- -
- 100%
- +
– Пацаны, прекратите, – произнёс Богдан. – Ну, что вы, в самом деле? Хорошо же сидели.
– Покурить вам надо, успокоиться, – Вован полез в карман за свёртком.
Мог ли кто-нибудь знать, к чему приведёт эта вражда? Наверное, нет. В тот момент мы лишь поняли, что пора допивать пиво и расходиться. Решение проблем снова откладывалось на потом.
– Ладно, ещё пару песен – и по домам, – сказал Санёк и стал подбирать аккорды…
Я смотрюсь в зеркало. Засевший в печёнках двор погружается в сумерки. Давно привычные и измозолившие глаза соседи разбредаются по квартирам. Песочница пуста, качели пусты, лавочки у подъездов заплёваны шкурками от семечек и горькой слюной курильщиков. В сумерках разглядеть невозможно, но я знаю, что это так – многие годы наблюдений. Хорошо видны лишь бордюры, выкрашенные с приходом весны в белый цвет, и ограждения из приваренных друг к другу труб, выкрашенные под «зебру». Границы и запреты всегда хорошо видны. Их намеренно выделяют. Окно – и есть зеркало, из которого видно моё отражение. Поворачиваюсь лицом к комнате и тоже вижу отражение себя. Тот же диван у стены с не заправленной постелью, стол с компьютером, стоящий в углу, шкаф, два стула, гантели. Две полки с книгами. На одной – книги по астрономии, психологии и философии. На другой – об истории различных боевых искусств. Они уже несколько лет просто пылятся.
Я много лет смотрюсь в зеркало окна и отражаюсь во внутреннем убранстве комнаты. И там, и там меняется лишь оформление: скамейки, карусели, обои, ковры, заставка на мониторе компьютера… Но суть не меняется.
Помню январь, когда ко мне в гости впервые пришла Ира. Пройдя вслед за мной по прихожей, она остановилась на пороге комнаты и какое-то время с улыбкой смотрела в потолок. На нём, поверх обоев с множеством фосфорных звёздочек, светящихся в темноте, были наклеены картинки различных планет, вырезанные из старых журналов. Одни – с кольцами как у Сатурна, другие – яркой фиолетово-зелёной расцветки, третьи – с плеядой спутников. Над компьютерным столом «парила в невесомости» космическая станция «Мир», у окна – телескоп «Хаббл». В девятнадцать лет это выглядело по-детски, но я всё ещё не хотел расставаться с такой интересной частью своей жизни школьных времён. «Космическое» детство – очень захватывающая, пусть и воображаемая свобода.
Ира разглядывала потолок, а я разглядывал её. Тогда, в шестнадцать, без кукольной чёлки она казалась старше. Голубые глаза, распахнутые в моё «небо», свободная голубая кофта, через которую выделялись два бугорка, и светлые джинсы, подчёркивающие попу (согласен, грудь и попу подчеркнул в ней я сам). И никакой излишней косметики. Она действительно пришла в гости. Просто в гости к парню, с кем когда-то вместе ходила на занятия по астрономии (закончив девятый класс, я перестал на них ходить). Ира была самой красивой девушкой на тех занятиях. Красивой и немного застенчивой. Но с ней мы легко нашли общий язык, хотя отношения у нас начались лишь через три года после знакомства. Вообще, я со всеми легко нахожу общий язык, но домой-то к себе лучше звать самую красивую.
Сейчас даже стыдно вспоминать, но всё начиналось с обычного животного желания затащить Иру в постель. Так бывает всегда и у всех, чего уж лукавить. Но это желание со временем дополнилось и другим интересом. Ира в моём представлении выпала из категории «тёлок» и попала в категорию «девушек». Я увидел в ней что-то близкое. И я знаю, что.
Или группа у нас собралась такая, или большинство интересующихся космосом любят поумничать, но во время занятий создавалось впечатление, что присутствуешь на консилиуме учёных, досконально изучивших все квазары, чёрные дыры, дрожь отдалённых звёзд и вообще десятки раз бывавших за пределами земной орбиты. Народ постоянно спорил, ругался, что-то кому-то доказывал. Меня всегда злили люди, с важным видом козыряющие знаниями, добытыми вовсе не ими, и которыми на практике они никогда не воспользуются. Порой даже хотелось побить этих глупых «ботаников». Но Ира оказалась другой. Она не ввязывалась в споры и не бросалась громкими фразами. Не стремилась выделиться на пустом месте и никому не поддакивала. Ира приходила на занятия, чтобы с присущей ей сдержанностью эмоций обогащать свой внутренний мир, глубокий и чувственный. Безграничный. Помню, спустя полгода после начала отношений мы лежали в моей постели, смотрели на те же светящиеся звёзды на потолке и разговаривали о детских фантазиях.
