Патриарх Кирилл. Биография. Юбилейное издание к 75-летию со дня рождения
- -
- 100%
- +
Володя Гундяев. Кон. 1940-х гг.
Однако в 1946 году город на Неве не был ни западным, ни православным, не был он и Петербургом. Это был, прежде всего, советский город: он носил имя вождя мирового пролетариата, и гнет тоталитарной идеологии ощущался в нем не меньше, чем в других городах Советского Союза. Храмов было немного, и атеистическая пропаганда пронизывала все сегменты общественной жизни, включая систему среднего и высшего образования.
С самого раннего возраста Володя горел желанием служить Церкви: «Я всегда хотел быть священником: не помню того времени, когда бы я не хотел быть священником. Вскоре после того, как я научился ходить и говорить, я потребовал, чтобы у меня было свое облачение. Одна монахиня, алтарница в храме Смоленской иконы Божией Матери на Смоленском кладбище в Ленинграде (это первый храм, где служил мой отец), сшила мне из части старого протодиаконского ораря епитрахиль, а мама сделала палицу. Какую-то ткань я использовал в качестве фелони – и “служил”. К отцу приходило довольно много людей, интересовавшихся Церковью: в основном это была ленинградская интеллигенция. Жили мы тогда очень бедно: помимо совсем маленькой комнатки, где находились книги отца и его письменный стол, у нас была одна 19-метровая жилая комната на Васильевском острове (на пять человек семьи). В этой 19-метровой комнате и прошло мое детство, там я и “служил”»[38].
В раннем детстве будущий Патриарх во время богослужения случайно прошел в алтарь через царские врата, а затем таким же путем вышел обратно. После богослужения мама, взяв его за руку, подвела к настоятелю храма со словами: «Батюшка, вот, сыночек вышел из царских врат на солею». Священник посмотрел на мальчика, улыбнулся, замахал руками и сказал: «Архиереем будет»[39].
В пять лет мальчик заболел пневмонией, и долгое время болезнь не оставляла его. «Мы жили в послевоенном Ленинграде очень стесненно, практически в одной комнате коммунальной квартиры, где было совсем мало мебели и не было никаких украшений, – рассказывает Патриарх Кирилл. – Лишь на стене висела фотография отца Иоанна Кронштадтского – совсем небольшая, выполненная в цвете. Это была скорее старинная гравюра, где праведный был изображен в малиновой бархатной рясе с отворотами. В детстве я любил рассматривать этот портрет. И вот, когда мне стало совсем плохо, мама дала фотографию батюшки. Я не помню, что говорил, и как молился, только помню, что портрет был постоянно со мной. А через несколько дней я был совершенно здоров. И тогда я попросил маму поехать на Карповку. Сначала она меня отговаривала, потому что я был еще слаб, а потом сказала: “Поехали”. Мы приехали сюда и у всем хорошо известного окошечка под пристальным взглядом дежурившего рядом милиционера благодарили отца Иоанна Кронштадтского за посетившее нашу семью чудо»[40].
Святой праведный Иоанн Кронштадтский. Хромолитография. Нач. ХХ в.
В возрасте 6 или 7 лет Володя вместе с родителями путешествовал в Псково-Печерский монастырь, где встретился с известным старцем иеросхимонахом Симеоном: «Помню, я страшно боялся этого старца и его кельи, – рассказывает Патриарх Кирилл. – Но вот повели меня к нему, в вырытую в горе келью близ Успенского собора. Войдя в помещение с маленьким окошечком, я увидел выходящего мне навстречу из другой комнаты старичка в светлом подрясничке. Этот человек словно светился… как будто солнце заглянуло в тень. Радостным, веселым, светящимся был старец Симеон, и это теплое воспоминание о встрече с ним я сохраню до конца своих дней. Тогда я сказал себе, что это, наверное, и есть святой человек. Христианство – это вечная радость… неоскудевающее радование о Господе и мире Божием»[41].
