Леди-попаданка из замка Лавенбри

Глава 4

Я поднялась по лестнице неспешно, проводя рукой по прохладным перилам, ощущая под пальцами каждую выемку и трещинку в старом дереве. Коридор второго этажа встретил меня полумраком — свечи в настенных канделябрах уже зажгли, и их тёплый свет дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени, которые тянулись по гобеленам и портретам, словно живые. Я шла к своей комнате, и шаги мои были тихими, почти неслышными на мягком ковре. Дождь за окнами окончательно стих, и в наступившей тишине замок, казалось, дышал ровно и спокойно, как большой уставший зверь.

В комнате меня ждало тепло — камин ещё горел, дрова в нём прогорели до алых углей, но жар держался, наполняя комнату сухим, чуть смолистым запахом. На небольшом столике у окна, который я обычно использовала для чтения, был накрыт ужин. Кто-то из служанок — скорее всего, Элиза — уже позаботился об этом, пока я разговаривала с Джеком. Стол был застелен белой льняной салфеткой, и на нём стоял поднос с едой, накрытой выпуклой серебряной крышкой, чтобы не остыло.

Я подошла, откинула крышку — она тихо звякнула, — и почувствовала, как в груди разливается тихое удовольствие. Ужин был простым, но сытным — именно таким, какой я любила после долгого дня. В центре тарелки лежал кусок запечённой оленины, щедро приправленный травами и чесноком, с розоватой серединой и поджаристой корочкой. Рядом — печёный картофель с розмарином, крупный, рассыпчатый, с капельками масла, и горка тушёной капусты с яблоками, кисло-сладкой, с лёгким ароматом гвоздики. Отдельно, в маленькой глиняной плошке, стоял густой грибной соус — я узнала его по запаху: лесные грибы, собранные ещё в сентябре, тушёные со сливками и луком. К еде прилагался ломоть свежего хлеба с хрустящей коркой и маленькая чашка взбитых сливок с мёдом — на десерт.

Я села в кресло у столика, взяла вилку и нож — простые, из потемневшего серебра, с истёртыми рукоятями, — и принялась за еду. Оленина была мягкой, таяла во рту, а травы придавали ей пряный, чуть дымный вкус. Картофель оказался именно таким, как я любила — с хрустящей снаружи и нежной внутри корочкой. Капуста с яблоками добавила кислинки, которая отлично оттеняла мясо, а грибной соус был настолько густым и ароматным, что я не удержалась и макнула в него хлеб. Сливки с мёдом стали приятным завершением — прохладные, сладкие, с лёгкой медовой горчинкой.

Я ела не спеша, наслаждаясь каждым куском. В этом мире еда была другой — не лучше и не хуже, чем на Земле, но настоящей. Здесь не было полуфабрикатов и замороженных продуктов, всё выращивалось, собиралось и готовилось руками. И от этого каждый кусок казался значимее, что ли. Я вспомнила, как на Земле часто ела на ходу — бутерброд над клавиатурой, кофе из автомата, лапшу быстрого приготовления в одиннадцать вечера. Здесь я научилась есть медленно, чувствуя вкус. И это было одной из многих маленьких перемен, которые я в себе заметила.

Когда тарелка опустела, я отставила её и некоторое время сидела, глядя на угли в камине. Тепло разливалось по телу, веки тяжелели. Я подумала, что пора спать. Поднялась и позвонила в маленький колокольчик, стоявший на столике, — серебряный, с тонким, но отчётливым звоном.

Почти сразу за дверью послышались лёгкие шаги, и вошла Элиза. Она уже знала, зачем я её позвала, — это было частью нашего вечернего ритуала. Служанка подошла ко мне, чуть склонив голову, и я повернулась к ней спиной, чтобы она могла расшнуровать платье. Пальцы у Элизы были ловкие и быстрые — она справилась с застёжками за минуту, и тёмно-синяя шерсть мягко соскользнула с плеч. Я осталась в тонкой льняной сорочке, которая была под платьем.

Элиза помогла мне снять её, и на мгновение я почувствовала, как прохладный воздух комнаты коснулся кожи. Но тут же служанка накинула мне на плечи ночную рубашку — длинную, из мягкого хлопка, с длинными рукавами и вышивкой по вороту. Я сама выбрала её в прошлом месяце у торговца тканями, и она стала моей любимой — тёплой, но не жаркой, свободной, но не мешковатой. Элиза застегнула пуговицы на спине, расправила складки и отошла на шаг, оглядывая свою работу.