– В детстве я часто представлял, как летаю по бескрайним просторам космоса и смотрю другие галактики, другие миры. Без скафандра, в открытом пространстве. Под музыку, заполняющую всё вокруг. Летаю, изучаю и верю, что встречу такую же блуждающую девочку, повидавшую тысячи звёздных систем. Мы расскажем друг другу о самом интересном, а потом вместе полетим туда, где ещё никто никогда не был.
Ира приподнялась, прикрыв грудь одеялом, и с серьёзным выражением лица спросила:
– Тебе Альбина рассказала?
– Что?
– Вот это вот. То, что ты сейчас повторил.
Я непонимающе уставился на неё. Вроде, не сделал ничего плохо, но голос Иры давал понять, что всё-таки сделал.
– Ладно, можешь молчать. Я поговорю с Альбиной.
– Да причём здесь твоя Альбина?! Это просто детские фантазии. И не было в них никакой Альбины!
– Да ты сейчас рассказал переделанные под себя… мои фантазии.
Голос Иры затих, взгляд опустился. И я, наконец, понял: она решила, что Альбина разболтала мысли, которыми Ира делилась с ней одной. А я подогнал их под себя, представая героем её девичьих грёз. В груди возникло странное волнение.
Ира заглянула мне в глаза. Почему-то показалось, что она видит сейчас две картинки. На первой – мы сидим на постели под искусственным свечением искусственных звёзд. На второй – летим по бескрайним просторам космоса в поисках неизведанного. Может, даже держимся за руки. Она ведь девушка.
В ту ночь мы стали намного ближе друг другу. И именно в ту ночь я понял, что это слишком близкая близость. Ира лежала и ТАК меня обнимала, что в тишине будто бы звучал её нежный голос: «Люблю тебя. Навечно. Ты и есть та самая моя мечта».
Но в свои девятнадцать я к подобному был не готов…
Стою у окна и смотрю в сторону дверного проёма. Ира, когда уходила домой, всегда останавливалась в нём, оборачивалась и глядела в звёздное «небо». Миниатюрная девушка с огромным внутренним миром, который задолго до нашего знакомства пересёкся с моим.
Я помню всё до малейших деталей. Я и сейчас её вижу. Голубые глаза, распущенные чёрные волосы, фигуру. Но картинка расплывается и исчезает. Ира никогда больше сюда не придёт. Даже таким образом, как вчера. Её больше нет в моей жизни. Её больше нет.
Лесенка вверх, лесенка вниз. Что-то в нашей жизни меняем мы сами, что-то меняется независимо от нас. Но даже если всё стабильно и до боли привычно, это значит, мы тоже меняемся. Превращаемся в предсказуемые шаблонные фигурки, которые не в состоянии на что-либо решиться. Спокойное моральное и физическое увядание – вот наша золотая середина.
Лесенка вниз, лесенка вверх. Ступени никуда не пропали. Многие люди просто отказываются их видеть. Но с завтрашнего дня я выхожу из их числа.
глава 3
– Один билет до Москвы, – просовываю паспорт в окошко железнодорожных касс. – И в тот же день – до Кременчуга.
– Вам на какое число? – спрашивает молодая симпатичная девушка за стеклом.
– На ближайшее. Только не возле туалета, – хотя, без разницы. Лишь бы скорее уехать.
– Хорошо. Сейчас посмотрим.
Не знаю, что происходит. Мне уже не семь лет, чтобы заново выстраивать реальность в своей голове. Но привычный мир рушится без моего на то разрешения. Вчера я решил что-то менять из-за пресности жизни, а сегодня пускаюсь в бега.
Ночью я прогуливался по железнодорожному вокзалу нашего города в поисках газетного киоска. Людей здесь собралось не много: человек десять сидело в зале ожидания, ещё пятеро стояли у табло с расписанием поездов, трое покупали билеты в кассах. Я искал новую карту мира и газету со свежими новостями, но уже не помнил, есть ли в этом какой-нибудь смысл. Как назло, все киоски оказались закрыты. Слоняясь из одного конца вокзала в другой, я наивно надеялся, что хоть один сейчас да откроется.