Успенский собор Псково-Печерского монастыря
Иеросхимонах Симеон (Желнин)
В 7-летнем возрасте Володя поступил в школу. Все дети по достижении 10-летнего возраста обязаны были вступить в пионерскую организацию – детский вариант коммунистической партии. В 14 лет вступали в комсомол – коммунистическую партию для юношества. Пионеры носили красный галстук, а комсомольцы – значок с портретом Ленина. Портреты Ленина (а до 1956 года – и Сталина) висели в каждом учебном классе, и цитатами из их произведений начинался каждый учебник.
Школьные годы Патриарха пришлись на время массированного наступления власти на Церковь. В постановлении ЦК КПСС от 7 июля 1954 года «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» предлагалось «преподавание предметов (история, литература, естествознание, физика, химия и т. д.) насытить атеистическим содержаним»[42], а в развивающем эту тему постановлении идеологической комиссии при ЦК КПСС предписывалось «усилить антирелигиозную направленность школьных программ»[43]. Учебники активно перерабатывались в этом направлении. В таких условиях ребенку из верующей семьи нужно было проявлять особую стойкость, чтобы не поддаться давлению со стороны учителей, одноклассников и дирекции.
В этой области у Гундяевых уже имелся свой нелегкий семейный опыт: 19 мая 1929 года газета «Безбожник» опубликовала статью «Дети машиниста Гундяева». Безымянный рабкор писал: «В школе они ведут себя вызывающе. Рассказывают другим о жизни святых. Убегают с уроков обществоведения…» – и ставил вопрос ребром: «Нужно задуматься над тем, стоит ли учить таких в советской школе»[44].
Спустя 30 лет история повторилась в новом поколении семьи Гундяевых. Патриарх вспоминает: «Я довольно много страдал в школьные годы, потому что не вступал в пионеры и комсомол. И при этом я был самым лучшим учеником. Поэтому обо мне газеты стали писать не в 90-е годы, а в 50-е, но писали критически. Вот есть такой мальчик, учится на одни “пятерки”, а не пионер и не комсомолец, к тому же верующий. Трудное было время. Я шел в школу, как на Голгофу. Очень часто меня вызывали на педсоветы, на диспуты с преподавателями и учениками, и я всегда побеждал, потому что в советское время наши учителя к таким диспутам были не готовы, а я старался быть готовым»[45].
Школьные годы закалили характер будущего Патриарха. Рассказывает Тамара Малкова, школьная учительница Володи Гундяева по биологии: «Изучали теорию Дарвина. И дети стали кричать: пусть, мол, Гундяев о происхождении жизни расскажет. Видимо, на переменках они уже спорили. Ведь Гундяевы не скрывали, что они верующие. Даже в пионеры не вступали и в комсомол. И я помню, как была поражена его не по возрасту мудрым ответом. Он абсолютно правильно изложил материал по школьной программе и тут же добавил от себя религиозный взгляд, подчеркивая, что никому ничего не хочет навязывать. Говорил, что каждый должен сам определиться со своими взглядами на эту тему»[46].
Твердость, с которой Володя отстаивал свои убеждения, была следствием воспитания, полученного им в семье. Зная об исповедническом пути отца и деда, он готов был повторить этот путь: «Я учился – и неплохо – в передовой школе, – рассказывает Патриарх Кирилл. – По всем статьям должен был стать пионером. Но не считал это возможным. Помню, меня пригласила для разговора директор школы. А я сказал ей: “Если Вы согласны с тем, чтобы я в галстуке ходил в церковь, то готов его повязать”. Она, конечно, ответила: “Нет”. Можно себе представить ситуацию – тысяча детей в школе, и один мальчик без галстука. Я все время находился в состоянии… готовности ответить – почему этого не сделал. Отец мой был исповедником… И я в детстве тоже находился в таком убеждении, что и мне придется сидеть за веру. Я никогда не был пионером, никогда не вступал в комсомол… не стал и диссидентом. Я очень люблю свою страну, свой народ»[47].
