01 Маленький Шнобель

Глава 11. Психологическое тестирование

Время от времени в детском саду с нами работали психологи. Они давали нам несложные задания и задавали вопросы. Большим разнообразием их усилия не отличались, но в детстве мне нравились почти любые тесты. Они тренировали мой мозг и вносили моменты новизны в размеренную детсадовскую жизнь.

Часто психологи просили детей нарисовать семью. Это я любила. Я рисовала маму и себя. Мы с мамой держались за руки. Если мы с мамой куда-то идем, мы всегда держимся за руки или мама ловит меня за капюшон, когда я пытаюсь складывать кубик Рубика или читать книжку на ходу. Нам с мамой так удобно и хорошо.

Вокруг меня и мамы на моих рисунках обычно летали игрушки, друзья, книжки и big data (она был изображена символически в виде цифр, графиков и n-мерных матриц). Так я пыталась стимулировать когнитивный потенциал интервьюера и хотя бы в примитивном виде донести до него суть маминой работы и суть происходящего этом мире. Мы ведь живем в мире самых разных больших данных.

Мама рассказывала мне про свою работу, и я лучше всех в детском саду, включая воспитателей и нянечек, понимала, что такое данные и куда движется мир в цифровом плане. Мир, несомненно, двигался в прекрасное будущее, где тот, кто сумеет получить, сохранить, обработать, правильно интерпретировать данные, будет королем или могучим монстром в зависимости от воспитания, унаследованных генов и личных мотивов.

Свою будущую работу, по просьбе психологов, я тоже изображала на бумаге. Я рисовала несколько симпатичных округлых доменов с названиями наук. Это были области достаточно интересные, чтобы я ими занялась, когда вырасту.

Часть подписей на этой схеме я шифровала во имя порядка и приватности. Шифрование я начала применять в шесть лет. Оно было вызывающе несложным. Я использовала известный механизм и примитивный ключ. Забавно, что ни один из психологов не только не расшифровал записанное, но даже и не догадался, что видит перед собой простейший шифр, доступный ребенку.

Все-таки психологию сложно считать наукой. Это милый сервис, в который идут работать преимущественно женщины, которые не хотят или не могут стать врачами, учеными, парикмахерами и шахтерами. Маленький Шнобель не соглашался со мной и отстаивал право психологии считаться полноценной наукой.

Пока мы с ним рассуждали о пользе и научности психологии, мы придумали концепцию летучего отряда боевых психологов, которые легко перемещаются по свету и помогают людям, попавшим в беду, обрести душевное равновесие и пережить потери. Мы некоторое время играли в летучих психологов и попутно разработали протокол первой психологической помощи в чрезвычайных ситуациях. Протокол был не так уж плох. Маленький Шнобель показал его дедушке-философу, и наш план помощи был в целом одобрен. Дедушка рассказал нам, что срочная психологическая помощь существует и психологи всегда прибывают на место больших катастроф, чтобы помочь пострадавшим людям.

Психологи в нашем детском саду на боевых профессионалов похожи не были, и летучий отряд из них вряд ли бы получился. Уже первая беседа с психологом показала, что мое графическое представление нуждалось в пояснении. Психологи обычно упрощенно трактовали изображения моих интересов, как облака. Я не спорила.

Эти специалисты явно не были знакомы с методикой выгрузки информации для размышлений в виде ментальных карт, матриц взаимодействия и факт-карт. У меня не было уверенности, что они смогут воспринять этот материал на первом же собеседовании со мной, поэтому я соглашалась с их незрелыми заключениями, объясняла им содержание рисунков простыми словами и шла заниматься своими делами.

Не всем психологам я казалась нормальным ребенком. Одна дотошная психологиня заметила, что я часто читаю во время общих игр и иногда забираюсь в шкаф или под стол, чтобы спокойно обдумать прочитанное или недодуманное. Она сочла это поведение ненормальным и поставила мне неприятный диагноз, который возмутил воспитателей и встревожил мою маму.

Я этого не знала, но меня ожидало повторное контрольное тестирование. Никаких сложностей по этому поводу я не испытывала. Все переживания из-за угрозы нехорошей записи в медицинской карте достались моей маме. Но что она могла поделать. Гениальных людей часто не понимают.

