— Что уже продано?

— Лисьи и куньи — половину продали в городе. Остальные лежат у Брана — он выделывает. Заячьи — почти все ушли на подкладки и рукавицы. Оленьи — две продали, две ещё в работе. Кабаньи — все у Брана, он делает подошвы и сумки. Волчьи — не продавали, Бран говорит, что из них выйдут хорошие плащи, но это долго.

— Сколько мы выручили за шкуры?

Эста посчитала.

— Около двадцати марок. Может, чуть больше. Если продать оставшиеся — ещё десять.

Я кивнула. Шкуры давали немного, но стабильно. Охотники приносили их каждую неделю, и Бран с Торном успевали выделывать. Это был хороший источник дохода — не такой, как заказы, но надёжный.

— Что с кожей? — спросила я. — Бран говорил, что запасы тают.

— Тают, — подтвердила Эста. — Но он сказал, что до конца весны хватит. Охотники обещали принести ещё. И ещё — он просил передать, что если мы хотим делать пергамент сами, нужно больше заячьих шкур. Они дешёвые, и из них получается хороший пергамент для тренировок.

— Скажите ему, пусть берёт все заячьи, какие принесут, — сказала я. — И пусть учит Тима. Мальчик способный. Может, вырастет в хорошего мастера.

Эста кивнула и записала. Потом закрыла папку и посмотрела на меня.

— Госпожа, ещё одно. Кухня просит денег на специи. Перец, гвоздика, корица — всё кончилось. И ещё — вино. Для гостей. Если приедут такие, как баронесса, нужно хорошее вино.

Я задумалась.

— Сколько нужно?

— На специи — пять марок. На вино — десять, если брать хорошее. Но можно и меньше, если не для всех.

— Возьмите пятнадцать, — сказала я. — Специи — обязательно. Вино — хорошее, но не самое дорогое. У нас не императорский дворец. Но и не трактир.

Эста кивнула и вышла. Я осталась одна с чашкой чая. За окном светило солнце, и в замке было тихо. Где-то внизу стучали молотки — слуги что-то чинили. Где-то наверху скрипели перья — переписчицы работали. Всё двигалось. Всё шло своим чередом.

Я взяла список и перечитала его. Портреты, книги, шкуры, специи, вино. Всё было под контролем. Джек вернётся через несколько дней — с лошадьми. Каретник начнёт работу над экипажем. Мельница будет построена к осени. Колодцы почистят к лету. Всё будет сделано. Я знала это. И, глядя на список, чувствовала, как в груди разливается тихое, спокойное удовлетворение. Всё шло хорошо. Даже без Джека.

Глава 8

Графиня Лора появилась через три недели после того, как мы получили деньги от столичных дам. Я сидела в маленькой гостиной и разбирала письма, когда во двор въехала знакомая карета — тёмно-зелёная, с золочёным гербом. Следом — ещё две, попроще. Я выглянула в окно и увидела, как графиня выходит первой, а за ней — две женщины, которых я видела на дне рождения: найра Ирма фон Даль и найра София Кранц. Все три — в лёгких весенних платьях, без шуб, с зонтами. Небо хмурилось, но дождя ещё не было.

Я вышла встречать гостей. Графиня уже поднималась по ступеням, весело улыбаясь.

— Найра Виктория! Простите, что без предупреждения. Мы ехали из имения Ирмы и решили заглянуть на чай. Вы не против?

— Конечно, нет, — сказала я. — Прошу, проходите. Сейчас распоряжусь насчёт чая.

Мы прошли в большую гостиную — ту самую, где за последние три недели мы успели обновить мебель. Новые кресла — тёмное дерево, мягкие сиденья, обитые зелёным сукном. Новые шторы — плотные, тёмно-синие, с золотой нитью. Новый ковёр — толстый, с узором. Свечи в новых канделябрах — серебряных, не потускневших. Всё это было сделано на деньги, которые оставили столичные дамы, и я видела, что графиня оценила перемену.

Она огляделась и одобрительно кивнула.

— Вижу, вы обставились. Хорошо. Уютно. Не то что в прошлый раз — тогда было мило, но бедновато. А теперь — достойно.

