- -
- 100%
- +
С верхней палубы открывался вид на бескрайний океан, где солнечные блики играли на волнах, а лёгкий бриз приносил запах соли. Они фотографировались, смеялись, стояли в обнимку, словно капитан и его штурман, открывающие новый мир.
Чуть дальше к морю свисали огромные качели, привязанные к вековым пальмам. Алекс сел первым, а Лера толкнула его — и он взмыл так высоко, что казалось, пальцы ног коснутся облаков. Затем она сама взлетела, волосы развевались, сердце замирало от восторга.
— Представляешь, если бы так выглядела наша жизнь? — крикнула она сверху.
— Она так и будет! — крикнул он в ответ.
На закате они кормили голубей у берега. Птицы слетались, садились на плечи, трепетали крыльями. Солнце окрашивало океан в золотые и пурпурные оттенки, а их сердца были наполнены планами, мечтами, надеждами.
Лера взяла его за руку:
— Давай пообещаем, что вернёмся сюда.
— Не просто вернёмся, — ответил Алекс, — а построим свою историю здесь.
Через два года они вернулись — уже не как туристы, а как жених и невеста.
Чарли помог организовать свадьбу на берегу. Балийцы украсили пляж гирляндами из цветов, деревянными факелами и тканями цвета океана. Звуки гамелана смешивались с шумом прибоя.
Лера шла по песку босиком, в лёгком платье цвета слоновой кости, а Алекс ждал её под аркой из бамбука и орхидей.
— Сегодня я выбираю тебя, — сказала она.
— Я выбираю тебя каждый день, — ответил он.
В тот момент пальмы зашумели громче, волны взлетели выше, а голуби, как тогда, взмыли в небо.
Они снова качались на тех же качелях, теперь уже муж и жена, а холодный шоколад был холоднее и слаще, чем когда-либо.
Иногда жизнь делает странные повороты.
Они приехали искать виллу, но нашли свой дом — место, где джунгли встречаются с океаном, а случайные дороги становятся судьбой.
Цветы. Петя и Марина
Девятый год их брака тянулся как северная зима.
Марина и Петр жили в Салехарде — городе, где весна приходит только на календаре, а летом можно встретить снег.
Она — владелица небольшого бутика женской одежды.
Он — графический дизайнер, умеющий превращать серые будни в яркие макеты, но никак не способный раскрасить собственную жизнь.
Они были счастливы… почти.
Им не хватало только одного — ребенка.
За девять лет они прошли шесть курсов ЭКО, бесконечные обследования, пакеты лекарств, папки с анализами, будильники с напоминаниями и длинные ожидания результатов.
И вот, сидя однажды в маленькой кухне, Марина сказала:
— Петь, это шестая неудачная попытка…
— Я знаю, — тихо ответил он, касаясь ее руки.
— Я больше не могу. Ни морально, ни физически. У меня нет сил верить.
Марина отвернулась, и Петр увидел, как на ее щеке медленно скатилась слеза.
Он взял ее лицо в ладони и прошептал:
— Я люблю тебя больше жизни. Но, Марин, давай дадим себе паузу. Отпустим.
— Паузу? — горько усмехнулась она. — Может, лучше сразу сдаться?
— Нет. Не сдаться. Жить.
Он замолчал на секунду, а потом сказал то, что изменило их судьбу:
— Через неделю мы улетаем на Бали.
— Что?
— Бали. Дельфины. Кокосы. Море. Солнце. Мы просто уезжаем.
— А вещи?
— Купим там. Все лишнее оставим здесь.
Марина впервые за долгое время улыбнулась.
Они поселились в маленьком деревянном бунгало у пляжа Томас-Бич.
Домик был простым, но в нем было все, что нужно для счастья:
терраса с белым гамаком, на полу большое глиняное кашпо с деревом, которое цвело круглый год ярко-розовыми цветами, а с крыши на нитях свисали ракушки.
Когда ветер шевелил их, они издавали нежные, едва уловимые звуки, напоминали легкий звон стекла.
Петр работал удаленно и заканчивал проекты к полудню, а вечерами они гуляли босиком по теплому песку, пили чилийское вино, провожая закаты.
Солнце падало в Индийский океан, и каждый вечер казался финалом фильма, который ты не хочешь останавливать.
Марина училась рисовать на холсте, занималась пилатесом и пляжным волейболом, открывая заново свое тело и свою свободу.
Впервые за девять лет она не считала дни в календаре.