Несмотря на постоянное давление со стороны учителей и одноклассников, Володя учился успешно и был одним из лучших учеников класса. В юности он много читал, в том числе религиозно-философскую литературу: «Отец наш был книголюбом. Мы жили очень скромно, в коммунальной квартире, но папа сумел собрать прекрасную библиотеку. Она насчитывала более трех тысяч томов. В юности я прочитал то, что большинству наших сограждан стало доступным только уже в период перестройки и в советское время. И Бердяева, и Булгакова, и Франка, и замечательные творения нашей русской религиозной и философской мысли начала XX века. И даже парижские издания»[48].
После 8-го класса Володя, не желая материально обременять родителей, ушел из родительского дома и поступил на работу в Ленинградскую комплексную геологическую экспедицию Северо-Западного геологического управления. О мотивах, заставивших его принять это решение, Патриарх Кирилл говорит: «Уже в 15 лет у меня были четкие убеждения и представление о будущем. В этом возрасте я ушел из дома и стал жить самостоятельно. Но ушел не потому, что было что-то не так. Я не мог допустить, чтобы родители все время заботились обо мне материально. Испросив у них благословение, я поступил работать в Ленинградскую комплексную геологическую экспедицию. Одновременно продолжал учиться в вечерней школе. Я оказался в среде глубоко верующих людей. Это была петербургская интеллигенция, давшая мне достаточно много. Эти люди приучили меня к серьезной музыке. Мы часто ходили в Мариинский театр, в филармонию. Общение с ними усилило мой интерес к поэзии и к художественной литературе»[49].
Владимир Гундяев. 1960-е гг.
В геологической экспедиции Владимир проработал с 1962 по 1965 год, одновременно обучаясь в вечерней школе. После окончания школы хотел поступить на физический факультет Ленинградского университета, так как в годы учебы у него началось увлечение точными науками, особенно физикой и химией. Желание быть священником не оставляло Владимира, но «идея была такая – вначале получить высшее светское образование, какие-то навыки научной работы, а потом уже поступить в духовную семинарию».
Однако старший брат, к тому времени уже учившийся в духовной семинарии, порекомендовал Владимиру посоветоваться о своем будущем с митрополитом Никодимом (Ротовым). Пойти на прием к человеку, который был митрополитом Ленинградским и фактически вторым лицом в Церкви, казалось немыслимым для вчерашнего школьника. Вспоминает Патриарх Кирилл: «Накануне встречи не мог уснуть, так волновался. Из дома вышел задолго до назначенного часа. Ехал до Лавры на троллейбусе и с каждой остановкой волнение усиливалось. С трепетом вошел в кабинет Владыки, но он встретил меня так задушевно, что от робости не осталось и следа. Выслушав меня, он сказал: “Знаешь, Володя, ученых в нашей стране очень много, если их поставить друг за другом, то цепочка дотянется до Москвы, а вот священников мало. Кроме того, неизвестно, удастся ли нам принять тебя в семинарию после института. Так что, поступай-ка ты сразу в семинарию”».
«Такие люди рождаются раз в сто лет»
Митрополит Никодим (Ротов)
Встреча с митрополитом Никодимом предопределила всю жизнь будущего Патриарха. Книга о Патриархе Кирилле была бы неполной без отдельной главы, посвященной человеку, которого Патриарх считает своим учителем и который оказал решающее влияние на формирование его личности и мировоззрения. «Такие люди рождаются, может быть, раз в сто лет, а может быть, даже и реже, – говорит Патриарх Кирилл. – Я митрополита Никодима ставлю на одну доску с самыми выдающимися представителями русской иерархии на протяжении всей истории. Например, на одну доску с Петром (Могилой), митрополитом Киевским, митрополитом Филаретом (Дроздовым)»[50].