Я улыбнулась. Мебель действительно была хороша — столяр постарался, и Эста проследила, чтобы всё было расставлено с умом.

Слуги подали чай, пироги, печенье. Дамы сели, и разговор пошёл — о балах, о столице, о последних новостях. Графиня рассказывала о приёме у герцогини, найра Ирма — о своей племяннице Катарине, которая, оказывается, писала ей письма и хвалила замок. Найра София молчала, но улыбалась и пила чай.

А потом зарядил ливень. Не просто дождь — стена воды, которая обрушилась на замок так внезапно, что все вздрогнули. Ветер гнул деревья, стекло дрожало, и во дворе моментально образовались лужи. Графиня подошла к окну и покачала головой.

— В такую погоду я не поеду. Даже если бы хотела. Дороги развезёт.

— Оставайтесь, — сказала я. — У нас есть комнаты. Вас проводят, дадут всё, что нужно. Переждёте до утра.

Графиня обернулась и посмотрела на меня с благодарностью.

— Мы останемся. С удовольствием.

Я велела Эсте приготовить три комнаты — лучшие, на втором этаже, с видом на сад. Дамы поднялись отдохнуть с дороги, а я осталась в гостиной. Дождь шумел за окном, и в замке стало темно, несмотря на день. Слуги зажгли свечи, и в комнате стало уютно.

Через час дамы спустились — отдохнувшие, переодетые. Графиня сразу направилась ко мне.

— Найра Вкитория, раз уж мы здесь и у нас есть время, покажите нам, что у вас нового. Я слышала, у вас появились новые художницы, переписчицы, скорняки. Мы хотим посмотреть.

Я повела их по мастерским. Первыми — к скорнякам. Торн работал, Тим сидел рядом. Увидев дам, он вскочил и поклонился. Графиня улыбнулась ему и повернулась к столу с готовыми изделиями.

— О, это новое, — сказала она, беря в руки сумку из мягкой кожи с тиснением. — Красиво. Сколько?

Торн назвал цену. Графиня кивнула и отложила сумку в сторону — «беру». Найра Ирма выбрала ремень и кошель. Найра София — перчатки и футляр для ножей. Они сложили всё в кучу и заплатили, не торгуясь.

Потом мы пошли к швеям. Марта показала новые платья — те, что шились для столичных дам. Графиня долго рассматривала вышивку, потом выбрала два платья — для себя и для подруги. Найра Ирма и найра София тоже выбрали — по одному.

Потом — к художницам. Иоланта, Катарина, Бланка, Мирта, Софи, Агнес — все работали. На стенах висели картины, которые ещё не были проданы. Графиня прошлась вдоль них, как по галерее, и остановилась перед пейзажем Агнес.

— Это кто написал?

— Агнес, — сказала я. — Она недавно у нас.

— Хорошо, — графиня смотрела долго. — Очень хорошо. Беру.

Потом она выбрала ещё две картины — пейзаж Бланки и натюрморт Мирты. Найра Ирма купила портрет — небольшой, поясной, — а найра София — миниатюру.

Последними были переписчицы. Лизбет показала книгу о богах — ту, что уже почти готова. Графиня перелистала её, ахнула и сказала:

— Я хочу такую. Для своей библиотеки. Молитвенник. С иллюстрациями. Сколько?

Я назвала цену. Графиня кивнула и заплатила вперёд.

К вечеру, когда дождь немного стих, дамы сидели в большой гостиной и пересматривали свои покупки. Сумки, ремни, перчатки, платья, картины, книга. Всё это лежало на столе, и графиня с довольным видом перебирала вещи.

— Найра Виктория, — сказала она, — вы не представляете, как нам повезло, что мы застряли. Мы скупили всё, что было свободным. Теперь у нас есть то, чего нет ни у кого. Мы будем блистать.

Я улыбнулась.

— Я рада, что вам понравилось.

— Понравилось? — графиня рассмеялась. — Это восторг! Я приеду ещё. И привезу других. У вас тут настоящий рай для тех, кто хочет чего-то особенного.