Тут ко мне подошёл рыжий Олег в чёрных спортивных штанах и чёрной куртке. Капюшон накинут на голову и затянут. На руках чёрные тряпичные перчатки. Взгляд отстранённый, потерянный. Сомневающийся. Олег молча протянул руку. Когда наши ладони скрепились, я ощутил: это не приветствие, а прощание. Грустное прощание, вынужденное. И дело не в том, что он не снял перчатку. Откуда-то повеяло холодом. Олег что-то сказал, но я не помню ни слова. Будто стёрли память. Опять. Знакомая ситуация. Он повернулся и направился к эскалатору в двадцати метрах от нас. Все три дорожки двигались только вверх. Эскалатор медленно поднимал Олега, пока тот не исчез в сером грозовом облаке. На душе щемило от чувства внезапной потери. Мне не хотелось так расставаться, ведь я даже не знал причины, потому тоже двинулся к эскалатору. Нужно было узнать, что произошло, и что там «на втором этаже».
Аудитория старинного университета встречала прохладой и лёгким полумраком. Просторная, с потолком высотой метров восемь, а то и девять, отделанным деревом шоколадного цвета. Шесть красивых кованых люстр диаметром в полный человеческий рост, с множеством круглых и продолговатых хрустальных деталей. Шесть больших окон, чуть ли ни под самый потолок. Из столь чистого, гладкого, столь совершенного стекла, что казалось, будто его и нет вовсе. За окнами наливалось утро, но не солнечное, благодаря чему далеко в небе просматривались очертания знакомой космической станции. Какая же она всё-таки огромная… Оконные рамы тоже из «шоколадного» дерева. Резные узоры, округлые линии. Красиво, но не вычурно. Без излишеств. Всю противоположную стену занимали стеллажи с бесчисленным количеством книг. Такой вид очень впечатлял, от изобилия веяло мудростью веков. Единичные издания там – редкость. В основном, коллекции по десять-двадцать томов в переплётах одного цвета. Бордовые, зелёные, жёлтые. Я задрал голову, представляя, какая нужна сноровка, чтобы добраться до самой верхней полки.
В аудитории шла лекция. Седовласый профессор в круглых очках и с аккуратно стриженой бородкой, держа одну руку за спиной, неспешно прохаживался вдоль столов, за которыми сидела группа из двенадцати человек.
– И каждый понимает, что здесь он не просто так, – говорил профессор. – Тьма поглотила сердца наши, ведь свечу мы задуть позволили. Глупость пожрала умы наши, ведь червя мы кормить повадились, – голос разлетался по огромным просторам зала и возвращался тихим эхом. – Какие трофеи нам следует добывать?
– Знания, – хором отвечали студенты, все как один одетые в строгие рубашки и брюки.
– Какие дары нам следует беречь?
– Свободу.
– Какие клады нам следует находить?
– Верность.
– Какие блага нам следует дарить?
– Любовь.
– Тогда почему мы сейчас здесь?!
Вопрос профессора прокатился про аудитории, оставив после себя лишь тишину. Студенты опустили глаза и стали бегло читать записи в своих тетрадях. Профессор какое-то время наблюдал за ними, затем схватил указку и, прокашлявшись, громко стукнул ею по столу.
– Хватит! – крикнул он. – Вы здесь, а это значит, ответов в ваших записях нет! Быстро взяли тетради в руки.
Студенты послушно подняли их над партами.
– А теперь рвите.
Все вопросительно посмотрели на профессора.
– Рвите, говорю я вам!
И студенты начали рвать. Одни – медленно, нехотя, чувствуя каждую уничтоженную страницу. Другие – резко, рьяно, на мелкие кусочки.
– Никаких сожалений. Никакой вины, – продолжал профессор. – Всё ушло.
Вскоре на каждом столе образовалась небольшая кучка мусора.
– Теперь откройте учебники, главу номер три.
Группа снова зашелестела бумагой. Никто из присутствующих не обращал на меня внимания.
– У всех есть записи, хранимые не на листах, но в сердце. С тоской смотря в прошлое, не обрести новый путь. Настало время поговорить о привязанностях…
Я хотел прервать лекцию, спросить, не видели ли здесь парня в чёрных спортивных штанах и куртке с капюшоном. Мысленно подбирал слова, чтобы сделать это как можно тактичнее, но…
Через секунду меня разбудил телефонный звонок. Артур сообщил, что ночью Ганс жестоко убил Олега, семь раз ударив его ножом в живот и лицо. Сам он сейчас находится в больнице с переломами глазной дуги, челюсти и трёх рёбер.