— Всё, госпожа, — сказала она тихо, и в её голосе слышалась та мягкая забота, которую она никогда не выказывала при других. — Что-нибудь ещё?

— Нет, Элиза, благодарю. Можешь идти. И погаси свечи, пожалуйста.

Служанка кивнула, задула свечи в канделябре у двери — пламя вздрогнуло и погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма, пахнущего воском и можжевельником, — и, оставив гореть только одну, ту, что стояла на столике у кровати, бесшумно выскользнула из комнаты, притворив за собой дверь. Я осталась одна.

Одиночество окутало меня, как тёплый плед, — мягко, без давления, без требований. Я постояла немного посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Она была не пустой, а наполненной: тихо потрескивали остывающие угли в камине, где-то в стене поскрипывало старое дерево, за окном, в темноте, шелестел последний, почти невидимый дождь. Я чувствовала, как с каждым вдохом уходит напряжение, копившееся весь день, как разглаживаются плечи, как тяжелеют веки.

Я подошла к кровати — большой, с резными дубовыми столбиками и балдахином из плотного тёмно-синего бархата, который слегка колыхался от сквозняка. Одеяло было уже отвёрнуто, подушки взбиты, и на наволочках, белых, с тонкой вышивкой по краю, играли последние отсветы камина. Я забралась под одеяло, устроилась на прохладных простынях — они пахли лавандой, которую Элиза кладёт в шкаф между бельём, — и вытянула ноги. Угли в камине ещё тлели, отбрасывая на потолок слабые отсветы. За окном было тихо — ни дождя, ни ветра. Только тишина.

Я лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как тело расслабляется, как уходит дневная усталость — из плеч, из спины, из рук, которые весь день держали то перо, то чашку, то край стола. Мысли текли медленно, без напряжения. Я подумала о завтрашнем дне — надо будет проверить, как выполнили распоряжения Джека, заглянуть в кладовые, посмотреть, достаточно ли полыни положили к свёкле, может быть, съездить в деревню, если погода позволит. Потом мысли стали расплываться, терять очертания. Я повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.

Камин тихо потрескивал. Где-то далеко, в ночи, ухнула сова — протяжно, печально и в то же время уютно, как будто сама ночь подавала голос. Я вздохнула, улыбнулась чему-то неведомому и медленно, спокойно погрузилась в сон.

Глава 5

Я проснулась от мягкого света, пробивавшегося сквозь щель в тяжёлых шторах — серого, рассеянного, без солнца, но всё же света, который говорил, что ночь кончилась. Камин давно погас, и в комнате стояла та особая утренняя прохлада, когда воздух кажется свежим и чуть влажным, словно за ночь кто-то проветрил весь замок. Я лежала несколько минут, не открывая глаз, слушая тишину. Она была другой, чем вечером, — не обнимающей, а бодрящей, наполненной далёкими звуками: где-то внизу гремели ведрами, кто-то прошёл по коридору, и половицы тихо скрипнули под осторожными шагами. Потом потянулась под одеялом, чувствуя, как тело нехотя просыпается, как каждая мышца недовольно тянется после сна, и села на кровати, опустив босые ноги на прохладный пол. Пол был гладким, чуть холодным, и это прикосновение окончательно прогнало остатки сна.

За окном было серо, но не мрачно — просто осеннее утро, без солнца, но и без дождя. Небо висело низко, ровное, как серое сукно, и старый клён за окном стоял почти голый — последние листья облетели за ночь и теперь лежали мокрыми тёмными пятнами на земле. Я взглянула на часы, стоявшие на каминной полке, и поняла, что проспала дольше обычного. Почти девять. Ну и пусть. Вчерашний день был долгим, и я заслужила лишний час. Я даже позволила себе ещё минуту посидеть неподвижно, глядя на серое окно и чувствуя, как в груди разливается спокойствие — не сонное, а ясное, собранное, готовое к новому дню.