Она откинулась в кресле и посмотрела на огонь в камине. Дождь стучал по стеклу, и в замке было тепло. Я сидела напротив и думала о том, что этот неожиданный визит дал нам больше, чем можно было ожидать. Дамы скупили всё, что было, — и оставили денег больше, чем мы заработали за месяц. И, что важнее, они расскажут другим. Слух пойдёт. И новые гости приедут. И новые заказы. И новые деньги. Всё шло своим чередом. Всё двигалось. И даже ливень был на пользу.

Графиня и её подруги остались на ночь. Ливень не утихал — он то стихал до мелкой мороси, то снова обрушивался стеной воды, и во дворе стояли лужи, через которые не рискнула бы проехать ни одна карета. К утру стало ясно, что дороги развезло основательно: глина, колеи, размытые мосты. Дамы остались на второй день, потом на третий — графиня говорила, что не хочет рисковать, но я видела, что ей просто нравится в замке. Она ходила по мастерским, разговаривала с девушками, заказывала ещё и ещё. Найра Ирма и найра София не отставали.

А Джек и Бран всё не возвращались. Я начала волноваться — не потому, что сомневалась в них, а потому, что погода была страшная. На четвёртый день я послала верхового — узнать, что случилось. Он вернулся к вечеру с запиской от Джека. «Госпожа, мы живы, здоровы. Лошади куплены, стоят у заводчика. Дороги размыло, ехать нельзя — увязнем. Переждём здесь, пока подсохнет. Как только сможем — выедем. Джек».

Я выдохнула. Лошади куплены. Это было главное. А то, что они задержатся на неделю, — ничего. Переждут. Заводчик, судя по всему, человек порядочный — не выгонит, не обидит. И лошади под присмотром.

А дамы всё гостили. Графиня, кажется, всерьёз решила обосноваться — она попросила Эсту показать ей свободные комнаты, «на случай, если она захочет приехать на месяц». Эста показала. Графиня выбрала две — «для себя и для Ирмы». Я не возражала. Пусть приезжают. Они платили — щедро, не торгуясь, — и заказывали всё больше. И рассказывали. За три дня они отправили с вестником не меньше десяти писем — подругам, знакомым, родственницам. «Приезжайте в замок найры Виктории. Здесь есть всё. И даже больше».

На пятый день дождь наконец стих. Выглянуло солнце — робкое, но тёплое, — и дороги начали подсыхать. Графиня велела закладывать карету. Она уезжала, но не прощалась. «Я вернусь через месяц. С новыми заказами. И с новыми людьми. Ждите».

Она уехала. Найра Ирма и найра София — с ней. Двор опустел. И в тот же вечер вернулись Джек и Бран — усталые, грязные, но довольные. С ними — два гнедых жеребца, светло-рыжих, с тёмными гривами. Лошади были красивые — я увидела это сразу. Крепкие, молодые, с умными глазами. Они стояли в конюшне, жевали сено и косили на меня с любопытством.

Джек подошёл ко мне, вытирая руки о штаны.

— Госпожа, простите, что задержались. Дороги размыло. Мы три дня сидели у заводчика — он нас кормил, поил, не выгонял. Лошади хорошие. Я пробовал их в седле — идут ровно, слушаются. Бран смотрел зубы, ноги — всё в порядке. Здоровые.

Я кивнула и подошла к лошадям. Они были тёплые, живые, настоящие. Я провела рукой по шее одного — он фыркнул и ткнулся носом мне в плечо. Я улыбнулась.

— Хорошие, — сказала я. — Как назовём?

Джек пожал плечами.

— Как хотите, госпожа. Это ваши лошади.

Я посмотрела на них — на двух гнедых, с рыжиной, которых заводчик считал браком. На братьев, которые стояли рядом, плечом к плечу.

— Пусть будут Рыжий и Гнедой, — сказала я. — Просто. По-нашему.

Джек кивнул. Бран улыбнулся. А лошади жевали сено и не знали, что они — брак. Для меня они были лучшими. Потому что они были мои.

Глава 9

После отъезда графини прошло около двух недель. Дороги подсохли, весна окончательно вступила в свои права, и замок жил своей обычной жизнью — швеи шили, художницы писали, переписчицы скрипели перьями, скорняки выделывали кожу. Джек вернулся с лошадьми, каретник в городе начал работу над экипажем, мельницу заложили на старом фундаменте. Всё шло своим чередом.