– Есть билет до Москвы на завтра, седьмого мая, – произносит девушка за стеклом. – Сорок седьмое место. Прибытие восьмого мая в десять утра. А в тринадцать часов двенадцать минут с Киевского вокзала отправляется поезд на Кременчуг. Место нижнее и тоже в середине вагона.
– Замечательно.
– Оформлять?
– Да, конечно, – отвечаю и протягиваю деньги.
Уже полтора часа я должен быть на работе, ждать клиентов с целью продать им сотовые телефоны. Салон открылся в девять, поэтому удивительно, что мобильный ещё не разрывается от звонков. Может, Настя тоже проспала? Или Славик. Хотя, почему «тоже»? Я не проспал, а послал всё к чёрту.
Поеду на Украину, в Полтавскую область, к родне. В Кременчуге живёт дядя Игорь, родной младший брат отца. У него свой бизнес – теплицы, а также склад стройматериалов. Уверен, он возьмёт меня на работу. Какая разница, телефонами торговать или кафельной плиткой. А в пригороде живёт баба Лена. Дед Захар умер два года назад, она на хозяйстве теперь одна. Погощу у неё, буду помогать. Дядя Игорь вечно в делах, и наверняка заезжает не часто.
Первое время продержусь, деньги-то есть. Я копил. Чтобы с Ирой на море съездить. Да и просто считал, что так надо. Откладывал понемногу с каждой зарплаты. В университет на заочное отделение поступил бесплатно, своими силами. Оказался предпоследним в списке бюджетников. Часть контрольных делал сам, часть находил, где списать. Выпивал я редко. Игровые автоматы закрыты уже давно. Так что лишние деньги всегда имелись. Проживу. Ну а если захочу остаться в Кременчуге надолго, брошу университет. Всё равно «Экономика на предприятии» – такая нудистика.
После утреннего звонка я реально испугался. Две смерти – два визита. Есть ли им разумное объяснение? Вопрос даже не в том, ПОЧЕМУ они пришли? Вопрос: ЧТО ЗА ХЕРНЯ ВООБЩЕ ТВОРИТСЯ?! С каких пор общаться с мёртвыми стало нормой?.. Это просто сны. Да, да, сны. И приступ паники на отходняке от экстази. Странные мелькания перед глазами в комнате – последствия от наркотиков. Всего лишь наркотики… Молодец. Успокаивай себя, успокаивай.
– Итак, давайте проверим, – девушка просовывает в окошко билеты и паспорт, снова возвращая меня в настоящее. – Ваш поезд отправляется седьмого мая в семнадцать часов двадцать минут. Прибытие в Москву восьмого мая в десять часов ровно. Затем в тот же день в тринадцать часов двенадцать минут с Киевского вокзала отправляется прямой поезд «Москва-Кременчуг». Прибытие – девятого мая в шесть часов сорок минут по местному времени.
– Всё верно, – соглашаюсь я.
– Постельное бельё входит в стоимость билетов. Всего доброго.
– Спасибо, – убираю паспорт в карман и направляюсь к выходу, уступая место у кассы женщине в бежевой широкополой шляпе.
– Привет. Ты где?
Это звонит Богдан. Голос слегка возбуждён.
– На Лермонтова. Из «ж/д» касс только что вышел.
– Будь у «Провианта». Сейчас подъеду, – говорит он и отключается.
Пространство перед большим магазином, занимающим весь первый этаж длинной девятиэтажки, уже оккупировали торговцы мороженым, воздушными шарами, открытками, а также бабульки с пучками свежей зелени. Теперь до конца сентября здесь будет постоянное место их обитания. Я наблюдаю за снующими туда-сюда обывателями. Суета, озабоченность, спешка – перед большими праздниками всегда так. Или все, как и я, готовятся слинять из города? Вдруг, не только ко мне приходили умершие? И завтра в новостях на первом канале расскажут о массовых миграциях людей. Второе пришествие. «И восстанут мёртвые из могил…». Или «Конец света» спустя пять месяцев после декабря 2012, когда половина планеты истерила, тратила последние деньги и пускалась во все тяжкие, а кто-то неделю прятался в бункерах стоимостью в десятки тысяч долларов. Хорошее вложение капитала… Юмор мой – спаситель мой. Иначе не справиться. Вот только сейчас он неуместен. Хватит. Гоню смутные мысли, дышу свежим воздухом.
Вскоре подъезжает Богдан.
– Артур звонил тебе сегодня?
– Звонил, – коротко отвечаю я. – Как это всё вышло?