Глава 12. Неприятные вопросы

Маленький Шнобель успешно проходил все психологические собеседования. Для психологов он рисовал усеченный состав своей семьи в виде себя (неизменно в красных носках), брата, папы, мамы и кота Вареника. Он говорил, что мог бы попытаться нарисовать всех родственников, но неясно, когда и на ком пора остановиться: на тех, кого ты видел сегодня, вчера, на прошлой неделе, на самых ближайших по родству или по духу на текущий момент. Бабушки, дедушки с их котами, собаками, дядями и тетями, их женами и мужьями – так целый день будешь рисовать. И тебя сочтут ненормальным.

– Ненормальным, почему? – спросила я Маленького Шнобеля.

– Ника, как ты думаешь, зачем нас расспрашивают психологи и заставляют делать всякие штуки? – задал Маленький Шнобель вопрос, который я сама должна была задать, если бы больше думала о других людях и их мотивах.

– Ну, они так играют с нами, это их работа, – предложила я очевидное, но расплывчатое объяснение.

– Работа, да, но в чем цель? – Маленький Шнобель сделал паузу и посмотрел на меня с вопросом.

Я тупила. Я по-детски предполагала, что мир вертится вокруг меня и ради меня. Все только и думают, чтобы сделать для меня хорошего. Но это не так, я уже знаю, что это не так. Так в чем же дело? Я посмотрела на друга.

– Они ищут от-кло-не-ния, я тоже не сразу узнал, мой брат объяснил мне это, – сказал Маленький Шнобель, – спроси свою маму, если хочешь. Мне вот не нравится, когда у меня ищут отклонения и даже не предупреждают.

Маленький Шнобель очень заинтересовал меня своим утверждением. По пути из детского сада домой я решила получить разъяснения у мамы. Оказалось, Маленький Шнобель был прав. Тесты, картинки и задания были придуманы, чтобы выяснить особенности ребенка, включая отклонения. Так сказала мама.

– А если отклонения найдутся, что с ними будут делать? – спросила я.

– Некоторые отклонения у детей можно скорректировать, некоторые нужно учитывать, – ответила мама.

– Мама, а у меня много отклонений? – спросила я, чувствуя, что на меня наваливается пласт новых не очень очевидных и в перспективе неприятных сведений.

– У тебя есть особенности, – сказала мама, – ты быстро учишься, многое схватываешь, ты любопытнее других, твоя чувствительность к запахам выше медианной, твоя память работает очень хорошо, просто превосходно.

– Значит, у меня хорошие отклонения? – спросила я.

– Да, но в некоторых вещах другие дети тебя опережают, – ответила мама, – хотя это совершенно нормальная ситуация.

– Понимаю, я леплю неидеально и не люблю капусту. Но это уже перестало быть проблемой. А Маленькому Шнобелю, мам, вообще не нравится, когда ищут отклонения без предупреждения и разрешения, – сказала я.

– Это обычная практика в детском саду. В ней много плюсов. Но Маленький Шнобель не совсем зря беспокоится, – сказала мама, – если кто-то знает наши уязвимые места, он может этим воспользоваться. Такие данные должны быть защищены.

– А Маленький Шнобель говорит, что из-за таких вопросов человека могут посчитать ненормальным, – продолжила я.

– Маленький Шнобель опять беспокоится не без оснований, – согласилась мама, – некоторые наши особенности могут насторожить других людей. Люди, особенно не очень образованные или недостаточно осведомленные, опасаются тех, кто сильно отличается от них. И они могут отнестись к непохожим на себя или уникальным экземплярам с предубеждением.

– Значит, мама, я должна отвечать на вопросы и делать задания так, чтобы выглядеть хорошо и быть похожей на всех, а не так, как я могу и мне хочется? – спросила я.

– Думаю, задания нужно делать наилучшим образом в 99 процентах ситуаций. Но ты могла бы подумать, в каких случаях не следует показывать свой высокий уровень знаний и умений. А когда отвечаешь на вопросы о себе, может быть, не всегда стоит шокировать собеседника. Подумай и тут сама, в каких случаях стоит, а в каких нет, – предложила мама.

Пришлось задуматься. Эта задачка была не на один квант раздумий. И, вообще, она была сложной. Мой мозг работает небезупречно, когда нужно вообразить себя на месте другого человека. В этом случае идеально работает мозг Маленького Шнобеля, если дать ему время для обдумывания и не мешать забираться на выступающие предметы и спрыгивать с них во время размышлений. И я честно спросила Маленького Шнобеля, когда мы гуляли во дворе, в каких случаях он отвечает на вопросы неправду.

Мы качались на качелях и Маленький Шнобель вспоминал.

– Если тебя спрашивают о тебе или твоих друзьях на улице незнакомые люди. Например, даже если предлагают шоколадку, ты ее хочешь, но говорить не надо и брать шоколадку нельзя, – начал Маленький Шнобель.

