Выдать замуж ведьму-фею

— Ты пришла, — раздался голос за спиной — низкий, чуть хрипловатый, с теми самыми паузами между словами, которые я запомнила на всю жизнь.

Я обернулась, и сердце пропустило удар. Ричард стоял у фонтана, в том же тёмно-синем камзоле, что и на балу, расшитом серебряной нитью по воротнику и манжетам — я помнила каждую строчку, каждую петлю, потому что тогда, на балу, я разглядывала их, не зная, куда деть глаза от смущения. Его волосы были слегка растрёпаны — непослушная прядь падала на лоб, и он не убирал её, будто ему было всё равно. Глаза его — серые, с тёплым золотистым отливом, который появлялся только в магическом свете, — были серьёзны до предела, в них не было обычной его насмешливости, лишь глубокая, почти болезненная тоска, и он смотрел на меня так, будто ждал целую вечность, будто счёты времени давно потеряли смысл, и осталось только ожидание. В его руке была роза — не простая, а та, что я любила больше всего, белая с серебряным краем, и на её лепестках дрожали капли росы, каждая из которых отражала одну из двух лун. Он держал её так бережно, будто она была хрупче стекла, и я заметила, что его пальцы слегка дрожат — так же, как дрожали его руки, когда он впервые надел на меня брошь.

— Я не знала, что ты позовёшь, — сказала я, и голос мой звучал тихо, почти робко, как у девочки, которая боится спугнуть удачу. Горло сжалось, и каждое слово давалось с трудом, будто я выталкивала их из ваты. Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не давала им пролиться — я не хотела, чтобы наш разговор начался с мокрых щёк.

— Я зову тебя каждую ночь, — ответил он, и в его голосе проскользнула та же хрипотца, которая была у него, когда он говорил о чём-то важном и личном. — Просто ты слышишь только сегодня. — Он сделал паузу, и я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Я не переставал звать. Даже когда мои собственные голосовые связки срывались на шёпот. Я искал тебя в каждом отражении, в каждой капле дождя, в каждом пламени свечи. И сегодня ты услышала.

Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах — драконья кожа, сосновая смола, лёгкая горчинка восковых свечей и что-то ещё, личное, только его, что невозможно было описать словами: запах грозы и старого пергамента, смешанный с теплом тела. Он остановился в шаге от меня, не решаясь коснуться, и я видела, как его руки, опущенные вдоль тела, сжимаются в кулаки и разжимаются, словно он боролся с желанием протянуть их ко мне. Воздух между нами стал плотным, вязким, наполненным электричеством, и я чувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела в его глазах отражение двух лун — золотой и серебряной, они плавали в его зрачках, как два маленьких корабля.

— Я скучаю, — сказал он просто, и от этой простоты у меня перехватило дыхание. — Я не знаю, как объяснить это словами. Я искал тебя. Через магию, через сны, через старых знакомых, даже через тех, кого я не должен был тревожить. Я бы перевернул этот мир, если бы знал, где ты. Я бы разобрал по кирпичикам каждый камень в Дартисе, если бы это помогло мне найти ту трещину, через которую ты проскользнула. Ты ведь тоже ищешь меня? — спросил он, и его голос сорвался на последнем слове, стал тоньше, уязвимее, и я увидела, как его ресницы дрогнули.

Я кивнула, и в этот миг слёзы, которые я сдерживала, наконец прорвались — они потекли по щекам горячими дорожками, оставляя солёный след. Я чувствовала, как капли падают на траву, и на том месте, где они касались земли, вспыхивали крошечные серебристые цветы, похожие на те, что росли вокруг нас. Я не вытирала слёзы — они текли свободно, и я позволяла им течь, потому что они были единственным доказательством того, что это происходит наяву, что я не сплю, что он действительно стоит передо мной.

— Я ищу. Каждый день, — сказала я, и голос мой прерывался, дрожал, как лист на ветру. — Я ношу твою брошь и пытаюсь пробить стену между мирами. Я перечитала все книги, все тетради, все записи бабушки. Я сижу в своей лавке и вглядываюсь в хрустальный шар, пока глаза не начинают слезиться. Я говорю твоё имя в пустоту, и мне кажется, что стены реагируют, но я не знаю, как преодолеть расстояние. Я не знаю, достаточно ли моей любви, чтобы проложить мост между нами.

— Я знаю, — он улыбнулся, и улыбка его была печальной, такой печальной, что у меня сжалось сердце, словно в кулаке. В уголках его глаз собрались мелкие морщинки, которых я раньше не замечала, и я поняла, что он тоже истончился от ожидания, что он тоже проводит ночи без сна. — Я чувствую. Твоя магия — она сильная. Она пахнет тобой — мятой, старым деревом и чем-то горьким, как полынь. И она тянется ко мне через всё это пространство, через все эти слои реальности. Я чувствую её, когда закрываю глаза, когда ложусь спать, когда я стою на балконе и смотрю на луну. Но между нами — расстояния, которые я пока не могу преодолеть. Я перепробовал всё: ритуалы, которые знали только мои предки, артефакты, собранные из разных миров, даже призвал драконьего хранителя, который сказал мне, что путь закрыт, пока не придет время. Но я не верю хранителям. Я верю только себе и тебе.