– Ганс ночью караулил Олега у подъезда Карины. Знал, что тот у неё. Как мне сказали, первый удар ножом пришёлся в живот. От второго Олег сумел защититься, подставив руку. Начал бить Ганса по лицу и рёбрам. Одно из рёбер даже проткнуло лёгкое. Но из-за раны он быстро потерял сознание. И разъярённый Ганс следующие удары наносил уже по неподвижному телу…
– Мда…
– Вечером к маме Олега зайдем. Может, поможем чем-то. Сейчас её нет дома.
Соглашаюсь. Делаю глубокий вдох. Некоторое время молчим.
– А ты куда собрался-то?
– На Украину, к родне. Поживу там немного, – показываю Богдану билеты. – Достало всё, – само собой, настоящую причину отъезда называть не буду. Мои психические отклонения пусть остаются при мне.
– Не мог после праздника уехать?
Бросаю многозначительный взгляд.
– Вернее, после похорон, – исправляется Богдан.
– Так надо. Решил, значит решил.
– А работа?
– Салон сотовой связи – не то место, за которое хочется держаться.
У обоих дёрнулись уголки губ, но улыбнуться мы себе сейчас не позволили.
– Сегодня снился Олег. Ещё до того, как Артур сообщил о случившемся.
Очень хочу услышать, что Богдану он тоже снился. Что такое бывает, и нет здесь ничего странного. Но Бодя лишь повёл бровью.
– Я вчера догадался взять у Ганса номер знакомого, который может помочь с работой в Норвегии. Звонил ему минут сорок назад. Представился хорошим другом Ганса. Рассказал о случившемся. Добавил, что он хотел меня порекомендовать, но не успел. Поговорили. Рассказал о себе, о том, что спортом всю жизнь занимаюсь. Крепкий, надёжный, готов работать. Иностранные языки даются легко. Договорились встретиться завтра вечером. Надеюсь, всё получится. Для Ганса ведь место одно придержали.
– Это тебе-то легко языки даются? – в школе по английскому Боде скрепя сердце ставили тройку.
– Главное, правильно себя подать. Да и фраза-то размытая. У них там есть три вида должностей, не требующих спец. образования. Так что мой опыт работы с грузами под краном – это плюс. А лёд разнорабочие скалывают только зимой. Ганс просто полгода собирался с мыслями.
– Уедешь на три месяца?
– Ну да. Вот только сама волокита с оформлением ещё месяц займёт.
– А как же Катюха?
– А что Катюха? Дела важнее. Да и ей проверка временем будет.
– Тоже верно.
Вспоминаю вчерашний вечер. Олега, Ганса, всех нас. Дворовые посиделки казались лучшими минутами прошедших выходных. А сейчас… Вот она, проверка временем.
– О чём задумался? – спрашивает Богдан.
– О том, какой Ганс мудак.
– У тебя тоже это чувство?
– Какое?
– Не знаю. Вины, что ли. Не успокоили пацанов, не помирили. Просто допили пиво и разбежались. А ведь могли предвидеть что-то подобное.
– Да, наверное… И оно усилится, когда в глаза матери Олега посмотрим.
Богдан согласно кивает. А я вспоминаю Марию Викторовну. Чувство вины, пусть и другого плана, терзает меня не один день. И Богдан всё читает по глазам. Хочет что-то сказать, но сдерживается.
– Ладно, отвезу тебя домой, – говорит он. – В семь часов заеду.
Прохаживаюсь по квартире. Чемоданное настроение уже овладело мной, поэтому я в стиле новичка-путешественника изучаю содержимое шкафов и полок с целью разобраться, что нужно взять в поездку. Родители ушли на работу, когда не было ещё и восьми, а вернутся в шесть – успею всё обдумать без нравоучений и слов о стабильности. Хотя, сейчас они вряд ли стали бы в чём-либо упрекать.
Захожу в ванную, отделанную светло-голубой плиткой, умываю лицо прохладной водой, поласкаю рот. По резким движениям мышц лица понимаю масштабы своей нервозности. Хорошо, что на дворе полдень. Вытираюсь полотенцем, рассматриваю отражение в зеркале, будто заново знакомясь с собственной внешностью. Приличный рост, нормальное телосложение. Пепельные, почти «седые» волосы и насыщенного зелёного цвета глаза. В детстве мама говорила, что такой цвет волос – признак мудрости. Понятное дело, она успокаивала меня, стараясь избавить от комплексов. Не знаю, с её помощью или без, но годам к десяти мне мои волосы уже нравились. Из-за цвета глаз в секции тхэквондо я стал Драконом. Все мы в первые годы занятий давали друг другу звучные и крайне банальные прозвища: Скорпион, Дракон, Молния. Словно герои старых убойных комиксов. Потом это прозвище перекочевало и в школу.