Я протянула руку к колокольчику на прикроватном столике — маленькому, серебряному, с ручкой в виде цветка — и позвонила. Звон был тонкий, но отчётливый, и я знала, что внизу его услышат. Через пару минут за дверью послышались шаги — лёгкие, быстрые, — и вошла Элиза, уже одетая, с аккуратно убранными под чепец волосами, с кувшином горячей воды в руках. От кувшина поднимался лёгкий пар, и по комнате поплыл запах розовой воды, которую она всегда добавляла.

— Доброе утро, госпожа, — сказала она, ставя кувшин на умывальник и чуть улыбаясь. — Как спалось?

— Хорошо, Элиза. Спасибо. Вели приготовить ванну.

— Уже готово, госпожа. Я распорядилась ещё на рассвете, вода как раз нагрелась. Пойдёмте, я помогу вам.

Я кивнула, поднялась и накинула на плечи тёплый халат — плотный, из тёмно-бордовой шерсти, с вышитыми по вороту виноградными лозами. В нём было тепло и уютно, и я, шлёпая мягкими туфлями по каменному полу, вышла в коридор вслед за служанкой. Коридор был ещё полон утренних теней, но в дальнем конце уже горели свечи, и их свет дрожал на стенах, отражаясь в тёмных стеклах витражей.

Ванная комната находилась в конце коридора, за поворотом, в небольшом помещении, которое когда-то, вероятно, было чуланом, но при прежней хозяйке — той, что жила здесь до меня, — было переделано в ванную. В центре комнаты стояла большая деревянная бадья, выдолбленная из цельного ствола дуба. Она была высокая, с толстыми стенками, потемневшими от времени и влаги, и по краю шла медная оковка, чтобы дерево не трескалось. Бадья была наполнена горячей водой, от которой поднимался пар, и в воздухе висел густой запах трав — розмарина, лаванды и чего-то ещё, терпкого и свежего. Рядом на табурете лежали сложенные льняные полотенца, кусок мыла с запахом мёда и ковш.

Элиза помогла мне снять халат и ночную рубашку, и я осторожно ступила в бадью. Вода была горячей — почти на грани терпимого, — и я зашипела сквозь зубы, опускаясь медленно, по сантиметру. Но уже через минуту жар стал приятным, обволакивающим, и я откинулась на деревянную спинку, прикрыв глаза. Элиза тем временем взяла ковш и принялась поливать мне плечи и спину, не торопясь, размеренно. Вода стекала по коже, смывая остатки сна.

Она намылила мягкую губку и провела по моей спине, потом по плечам, по рукам. Мыло пахло мёдом и воском, и пена была густая, кремовая. Я подняла руки, давая ей промыть подмышки, потом наклонила голову, и Элиза осторожно намочила мои волосы, стараясь не залить лицо. Она намылила их тем же мылом, и я почувствовала, как её пальцы массируют кожу головы — медленно, круговыми движениями, с нажимом, который был приятен до мурашек. Я почти задремала, находясь по плечи в горячей воде, но Элиза мягко потянула меня за плечо:

— Госпожа, давайте ополоснёмся, а то вода остынет.

Я кивнула и, держась за борта бадьи, поднялась. Элиза окатила меня из ковша — сначала спину, потом грудь, потом волосы, — и вода потекла ручьями, смывая пену. Я вышла из бадьи на деревянный настил, и служанка тут же укутала меня в большое льняное полотенце, растёрла досуха, промокнула волосы. Другое полотенце она накинула мне на плечи, чтобы я не замёрзла, и надела на меня халат.

Обратно в комнату мы шли тем же путём, и я чувствовала себя обновлённой — кожа горела от тёплой воды, волосы были влажными и тяжёлыми, но голова была ясной, словно вместе с пеной с меня смыли вчерашнюю усталость и все тревоги. В комнате Элиза усадила меня на табурет перед зеркалом и занялась моими волосами. Она расчесала их деревянным гребнем — медленно, прядь за прядью, начиная с концов и поднимаясь к корням, — и я чувствовала, как гребень скользит по волосам, распутывая узлы, которые образовались за ночь. Она заплела их в косу, которую уложила в пучок на затылке, заколов несколькими шпильками. Я наблюдала за её движениями в зеркале — ловкими, привычными, точными, — и думала о том, что за два года так и не научилась заплетать волосы сама так же аккуратно. Сколько раз я пыталась, стоя перед этим самым зеркалом, и каждый раз получалось криво — то прядь выбьется, то пучок съедет набок. Элиза, наверное, могла бы делать это с закрытыми глазами.