– Это я понимаю. Правило «не говорить с незнакомцами на улице, даже если они говорят, что знают тебя и их прислала твоя мама», – зафиксировала я.

– Если говоришь со знакомыми, но вопрос неприятный или глупый, не надо отвечать или надо ответить коротко, – продолжил Маленький Шнобель.

– Например, что за вопрос? – уточнила я

– Кого ты больше любишь маму или папу? Почему ты носишь красные носки, наверно, выпендриваешься? Почему Витек такой жирный? – привел примеры мой собеседник.

– И как ты ответишь на эти вопросы? – спросила я.

– Я люблю маму и папу. Красные носки мне нравятся. Витек хороший. Примерно такое говорю или убегаю. Дедушка-философ говорит, что нельзя рассказывать малознакомым или неприятным людям то, что могут использовать против тебя, – объяснил Маленький Шнобель и спросил, – а ты как ответишь на эти вопросы?

– Ну, я люблю только маму, потому что папа мне неизвестен, так как мама воспользовалась генетическим материалом биологического донора для моего появления на свет. Красные носки классные, если не сползают, их можно носить, как и любые другие. Индекс массы тела Витька находится на верхней границе нормы, процентное содержание жировой ткани на глаз не определить. Нас недавно взвешивали и рост измеряли. Обзывать Витька жирным – плохо по-человечески и глупо с медицинской точки зрения, – сказала я.

– Ника, ты про папу не рассказывай, – сказал Маленький Шнобель.

– Почему? – спросила я.

– Это других не касается. Глупые могут дразнить тебя или задавать дурацкие вопросы тебе и маме. Не говори этого никому. Считай, что это твоя и мамина тайна.

– Получается, что иногда нужно врать или не говорить? – задала я прямой вопрос Маленькому Шнобелю.

Маленький Шнобель в этот момент уже покинул качели и штурмовал дерево, пытаясь допрыгнуть до нижней ветки, на вид пригодной для забирания на нее, устройства временной площадки для пребывания или даже для гнездования. Я стояла рядом и пыталась вернуть его на путь размышлений и поиска истины.

– Маленький Шнобель, я же важное спрашиваю, – обратилась я к его разуму.

Маленький Шнобель прекратил на время свои попытки, сел под деревом, подпер кулаком подбородок и стал думать. Я села рядом. Я никогда и никому не мешаю думать, если вижу, что человек правда думает. Потом он повернулся ко мне и сказал:

– Если ты говоришь с плохим человеком, может, можно врать и не говорить правду, если для тебя так лучше. Или убежать. Если ты говоришь с обычным хорошим человеком, ты должен говорить так, чтобы он тебя понял. То есть не выкладывать ему все, что ты знаешь и думаешь, а повернуться к нему понятной и вежливой стороной. Соображаешь?

Тут я стала думать. Маленький Шнобель возобновил усилия по древесному альпинизму. Он залез на мощную нижнюю ветку, уселся, свесил свои ноги и временно явил своим видом полное счастье и довольство. Я подтащила небольшой деревянный ящик, валявшийся метрах в десяти от нас, прислонила его к стволу и с помощью ящика и Маленького Шнобеля тоже забралась на дерево. Там мы сидели, болтали ногами и рассуждали о правде и неправде, о психологах и персональных данных.

– А ты можешь меня познакомить с твоим дедушкой-философом? – спросила я.

– Думаю, да. Я спрошу, – ответил Маленький Шнобель, – с ним интересно рассуждать.

Через пару недель мы посетили дедушку-философа. Маленький Шнобель предупредил, что дедушка-философ не такой веселый, как дедушка-механик. Зато у него оказался очень красивый кабинет. Там были книги до потолка, настоящая картина в раме и три белые головы бородатых мужчин. Они тоже были философами, как объяснил мне Маленький Шнобель.

Глава 13. Спасение Аграмены

Однажды нас с Маленьким Шнобелем вернули с прогулки пораньше. Насколько я помню, у Маленького Шнобеля побелел нос на морозе, а я вернулась за компанию, попросившись в туалет. Мы быстренько переоделись и побежали играть в пустую группу. Когда бываешь один в игровой комнате, то сразу же чувствуешь себя королем и властителем всего. Мы как раз хотели покоролевствовать и повластвовать вдвоем.