А потом начали приезжать люди.

Сначала — по одному, по двое. Потом — целыми семьями. Кареты, телеги, повозки — небогатые, но не нищие. Люди, которые когда-то были аристократами — баронами, мелкими графами, обедневшими дворянами, — а теперь привозили в замок своих детей. Сыновей и дочерей. «Лишние рты», — говорили они. И в их глазах была не злость, не жестокость — отчаяние. То самое, которое я видела у баронессы фон Мейер несколько месяцев назад, когда она привезла Иоланту.

Первыми приехали фон Раушены — обедневшая семья из-за дальнего леса. Барон фон Раушен, седой, сгорбленный, в поношенном сюртуке, и его жена — худая, усталая женщина в выцветшем платье. Они привезли двух дочерей: Эмилию, шестнадцати лет, и Клару, четырнадцати. Обе девочки были некрасивы — слишком бледные, слишком худые, с длинными носами и тонкими губами. Обе молчали, глядя в пол. Барон говорил за них:

— Госпожа, мы не можем их прокормить. Я болен, хозяйство развалилось, долги. Девочки умеют читать, писать, вышивать. Старшая немного рисует. Мы не просим денег — только возьмите их. Пусть работают. Пусть живут. Мы будем знать, что они не голодают.

Я посмотрела на девочек. Эмилия — высокая, с длинной косой, с глазами, в которых застыл страх. Клара — маленькая, сжавшаяся, как будто хотела стать невидимой. Я вспомнила себя. Чужой замок, чужие люди. Я тоже боялась. Я тоже не знала, что будет.

— Оставайтесь, — сказала я. — Обе. Комната, стол, работа. Если умеют писать — пойдут к переписчицам. Если рисуют — к художницам. Если вышивают — к швеям. Разберёмся.

Барон заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, и он вытирал их рукавом. Жена обняла девочек и что-то зашептала им на ухо. Потом они уехали — на старой телеге, которая едва держалась на колёсах.

Через три дня приехал Эрих фон Штерн с сыном. Мальчик лет двенадцати, хромой — одна нога короче другой, — с рябым лицом после болезни. Звали его Карл. Отец, отставной полковник с деревянной ногой, говорил коротко, по-военному:

— Госпожа, я не могу его содержать. Пенсия маленькая, жена умерла, я сам едва хожу. Мальчик умный, руки хорошие — может работать. Но не в поле. Не на войне. Ему нужно место, где не нужны быстрые ноги.

Я посмотрела на Карла. Он стоял прямо — насколько мог, — и смотрел на меня без страха. Спокойно. Как будто знал, что его отдают, и смирился.

— Ты умеешь что-нибудь делать? — спросила я.

— Умею читать и писать, — сказал он. — Умею считать. Умею чинить — отец учил. Всё, что можно починить руками.

Я кивнула. Скорняки как раз искали помощника — не для кожи, а для инструментов. Бран жаловался, что ножи тупятся, шила ломаются, а чинить некому. Карл подходил.

— Пойдёшь к скорнякам, — сказала я. — Будешь чинить инструменты. И учиться. Понял?

Он кивнул. Отец кивнул тоже — коротко, по-военному, — и уехал.

Потом были ещё. Фон Берги — две дочери, обе тихие, обе некрасивые. Фон Линдеманны — сын с заячьей губой и дочь с косоглазием. Фон Келлеры — три дочери, все бесприданницы, все старшие в семье. Фон Мейеры — сын-горбун, умный, но слабый. Фон Циммерманы — дочь-немая, которая, однако, писала так быстро и чётко, что Лизбет ахнула.

Они приезжали и приезжали. К концу второй недели в замке стало на двадцать три человека больше. Двадцать три ребёнка — от двенадцати до семнадцати лет, — которых отдали, потому что не могли прокормить. Мальчики и девочки. Хромые, рябые, горбатые, немые, косые, тихие, некрасивые. Все — лишние. Все — ненужные. Все — с глазами, в которых был страх и надежда.