Митрополит Никодим (Ротов
Митрополит Никодим (в миру Борис Георгиевич Ротов) родился в 1929 году в семье рабочего. В 17-летнем возрасте был рукоположен в сан диакона и пострижен в монашество архиепископом Ярославским и Ростовским Димитрием (Градусовым). В возрасте 20 лет стал иеромонахом и был назначен священником в деревенский приход села Давыдова Толбухинского района. В январе 1952 года 22-летний иеромонах становится клириком кафедрального собора в Ярославле и секретарем архиепископа Ярославского и Ростовского, а в декабре – исполняющим обязанности настоятеля собора. В 1955 году заочно заканчивает Ленинградскую духовную академию.
Троицкий собор Русской Духовной Миссии, Иерусалим
В феврале 1956 года иеромонах Никодим назначен членом Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, где вскоре стал заместителем начальника, а затем и начальником Миссии. 31 марта 1957 года возведен в сан игумена, а 25 сентября того же года в сан архимандрита. В 1959 году назначен заведующим канцелярией Московской Патриархии, а с 4 июня – заместителем председателя Отдела внешних церковных сношений.
Созданный в 1946 году, ОВЦС представлял собой церковное учреждение, отвечавшее за всю сферу связей Русской Православной Церкви с внешним миром. Прежде всего, ОВЦС курировал контакты с зарубежным духовенством, а также с представителями инославных церквей и других религий. В сферу компетенции Отдела входили также контакты с государственными органами. С момента его создания ОВЦС возглавлял митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич), известный проповедник, один из наиболее уважаемых и авторитетных иерархов Русской Церкви.
Вступление архимандрита Никодима на поприще внешних церковных сношений совпало по времени с началом очередного витка гонений на религию. В 1958 году лидер Коммунистической партии СССР Никита Хрущев инициировал кампанию против Церкви, пообещав за двадцать лет построить коммунизм, а в 1980 году показать по телевизору «последнего попа». В соответствии с новой установкой на искоренение религии возобновилось массовое закрытие храмов и монастырей, была значительно усилена антирелигиозная пропаганда. В период между 1961 и 1964 годом 1234 человека были осуждены за веру и приговорены к тюремному заключению или ссылке. К 1966 году у Русской Православной Церкви осталось 7523 храма, 16 монастырей, 2 духовные академии и 3 семинарии[51]. Число храмов и клириков по сравнению с 1948 годом сократилось вдвое. При этом храмы распределялись по территории страны неравномерно: в областях, не входивших в состав СССР до 1939 года, их было значительно больше, чем в других местах. В некоторых городах с населением в несколько сот тысяч человек могли действовать лишь один или два храма.
Н. С. Хрущев
Хрущевское гонение характеризовалось не столько открытыми репрессиями против духовенства, сколько мощным идеологическим давлением со стороны властей, стремившихся подорвать потенциал Церкви, разрушить ее изнутри и дискредитировать в глазах народа. С этой целью органы госбезопасности начали предлагать священникам отречение от Бога и вступление на стезю пропаганды «научного атеизма». Для этой неблагородной миссии подыскивали, как правило, тех священнослужителей, которые или состояли под запрещением, или имели канонические нарушения, или находились «на крючке» у властей и боялись репрессий.
5 декабря 1959 года газета «Правда» опубликовала статью, в которой от Бога и Церкви отрекался бывший протоиерей и профессор Ленинградской духовной академии Александр Осипов. Ранее он был запрещен в священнослужении за второй брак, однако продолжал преподавание. Утром того дня, когда текст отречения был сдан в «Правду», Осипов еще читал лекции в академии. Отречение выглядело внезапным и неожиданным, однако на самом деле, как показывают недавние исследования[52], Осипов на протяжении многих лет был сексотом и писал доносы в КГБ на своих собратьев-священнослужителей. Его отречение тщательно и долго готовилось сотрудниками госбезопасности. Став атеистом, Осипов обратил свой проповеднический дар на обличение «религиозных предрассудков»: в течение 7 лет он прочитал до 1000 лекций в 42 областях и республиках СССР, более 300 раз выступал по радио, издал 35 книг и брошюр, написал более 300 статей и очерков[53]. Умирал он мучительно и долго, но и на смертном одре не уставал заявлять о своем атеизме: «У “боженек” милостей выпрашивать не собираюсь»[54].