– Дракон – символ мудрости, – повторял тренер. Он искал подход к каждому из учеников, стараясь донести до нас, что силу нужно использовать с умом. Но как же его слова дополняли то, что говорила мама! Так лестно было слушать, когда взрослые называют тебя «мудрым». Я считал себя самым-самым умным. В детстве ведь не нужны обоснования и реальные подтверждения. Главное – возомнить. А ещё запомнилось, как одна девочка назвала мои глаза «изумрудными». Кстати, об изумрудах…
Выхожу из ванной и направляюсь в комнату. На компьютерном столе, слева от монитора, в резной деревянной шкатулке лежит то, что мне очень дорого. Цепочка из белого золота с кулоном в виде драконьей головы, в глазу которой закреплён настоящий изумруд. Подарок родителей на двадцатилетие. Действительно дорогой подарок. Отец не может похвастаться внушительной зарплатой, но ему удалось провернуть серьёзное дело, и часть «не подлежащей налогообложению» прибыли ушла на заказ в одном из солидных ювелирных салонов Москвы. Металл родители выбрали под цвет волос (хотя, вряд ли бы они взяли чугун, будь я брюнетом). Ну а камень, соответственно, под цвет глаз.
Я положил цепочку в шкатулку в субботу утром, перед тем, как ехать на кладбище. Мать из-за суеверий сказала, что камень там может наполниться плохой энергетикой. А и я не спорил. Главное, убедил родителей не ехать вместе со мной.
Надеваю цепочку и чувствую себя иначе. Лучше, что ли. Всё-таки, любимая вещь. Талисман. Снова иду в ванную, становлюсь перед зеркалом.
«Кто ты? В самом деле, кто?»
Вопросов всегда больше, чем ответов. В слух не произношу ни слова. Ни звука. Смотрю и молчу. Внешность описать легко. Как описать того, кто за зрачками? И не солгать, не приукрасить… Молчу. Не хочу ничего говорить, ведь знаю, что в любой момент может раздаться голос в голове и всё испортить, изуродовать, очернить. Такое бывало уже не раз. И мне страшно, что этот внутренний голос и есть глубинное «Я»… А какие ещё варианты?
Знаю одно: сегодня лягу спать с включённым светом. Или вообще не лягу. Стыдиться тут нечего. Сутки как-нибудь продержусь, три банки безалкогольного энергетика прогонят сон. Дальше – проще. Такси, вокзал, Москва, перрон, Украина…
глава 4
У кого как, но у меня слово «лето» ассоциируется именно с Украиной. Там и небо выше, и краски ярче, и мороженка слаще. Эти впечатления идут из далёкого детства и носят чисто субъективный характер. Уверен, в Геленджике или Сочи не хуже, а может, и лучше, но я ни сколько не жалею, что отдыхал в Одессе почти каждый год. На Украине всё немного иначе, чем в России, и я не о языке. Изменения начинаются уже через несколько часов после отбытия от Киевского вокзала. Появляются немного другие домики, немного другая растительность, немного другие люди. Хотя на первый взгляд всё то же самое. Это как смотреть на двух близнецов. Только хорошо знающий человек увидит отличия: в мимике, жестах, едва заметных морщинках вокруг глаз.
Кременчуг – хороший город, спокойный. В нём нет суеты, присущей городам-гигантам. Он не маленький, но и не огромный. Такой, как нужно. Создаётся впечатление, что Кременчуг выстроен вокруг одной очень длинной улицы, которая начинается от нефтеперерабатывающего завода и тянется аж до самого Днепра, пересекает его по мосту и уходит в «потустороннюю» часть города, которая называется Крюков. Замечательная особенность – в Кременчуге не бывает пробок, хотя автомобилей там с избытком. Реально, не помню, чтобы приходилось застревать на светофорах и перекрёстках. Даже в центре города. Магия.
Тепловоз утащил мой вагон далеко от двухэтажного вытянутого здания бежевого цвета с зелёной крышей. Это был вокзал, над главным входом которого парила надпись «Кременчук», собранная из синих букв с белой окантовкой. По-украински название города пишется с буквой «к» на конце.
На перроне меня встречал дядя Игорь, одетый в клетчатую рубашку без рукавов и серые брюки. Я удивился, увидав его из окна вагона.