Он поднял руку, но замер на полпути, словно боялся, что его пальцы пройдут сквозь меня, как сквозь дым. Я видела, как воздух между нами искрится, как светятся магические розы вокруг нас ярче, словно они тоже ждали этого момента. Его ладонь дрожала, и я чувствовала, как тепло исходит от неё даже на расстоянии.

— Но я обещаю: я найду способ, — продолжил он, и голос его стал твёрже, как будто он давал клятву, которая была нерушима. — Я верну тебя. Даже если для этого придётся бросить всё: трон, империю, всё, что у меня есть. Трон — это просто кресло, империя — просто карта. А ты — это то, что сделало меня живым. Я верну тебя, потому что ты — мой выбор. Ты — моё сердце.

Я хотела ответить, но слова застревали в горле — они были слишком тяжёлыми, слишком большими для моего распухшего от слёз языка, и я чувствовала, как они комкаются где-то в груди, не находя выхода. Вместо них я протянула руку и коснулась его лица — во сне это было возможно, и я чувствовала тепло его кожи, живую, настоящую температуру, которая исходила от его скулы, от той лёгкой щетины, что уже начала пробиваться к вечеру, от его губ, которые чуть дрожали под моими пальцами. Это было реальнее, чем всё, что я видела за последние три месяца на Земле — реальнее серого неба, реальнее запаха мокрого асфальта, реальнее голосов клиентов, которые просили настойки и гадания. Я чувствовала, как его дыхание касается моих запястий, тёплое и прерывистое, как биение пульса под его виском отдаётся в моих подушечках, как вена на его шее пульсирует в такт моему сердцу, и я знала, что мы бьёмся в одном ритме, как две половины одного целого.

— Я жду, — сказала я наконец, и голос мой вырвался наружу хриплым, надломленным шёпотом, сквозь слёзы, которые лились по щекам и падали на траву, превращаясь в светящиеся капли. — Я буду ждать сколько нужно. Я буду ждать год, десять лет, всю свою жизнь — если понадобится. Только приди за мной. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одну, с этим серым небом и этой пустотой. Пожалуйста, — повторила я, и в голосе моём звучала такая мольба, какой я никогда не позволяла себе наяву, потому что наяву я должна была быть сильной, собранной, взрослой ведьмой, которая держит лавку и советы для чужих судеб.

— Я приду, — сказал он, и его голос был твёрже, чем когда-либо — в нём звучала сталь и обещание, которое не могло быть нарушено, потому что оно было выковано не в горне, а в самом центре его существа. — Обещаю. Клянусь двумя лунами Дартиса, клянусь своей кровью, которая течёт так же, как твоя. Я приду.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, почти невесомо, как касание крыла ночной бабочки, но в этом прикосновении было столько тепла, что я почувствовала, как оно разливается по всему моему телу: начинается от точки на лбу, где его губы коснулись кожи, и растекается вниз, по затылку, по шее, по плечам, по рукам, до самых кончиков пальцев, согревая каждую клетку, каждую косточку, каждый нерв, который за три месяца успел остыть и съёжиться. Его дыхание коснулось моих волос, и я уловила тот самый запах, который искала в каждой земной вещи — драконья кожа, сосновая смола, горьковатый воск свечей, и что-то ещё, что я не могла назвать, но что врезалось в мою память как собственное имя.

А потом его образ начал таять. Он становился прозрачным, как утренний туман над озером в Дартисе, когда солнце только начинает подниматься и испаряет влагу с водной глади, оставляя лишь призрачные нити, которые плывут над камышами. Его контуры теряли чёткость: сначала исчезли пуговицы на камзоле, потом складки ткани, потом линия плеч, и я видела, как его лицо становится размытым, как акварель под дождём, а глаза, эти серые с золотым отливом глаза, всё ещё смотрели на меня с той же силой, с той же болью и любовью, даже когда их форма начала расплываться.

— Не уходи, — прошептала я, и голос мой сорвался на животный, детский плач, которого я не слышала от себя уже много лет. — Пожалуйста, не уходи. Я не знаю, что делать без тебя. Я не знаю, как просыпаться и не видеть тебя рядом. Я не знаю, как дышать этим воздухом, который не пахнет тобой.

— Я всегда с тобой, — донеслось уже издалека, словно его голос доносился сквозь слой ваты, сквозь толщу воды, сквозь миллионы миров. — Ты чувствуешь меня. Просто помни. Помни каждое слово. Помни мои руки, мой голос, моё обещание. Ты не одна. Никогда. Даже когда кажется, что стены смыкаются — я внутри тебя.

И я проснулась.