Отречение Осипова и нескольких других священников больно ударило по Церкви, которая, впрочем, не побоялась принять постановление о лишении ренегатов священного сана и об отлучении их от церковного общения. Более того, руководство Церкви предприняло попытку воспротивиться новой волне нападок на христианство. 16 февраля 1960 года, выступая в Московском Кремле на конференции советской общественности за разоружение, Патриарх Московский и всея Руси Алексий I заявил: «Моими устами говорит с вами Русская Православная Церковь, объединяющая миллионы православных христиан – граждан нашего государства… Это есть та самая Церковь, которая на заре русской государственности содействовала устроению гражданского порядка на Руси… Это та самая Церковь, которая создала замечательные памятники, обогатившие русскую культуру и доныне являющиеся национальной гордостью нашего народа. Это та самая Церковь, которая в период удельного раздробления Русской земли помогла объединению Руси в одно целое… Это та самая Церковь, которая в тяжкие времена татарского ига умиротворяла ордынских ханов, ограждая русский народ от новых набегов и разорений… Это она служила Русскому государству в борьбе против иноземных захватчиков в годы Смутного времени и в Отечественную войну 1812 года. И она же оставалась вместе с русским народом во время последней мировой войны, всеми мерами способствуя нашей победе и достижению мира. Словом, это та самая Русская Православная Церковь, которая на протяжении веков служила прежде всего нравственному становлению нашего народа, а в прошлом и его государственному устройству… Правда, несмотря на все это, Церковь Христова, полагающая своей целью благо людям, от людей же испытывает нападки и порицания, и тем не менее она выполняет свой долг, призывая людей к миру и любви. Кроме того, в таком положении Церкви есть и много утешительного для верных ее членов, ибо что могут значить все усилия человеческого разума против христианства, если двухтысячелетняя история его говорит сама за себя, если все враждебные против него выпады предвидел Сам Христос и дал обетование непоколебимости Церкви, сказав, что и врата адовы не одолеют Церкви Его!»[55].
Выступление Патриарха Московского и всея Руси Алексия I на Конференции советской общественности за разоружение. 16 февраля 1960 г. © В. Носков/РИА Новости
Речь Патриарха прозвучала как гром среди ясного неба. Открыто заговорить о нападках на Церковь в присутствии представителей государственного руководства и общественности – этого не позволял себе никто из официальных церковных деятелей со времен Патриарха Тихона. По воспоминаниям митрополита Николая (Ярушевича), после речи Патриарха «в зале раздались два-три жидких хлопка, а вслед за тем поднялись один за другим представители “общественности” и начали громить Патриарха: “Вы хотите нас уверить, что вся русская культура создана Церковью, что мы ей всем обязаны, но это неправда…” Произошел целый скандал»[56].
Митрополит Николай (Ярушевич)
Виновником скандала и «козлом отпущения» был объявлен митрополит Николай: он взял на себя ответственность за составление текста речи Патриарха. 21 июня 1960 года он ушел в отставку с поста председателя Отдела внешних церковных связей, а в сентябре того же года был уволен на покой. Спустя год он умер в больнице при невыясненных обстоятельствах.
Председателем ОВЦС на место митрополита Николая был назначен его заместитель – 30-летний архимандрит Никодим (Ротов). 10 июля того же года архимандрит Никодим был рукоположен во епископа Подольского, викария Московской епархии, а 23 ноября переведен на Ярославскую кафедру. 16 марта 1961 года преосвященный Никодим становится постоянным членом Священного Синода. 10 июня возведен в сан архиепископа. 4 августа 1963 года назначен митрополитом Минским и Белорусским, а 9 октября – митрополитом Ленинградским и Ладожским.