Потом Элиза помогла мне одеться. Домашнее платье сегодня было тёмно-зелёным, из мягкой шерсти, с длинными рукавами и небольшим воротником-стойкой. Оно было простым, без украшений, но хорошо сидело и не стесняло движений — я любила такие платья для дней, проведённых в замке, когда не нужно было никого принимать и можно было просто заниматься делами. Я надела чулки — шерстяные, тёплые, — и туфли. Элиза застегнула пуговицы на спине — их было семь, маленьких, обтянутых той же тканью, — и расправила складки юбки, чтобы нигде не морщило.

— Завтрак уже принесли, госпожа, — сказала она, указывая на столик у окна. — Есть будете здесь?

— Да, здесь. Спасибо, Элиза.

Служанка поклонилась и вышла, а я подошла к столику. На этот раз поднос был накрыт салфеткой, и когда я её сняла, то увидела простой, но сытный завтрак. В центре стояла тарелка с омлетом — пышным, с золотистой корочкой, с вкраплениями зелени и кусочками сыра, которые чуть тянулись при разрезе. Рядом лежали ломтики поджаренного хлеба, натёртые чесноком и сбрызнутые маслом, и несколько тонких ломтиков копчёного мяса — оленина, которую коптили ещё в прошлом месяце. В маленькой плошке была каша — густая, на молоке, с ложкой мёда и горстью лесных орехов. И, конечно, чай — горячий, крепкий, с запахом мяты и чабреца, налитый в глиняную кружку с толстыми стенками, чтобы не остывал.

Я села, развернула салфетку и принялась за еду. Омлет был нежным, сыр тянулся, зелень добавляла свежести. Хлеб хрустел, мясо было в меру солёным, с лёгким дымком. Каша с мёдом и орехами оказалась на удивление вкусной — сладкой, но не приторной, с ореховой горчинкой. Я ела не спеша, поглядывая в окно. За ним просыпался день — серый, без солнца, но сухой. Где-то внизу, во дворе, перекликались слуги, слышался стук молотка из кузницы, и это было приятно — знать, что жизнь идёт своим чередом, что замок живёт, что день начался.

Доев, я отставила тарелку и допила чай. Тепло разлилось по телу, и я почувствовала, что готова к новому дню.

Глава 6

Я спустилась по лестнице неспешно, держась за перила и стараясь не наступать на подол платья — он был длинным, почти до пола, и я знала, что стоит зазеваться, как подол окажется под каблуком. Вчерашний дождь окончательно прекратился, и в высокие окна холла падал серый, но ровный свет — не солнечный, а тот, что бывает в конце осени, когда небо затянуто, но не тучами, а чем-то средним между облаками и туманом. В замке уже кипела жизнь: где-то в глубине коридоров слышались шаги — быстрые, деловые, — голоса, приглушённые стенами, звон посуды из кухонного крыла, и всё это сливалось в привычный утренний гул, который я за два года научилась любить. Я прошла через холл, чувствуя, как прохладный воздух скользит по щиколоткам, и толкнула дверь в ту самую гостиную, где вчера разговаривала с Джеком.

Здесь меня уже ждали. У окна, сложив руки перед собой, стояла экономка — найра Эста. Женщина лет пятидесяти, невысокая, плотная, с седыми волосами, убранными под простой чепец, и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, знающих своё дело досконально и не терпящих суеты. Она была в тёмно-сером платье с белым передником, на поясе висела связка ключей — больших, железных, тяжёлых, которые она носила с собой всегда, и при каждом её шаге они тихо позвякивали, как маленькие колокольчики. Увидев меня, она поклонилась — спокойно, без подобострастия, как кланяются равные или те, кто уважает, но не боится.

— Доброе утро, госпожа. Как почивали?

— Доброе утро, найра Эста. Хорошо, благодарю. Присаживайтесь, рассказывайте.

Я села в своё кресло у камина, и экономка опустилась напротив, на краешек стула, положив руки на колени. Она всегда держалась прямо, говорила чётко и по делу, и я знала, что от неё можно получить полную картину того, что происходит в замке, — без прикрас, без жалоб, только факты, цифры и её собственное суждение, которое она высказывала только тогда, когда её спрашивали.