Однако в игровой комнате нас ожидала чрезвычайная ситуация. На полу, неудобно согнув шею и почти вывернув одну ногу, лежала Аграмена Ивановна. Глаза у нее были закрыты. Она была неподвижна. Лицо и руки, торчащие из рабочего халата, были странного сине-красного цвета.

«Если человек упал и не разговаривает, значит, что-то у него сломалось, – мысль пронеслась у меня в голове, – значит, ему больно и надо звать на помощь».

– Маленький Шнобель, – сказала я, – беги за помощью в медкабинет или за воспитателями прямо на улицу. Скажи, что Аграмена упала и не шевелится. Поторопись.

– А ты останешься? – спросил он убегая.

– Я побегу за льдом на кухню, Аграмена, наверно, сломала ногу или голову, нужен лед. Я точно знаю, – крикнула я ему вслед.

Я рванула на кухню. Повара нигде видно не было. Я подбежала к огромному холодильнику, подпрыгнула и дернула ручку. Ручка подалась. В морозильной камере льда не было, но плотными рядами лежали замороженные тушки цыплят. Они были совершенно заледенелые и для моих целей годились. Всегда важно уметь у разных предметов выявлять общую сущность, которая может быть полезна в конкретной ситуации. Это один из приемов мышления, если вы не знаете.

Я со всей силы выдернула одну куриную тушку, вторая вывалилась вслед за ней. Я успела от нее увернуться, потом схватила обеих куриц, по одной в каждую руку. Ледяные птицы морозили мои ладони, но это было неважно. Я спешила, курицы были тяжелые, но Аграмене было больно. Я должна была ей помочь.

Жаль никто не видел, как пятилетняя девочка с двумя замороженными тушками цыплят бежит по коридору детского сада, чтобы помочь хорошему человеку. Прибежав на место, я пристроила одну курицу у вывернутой ноги Аграмены, а вторую подложила ей под голову. Аграмена не подавала признаков жизни. На всякий случай я сказала в ее ухо:

– Аграмена Ивановна, не умирайте, пожалуйста, если меня слышите. Маленький Шнобель уже побежал за помощью.

Совсем скоро Маленький Шнобель привел воспитателей. Медсестры на месте он не нашел и ему пришлось мчаться во двор садика, чтобы позвать воспитателей. Аграмене вызвали скорую помощь. Нас с Маленьким Шнобелем удалили.

Сразу скажу, что Аграмена Ивановна выздоровела и неплохо оправилась после удара.

Маленький Шнобель, выскочивший на улицу без куртки и сапог, никак не пострадал от холода. Меня не ругали за вторжение на кухню и изъятие куриц из морозильной камеры. А медсестра даже похвалила. Она сказала, что мы с Маленьким Шнобелем действовали правильно и быстро в сложных обстоятельствах.

Аграмена вернулась на работу как раз перед моим повторным психологическим тестированием. Она немного осунулась, но уже была совершенно нормального цвета. Мы с Маленьким Шнобелем и все в детском саду очень обрадовались ей.

Она удивилась внеочередному прибытию психолога. Еще больше она удивилась, когда выяснила у воспитателей, какое заключение пытается этот самый психолог подтвердить. Но это я узнала позже.

Зато я отлично помню сцену, разыгравшуюся на моих глазах. Аграмена Ивановна появилась в кабинете, где я прилежно и кратко отвечала на вопросы, которые должны были подтвердить мои отклонения. Психолог была дотошным существом. Она расспрашивала меня о том, как сильно я устаю от людей, почему так часто сижу под столом или в шкафу, почему мне не нравится играть вместе со всеми детьми. Это было нечестно. В ее вопросах уже были ответы. И это были не мои ответы.

Аграмена ворвалась в помещение и в беседу с коротким и впечатляющим вопросом:

– Что ж ты, гнида недоученная, жизнь ребенку хочешь испортить? – прогремела она.

У Аграмены Ивановны был роскошный голос. Она могла докричаться до кого угодно как минимум на территории детского сада или даже нашего муниципального округа. Громче Аграмены Ивановны сумели бы кричать только пароходы, поезда и боевые слоны.

Не сомневаюсь, что появление Аграмены произвело большое впечатление на психолога. Думаю, эта психологическая сессия надолго запомнилась всем ее участникам. На шум прибежали воспитатели, просунули носы Маленький Шнобель и Динка, появилась медсестра и даже повар, мама Витька в поварском колпаке, прибыла к месту восстановления справедливости.