Столь стремительный «карьерный взлет» иерарха, в 33-летнем возрасте возглавившего крупнейшую митрополию, не мог произойти без поддержки властей. Но почему атеистическая власть сделала ставку на молодого и динамичного архиерея, предпочтя его другим возможным кандидатам? Очевидно, властям импонировала лояльность, которую митрополит Никодим демонстрировал по отношению к ним. Выходец из рабочей семьи, не связанный в силу своего возраста с дореволюционным прошлым Церкви, он, вероятно, олицетворял в глазах носителей светской власти то новое поколение священнослужителей, с которым, как казалось, легче будет работать.
Митрополит Ленинградский Никодим (Ротов) (третий слева в первом ряду) с делегацией Иерусалимского Патриархата во главе с Патриархом Венедиктом. Крайний слева во втором ряду – иподиакон Владимир Гундяев. 1960-е гг.
Будучи постоянным членом Синода и председателем Отдела внешних церковных сношений, митрополит Никодим при престарелом Патриархе Алексии I в значительной степени определял внутреннюю и внешнюю политику Церкви. Прежде всего, он сумел убедить власти в необходимости подключить Церковь к миротворческой деятельности на международной арене. Зарубежные поездки иерархов использовались властями для распространения информации о том, что «в СССР гонений на религию нет». В своих многочисленных интервью зарубежным средствам массовой информации митрополит был вынужден отрицать гонения на Церковь, за что регулярно подвергался нападкам. Почетный профессор Эрлангенского университета Фэри фон Лилиенфельд вспоминает о том, как в один из приездов митрополита Никодима в Западную Германию он пригласил ее в свой номер и сказал: «Я не могу поделиться этим со всеми, но скажу хотя бы вам. Мне очень тяжело на Западе. Меня все время спрашивают: есть ли гонения на Церковь в России? Если я скажу, что да, я нанесу своей Церкви непоправимый вред, а если скажу нет, меня назовут ставленником КГБ»[57].
Внутри же страны митрополит Никодим подвергался критике за слишком тесное, с точки зрения его противников, сотрудничество с властью. За это же его критиковали представители зарубежного духовенства, обвинявшие его в соглашательстве с властями. Однако митрополит твердо сознавал, что тактический альянс с властями – единственная возможность сохранить Церковь, ее клир и епископат, от постепенного вымирания. И он пошел на этот альянс ради спасения Церкви.
В начале 60-х годов в епископате происходила смена поколений: многие архиереи старого поставления уходили в мир иной, и надо было искать им замену, а власти препятствовали рукоположению в епископский сан молодых образованных клириков. Митрополит Никодим сумел переломить эту ситуацию и добиться разрешения на рукоположение молодых епископов. Он убеждал власти, что для достойного представления Церкви на международной арене нужны молодые талантливые «кадры» в архиерейском сане, потом эти «кадры» отправлялись на несколько лет за границу, но затем они возвращались на родину и занимали вакантные кафедры. Таким способом митрополиту Никодиму удалось сохранить и обновить епископат Церкви в ту эпоху, когда власти предпочитали закрывать вакантные кафедры или держать на них архиереев преклонного возраста, неспособных противостоять давлению воинствующего атеизма.
Вспоминает митрополит Ювеналий: «Государство тогда пошло на активное использование Церкви в своей внешней политике. Митрополит Никодим, исходя из своих глубоких патриотических убеждений, был активно в это вовлечен. И в то же время он убедительно ставил вопрос перед властями, что для участия в миротворческом служении нужны молодые, образованные священнослужители. В тех условиях это была единственная “кузница” таких кадров в Русской Православной Церкви. В результате создано своего рода мощное ядро в нашей Церкви, состоящее из епископов, клириков и мирян, богословски образованных и мыслящих, способных к творческому диалогу внутриправославному и общехристианскому, а также к диалогу с современным миром. Советское государство желало от Церкви только политической пользы, но благодаря напряженным усилиям и творческой мысли митрополита Никодима постепенно возрастала внутренняя сила Церкви. Можно сказать, что он за сравнительно короткий срок вывел Русскую Православную Церковь из внутренней и внешней изоляции»[58].