— Начну с кладовых, госпожа, — начала она, чуть подавшись вперёд, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который привык отчитываться каждый день и знает, что его слушают внимательно. — Запасы на зиму почти сформированы. Соленья и варенья в полном порядке: огурцы, капуста, свёкла, грибы — всего достаточно, бочки стоят в погребе, ни одна не потекла. Варенье из яблок, слив и вишни — по двадцать банок каждого, все закупорены воском, плесени нет. Мёд есть, воск тоже. Крупы — овсяная, гречневая, ячневая — стоят в мешках, мыши не добрались, я проверяла лично каждую полку. Мука — пшеничная и ржаная — в ларях, но её меньше, чем хотелось бы, — осталось, наверное, на половину зимы. Мельник обещал смолоть ещё, как только привезут зерно с дальнего амбара. Масло — топлёное и растительное — есть, но растительное почти закончилось. Надо будет закупить или выжать ещё.

Она сделала паузу, словно перебирая в уме списки — я видела, как её глаза чуть затуманились, как она мысленно проходит по полкам и углам, проверяя каждую цифру, каждую банку, каждый мешок, — и продолжила:

— Свечи и мыло — в достатке. Свечи есть и восковые, и сальные, фитили тоже, так что до весны хватит. Мыло — и простое, для стирки, и туалетное, с травами, которое вы любите, — лежит в дальнем шкафу, в сухом месте, переложенное сушёной лавандой, чтобы не отсырело. Дрова — Джек вчера распорядился, сухостой из южного леса уже начали возить, к концу недели будет полный дровяник. Уголь тоже есть, три бочки в подвале, под каменным навесом. Ткани — льняные и шерстяные — в кладовой на втором этаже, но их немного, особенно шерсти. Швеи просили ещё шерсти на зимнюю одежду для прислуги, и я бы советовала выделить. Люди мёрзнут, а зима, как вы сами знаете, будет холодной.

Я кивнула, отмечая про себя, что нужно будет поговорить с торговцем. Эста тем временем перешла к тому, что было для неё, как я знала, особенно важным, — к мастерским. Она всегда говорила о них с особой тщательностью, потому что считала — и не без оснований, — что именно мастерские держат замок на плаву, приносят доход и дают людям работу.

— Теперь о мастерских, госпожа. Швейная — в западном крыле, там, где окна выходят на старый сад. Там, как вы помните, живут и трудятся пять швей и две закройщицы. Старшая — найра Марта, ей уже под сорок, она вдова, и руки у неё золотые. Остальные — девушки от семнадцати до двадцати пяти, все из деревень, все пришли учиться или заработать. Они шьют одежду для прислуги, для вас, для заказов из города. За последний месяц они закончили три зимних платья для вас — два шерстяных, одно из плотного сукна, с меховой опушкой по вороту и рукавам. Ещё сшили двенадцать рубах для конюхов и кухонных работников, шесть передников, четыре пары штанов для егерей. Заказов из города немного, но есть: два платья для купеческой дочери — по последней моде, с узкими рукавами и высокой талией, — одно для жены бургомистра, бархатное, тёмно-вишнёвое, с серебряной вышивкой. Работают они хорошо, но есть проблема.

Экономка чуть нахмурилась, и между её бровей пролегла глубокая складка.

— Проблема с нитками, госпожа. Шёлковые почти закончились — осталось всего несколько катушек, и те початые, — а те, что есть, плохого качества, рвутся прямо в руках, узлы не держат. Марта просила передать, что если не купить хороших ниток, придётся отказывать заказчикам из города, а это удар по нашей репутации. Ещё одна забота: одна из швей, Ганна, заболела — кашель, жар, глаза слезятся. Я отправила её в лазарет, лекарь сказал, что это простуда, но она слабая девушка, и я боюсь, как бы не затянулось. Если она выпадет из работы надолго, мы не успеем сшить всё к зиме — заказов много, а рук не хватает.

Она перевела дыхание — чуть слышно, словно сама устала от перечисления проблем, — и заговорила о другом крыле, восточном, где располагалась художественная мастерская. В её голосе появилась мягкость, почти теплота, которую она обычно прятала под деловой суховатостью.