Это было очень непривычно и непонятно. Вокруг меня явно развернулась какая-то битва. Аграмена Ивановна оказалась полководцем и не собиралась эту битву проигрывать. Да и силы были не равны. Сейчас мне кажется, что первичной вербальной интервенции Аграмены было бы достаточно. Но живая беседа продолжалась еще несколько минут. Аграмену поддержали другие прибывшие взрослые. Смысл полемики тогда ускользнул от меня, все говорили одновременно, было много неизвестных слов и меня довольно быстро увели.

В любом случае все закончилось благополучно. Дотошный психолог покинула территорию детского сада своим ходом и без видимых повреждений. Я вышла из детского сада через несколько месяцев без каких-либо удручающих записей в медицинской карте, с блестящей характеристикой, грамотой за оказание первой помощи и успехи в чтении и пении.

Однако вопросы в тот день у меня появились.

Неужели из-за того, что ты сидишь под столом или в просто уединенном месте, ты можешь не нравиться другим людям? Это было бы глупо и как-то горько. Неужели некоторым взрослым нравятся только одинаковые дети, которые одинаково играют вместе? Я точно неодинаковая и Маленький Шнобель ни на кого не похож. Значит, всегда будут гниды недоученные, которые нас будут не любить или даже преследовать? Этот вопрос волновал меня.

Второй волнующий вопрос был лингвистического характера. Мне была неясна концепция гниды и гниды недоученной. Что это за вещь и почему она обладает таким мощным поражающим вербальным воздействием на психологов. По горячим следам я проконсультировалась у Маленького Шнобеля, но он, несмотря на свою общую осведомленность, в этом вопросе мне не помог.

Когда за мной пришла моя мама и мы отправились домой, я попросила ее прояснить оба вопроса. Мама не смогла мне ответить. Она расспросила меня о случившемся, но совсем не продвинула в постижении истины. Она перевела беседу на другую тему, заметив, что хотя Аграмена Ивановна действовала из лучших соображений, использованные ею слова мне не стоит повторять. На следующий день она переговорила с воспитателями и, видимо, получила более ясную картину произошедшего. Но и после этого она никак не помогла мне с разрешением лингвистического и концептуального тупика.

Аграмена Ивановна еще долго будет работать в детском саду. Она покинет этот мир много-много-много лет спустя, когда я уже уеду из родного города навсегда. Но я буду ее помнить и Маленький Шнобель будет ее помнить. Она была нашим другом, хоть мы этого и не понимали. Покойся с миром, Аграмена Ивановна, если бы не ты, мир был бы другим. Ты никогда не была гнидой.

Глава 14. Вопросы красоты

– Маленький Шнобель, а я красивая? – спрашиваю я своего друга.

– Конечно, Ника, ты очень красивая, – отвечает Маленький Шнобель, – не сомневайся!

Он штурмует шведскую стенку на прогулке в садике. Я выясняю правду.

– Ты даже не смотришь на меня, как ты можешь знать? – замечаю я.

Мне нужен серьезный обдуманный ответ, а не отговорка.

– Ника, ты такая красивая, что я отлично помню твою красоту, даже когда не смотрю на нее, – сообщает Маленький Шнобель с верхней перекладины лестницы.

Неплохо, но у меня есть и другие вопросы:

– А чем я красивая?

– Ну, ты умная и не злая, мне такое нравится, – отвечает Маленький Шнобель.

– Маленький Шнобель, ум и незлобность – это не про красоту, – указываю я на несоответствие его доводов поставленному вопросу.

– Да это ж важнее, Ника, – Маленький Шнобель свешивается головой вниз с верхней перекладины и смотрит на меня перевернутым лицом.

– То есть я некрасивая, – возвращаю я его к предмету разговора.

– Ты очень красивая, это факт, – настаивает Маленький Шнобель.

– Чем я красивая? – спрашиваю я.

Маленький Шнобель наконец понимает, что вопрос серьезный, отрывается от шведской стенки, спрыгивает, благополучно приземляется, обходит меня кругом, смотрит и начинает перечислять:

– У тебя волосы белые, летящие и взволнованные, особенно когда ты прибегаешь или прыгаешь. Прыгай и прибегай почаще. Красоты должно быть много.

Неплохо, думаю я, но недостаточно.

– Что, только волосы? Если бы я была лысая, ты бы не играл со мной?

Маленький Шнобель задумывается ненадолго и объясняет:

– Сперва бы не играл, но не потому, что ты лысая, а потому что я всегда сперва не играю, а только смотрю. А потом я бы понял, что ты умная и незлая, и заиграл бы. Если лысина некрасивая, можно шапку надеть или другое придумать, – Маленький Шнобель объясняет свою позицию.