Я открыла глаза, и первое, что я увидела, — бледный, серый потолок с той самой трещиной, которая каждое утро напоминала мне о том, что я здесь, на Земле. Комната была залита серым светом утра — тем особенным, молочным светом, который бывает только в конце октября, когда солнце слишком слабо, чтобы пробиться сквозь облака, и всё вокруг кажется недоэкспонированным снимком. Дождь всё ещё шёл за окном, и его капли стучали по стеклу с тем же ритмом, что и вчера, — равномерным, усыпляющим, безжизненным. Но где-то на востоке, за крышами соседних домов, за тополями с голыми, мокрыми ветвями, появился слабый просвет — полоска бледного, почти невесомого золота, которая пробивалась сквозь серую пелену, как тонкая нить, прошивающая мокрую ткань. Этот просвет был таким слабым, что я могла бы принять его за игру воображения, если бы не одно "но".

На моей груди лежала брошь.

Я не помнила, чтобы клала её туда перед сном — обычно она ночевала на тумбочке, и я засыпала, глядя на её очертания в темноте. Но сейчас она лежала прямо на моём сердце, в ямке между ключицами, и была слегка тёплой, как будто её только что держали в чьих-то ладонях — не просто комнатная температура, а именно тепло живого тела, то самое тепло, которое я ощутила за мгновение до пробуждения. Я коснулась её пальцами, и металл отозвался лёгкой пульсацией, будто внутри него билось крошечное сердце, слабое и быстрое, как у птенца. Я провела по её ветвям, и мне показалось, что я всё ещё чувствую на лбу прикосновение его губ — невесомое, но бесконечно реальное.

Я прижала брошь к сердцу — прижала так крепко, что её края вдавились в кожу, оставляя следы, — и заплакала. Это были не те слёзы, которые текли по моим щекам последние три месяца по ночам — горькие, солёные, отчаянные. Это были другие слёзы: тёплые, лёгкие, как тот самый майский дождь в Дартисе, который я запомнила навсегда. Они текли по моим щекам, и я не вытирала их — пусть себе текут, пусть омывают эту усталость, которая осела на моих плечах, как ржавчина на старом ключе. Он был там. Он искал меня. Он чувствовал меня так же, как я чувствовала его, — каждой клеткой, каждым вздохом, каждым ударом пульса, который теперь бился в унисон с его собственным. Я лежала в кровати, слушая, как дождь стучит по стеклу, и знала, что теперь я не одна. Даже если между нами — миллионы миров, слоёв реальности, стен, которые я не могу пробить, — он придёт за мной. А я буду ждать. И искать. И помнить.

Я села на кровати, и простыни скользнули по моей коже, холодные и влажные от пота — я не заметила, когда вспотела, но теперь чувствовала, что моя ночная рубашка прилипла к спине, и мурашки побежали по позвоночнику от контраста между теплом внутри и прохладой комнаты. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, сжимая себя в клубок, как ёжик, который только что пережил первую зимнюю стужу. Брошь я продолжала держать в ладони, сжимая её в кулаке, и чувствовала, как её тёплый металл касается моей кожи, продолжая напоминать о сне.

Я долго смотрела в окно. Снег наконец пошёл сильнее — он падал не редкими, тающими хлопьями, а настоящей белой пеленой, которая ложилась на серый асфальт, на крыши машин, на голые ветки тополей, покрывая их пушистой, сияющей шапкой. Снежинки кружились за стеклом, каждая — крошечное, хрупкое чудо, которое существовало лишь несколько секунд, прежде чем растаять или слиться с другими. И в этом сне, в этом его движении, в том, как он мягко подсвечивал серое утро, мне померещился отблеск того самого розового солнца, которое каждое утро вставало над Дартисом. Он был слабым, почти неуловимым, но я видела его — оттенок малинового и золота, который дрожал на поверхности белых снежинок, как воспоминание, которое не хочет умирать.

— Я помню, — прошептала я в пустоту комнаты, и голос мой звучал хрипло, но твёрдо. — Я помню каждое слово. Я помню, как пахла та роза. Я помню, как дрожали твои руки. И я верю тебе. Я верю, что ты придёшь. Я верю, что это был не просто сон, а мостик, который мы построили вместе, через все эти расстояния.

Я подошла к окну, и кафельный пол под босыми ногами был холодным, почти ледяным — я почувствовала, как стужа поднимается от пяток к икрам, но не обратила на неё внимания. Я коснулась пальцами холодного стекла — оно было влажным от испарений, и мои отпечатки остались на нём, два полупрозрачных пятна, которые медленно затягивались туманом. Я прижала ладонь к стеклу, и на мгновение мне показалось, что я чувствую, как за ним, за этим серым днём, есть что-то ещё — не просто город, не просто осень, а та самая тонкая грань, которая отделяет меня от Дартиса. И в этот момент где-то внутри меня зажглась маленькая искра. Она была слабой, как огонёк спички в ветреную погоду, но она была живой. Она пульсировала у меня в груди, рядом с брошью, и я знала, что это — надежда. Или магия, которая наконец перестала прятаться. Или просто знание, которое пришло из сна, из тех слов, что он сказал мне, — что всё будет хорошо, что я не потеряна, что меня ждут.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам, я улыбнулась — широко, до боли в скулах, до тех самых морщинок в уголках глаз, которые появляются только у по-настоящему счастливых людей. И эта улыбка была настоящей. Впервые за три долгих, серых, земных месяца мои губы сложились в улыбку, которая не была натянутой, не была фальшивой, не была вежливой маской для клиентов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.