— В художественной мастерской, как вы знаете, живут и работают шесть аристократок-бесприданниц. Девочки от пятнадцати до двадцати двух лет, все — старшие дочери в своих семьях. Их привели сюда, потому что замуж их не берут — кто из-за бедности, кто из-за того, что младшие сёстры красивее, кто из-за того, что род слишком захудалый. Идти им некуда, и благодаря вам сейчас у них есть кров, пища и дело в руках. Они рисуют на заказ — портреты, натюрморты, пейзажи. Работают в основном для окрестных дворян и для городских богачей.

Эста чуть оживилась — было видно, что эти девушки ей по-своему дороги, что она следит за ними, как наседка, и гордится их успехами, как своими.

— Старшая — Иоланта, ей двадцать два. Пишет портреты маслом, очень тонко, я бы сказала, лучше всех. Её работы уже дважды заказывали из столицы — один портрет уехал в богатый дом на набережной, другой — в загородное имение. Есть надежда, что её заметят при дворе. Остальные — кто рисует акварелью, кто пастелью, кто занимается миниатюрой. Пейзажи хорошо идут, натюрморты — тоже. За прошлый месяц девушки закончили восемь картин: три портрета, два пейзажа, два натюрморта и одну миниатюру для медальона. Все проданы или ждут отправки. Но есть и трудности.

Она сложила руки на коленях и посмотрела на меня — прямо, спокойно, но с той тенью озабоченности, которую я давно научилась у неё читать.

— Краски, госпожа. Хорошие пигменты дороги, а те, что есть, почти закончились. Особенно плохо с синим и красным — их всегда не хватает, а без них ни небо не напишешь, ни платье. Девочки просили передать, что если мы не купим краски до конца месяца, они не смогут брать заказы. Ещё одна сложность: две девушки, Катарина и Бланка, поссорились. Из-за чего — не говорят, но работа в мастерской идёт медленнее, и атмосфера там напряжённая — все ходят на цыпочках, боятся слово сказать. Я бы советовала вам зайти к ним, поговорить. Ваше слово может их примирить.

Эста замолчала и посмотрела на меня, ожидая, что я скажу. За окном снова начал накрапывать дождь — тихий, осенний, почти неслышный, — и его стук по стеклу был единственным звуком в гостиной. Я слышала, как капли собираются в тонкие струйки и стекают вниз, оставляя за собой мокрые дорожки, и этот ровный, монотонный ритм почему-то помогал думать.

Я откинулась в кресле и задумалась. Проблемы были решаемыми, но требовали внимания и денег — а деньги, как всегда, были не бесконечны. Нитки, краски, шерсть для прислуги. Больная швея, которая, если задержится в лазарете, сорвёт все сроки. Ссора двух художниц, которая может перерасти в нечто большее, если её не погасить сейчас, пока она не пустила корни. Всё это нужно было уладить, и уладить быстро, пока зима не вступила в свои права и не отрезала замок от города снежными заносами.

Я думала о том, что хозяйство — это не только цифры и распоряжения. Это люди. Живые, уставшие, иногда больные, иногда ссорящиеся. Каждый из них тянул свою ношу, и от того, как я управлялась с их маленькими бедами, зависело, будет ли замок стоять так же прочно, как стоял веками. Я вспомнила, как в первый год, столкнувшись с первой подобной проблемой — тогда это была ссора двух служанок на кухне, — я растерялась и не знала, что делать. Теперь я знала. Спокойно, по одному, не давая разрастись. И главное — не откладывать, потому что отложенное всегда возвращается вдвое тяжелее.

— Благодарю, найра Эста, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал ровно, уверенно. — Вы всё изложили очень ясно. Я займусь этим. Пошлите кого-нибудь в город за нитками и красками — я дам распоряжение и деньги. Шерсть на одежду для прислуги выделите из запасов. Ганну навещу сама — проверю, как она, и посмотрю, не нужно ли ей чего. А к художницам я зайду сегодня же, поговорю с Катариной и Бланкой. Не хватало ещё, чтобы из-за глупой ссоры страдало дело.

Экономка кивнула и поднялась — плавно, без усилий, несмотря на возраст, — и связка ключей на её поясе тихо звякнула.

— Всё будет сделано, госпожа. Что-нибудь ещё?

— Пока нет. Если что-то изменится — сообщите.

Она поклонилась и вышла — бесшумно, как и вошла, — притворив за собой дверь. А я осталась в кресле, глядя на дождь за окном. День только начинался, и дел было много.