Впервые за девять лет она просто жила.
В один из вечеров Марина заметила церемонию на берегу.
Местные в белых одеждах пели мантры, играли на гаме́ланах и делали подношения океану.
Огни факелов отражались в воде, аромат благовоний смешивался с соленым воздухом.
Когда люди начали расходиться, Марина подошла ближе, держа в руках кисть, на пальцах у нее осталась гуашь красно-оранжевых оттенков.
Вдруг к ней подбежала девочка лет пяти, одетая в белое.
Она взяла Марину за руки, посмотрела прямо в глаза и сказала на чистом английском:
— “Красный меняется на два синих и один розовый.”
— Что? — удивилась Марина. — Ты хочешь порисовать?
Девочка лишь улыбнулась, отпустила её руку и побежала к уходящей группе.
Через минуту подошел старик —, видимо, ее дедушка.
В его поясе висел маленький бронзовый колокольчик.
Он посмотрел на Марину и сказал:
— “Скоро у тебя будут два синих цветка… и один розовый.”
Он коснулся ее лба, и тихо произнес несколько слов на балийском языке
Марина вернулась на террасу и долго молчала.
Петр слушал ее рассказ и только пожал плечами:
— Ну, мало ли что имел в виду старик… Местные свои загадки любят.
Но всю ночь Марине снились странные сны:
водопад, изливающийся золотым светом, птица с огненными крыльями, лотос в клюве и мантры, растворяющиеся в океане.
Прошло 4 месяца.
Бали стал для них домом.
Каждый день начинался с купания в океане, запахов франжипани и свежего кокоса.
Но однажды утром Марина почувствовала себя плохо.
— Наверное, солнце, — сказала она, пытаясь отмахнуться.
Петр нахмурился:
— Собирайся. Едем в больницу.
В клинике после анализов доктор поднял на них глаза и сказал тихо:
— “Поздравляю. Вы станете родителями.”
Марина замерла.
Пётр побледнел.
— Подождите… вы серьезно?
— Очень серьезно.
В коридоре Петр присел на лавку и уткнулся лицом в руки.
Он закрыл лицо ладонями и долго молчал.
— Девочка моя… мы сделали это…— шептал он, целуя ее ладони.
Через восемь месяцев, в балийской клинике, Марина родила двух крепких мальчиков.
А спустя полтора года в их семье появилась и дочка.
На семейной фотосессии Марина держала за руки сыновей, а маленькую Милу прижимала к груди.
Фотограф поправлял складки балийского саронга и просил их повернуться к солнцу.
В какой то момент Марина вдруг вспомнила тот вечер на Томас Бич.
Белое платье девочки.
Красно оранжевую гуашь на своих пальцах.
И ее странные слова.
Они всплыли в памяти так ясно, будто прозвучали снова:
Красный меняется на два синих и один розовый.
Марина посмотрела на мальчиков.
Потом на дочь.
И тихо улыбнулась.
Ночная Одиссея в Ловине
Шла бурная рабочая неделя: звонки, встречи, бесконечные сообщения и нескончаемый поток задач. Голова гудела, а сердце требовало свободы. Казалось, сам океан звал меня, обещая покой и новые впечатления.
В пятницу вечером, около десяти, я вернулась домой после долгой деловой встречи. Моя соседка и подруга, Светланочка, уже сидела на балконе с бокалом вина. Я бросила сумку в угол и с порога сказала:
— «Свет, я больше не могу. Давай рванем в Ловину. К дельфинам.»
Света даже не задумывалась:
— «Собирайся! У нас жизнь одна, а дельфины ждут!»
Через час мы уже сидели в такси. В руках дорожный бокал шампанского, в голове ветер перемен. Водителем оказался весёлый парень по имени Ваян. Он включил балийскую музыку, и машина мягко скользила по ночным дорогам.
— «Девушки, в Ловине тихо, спокойно… настоящий рай!» — сказал он, ловко обгоняя редкие байки.
— «А дельфинов много?»— спросила Света.
— «Очень. Но настоящий секрет Ловины — ночной океан. Там, когда темно, вода начинает светиться… планктон как звёзды под водой!»
Мы переглянулись. Светящийся океан… Звучало как начало приключения.
К трём часам ночи мы приехали в Ловину. Тихая деревенька спала, лишь вдали слышался прибой. Вдоль улиц горели жёлтые фонарики, и только редкие голоса рыбаков напоминали, что здесь тоже живут люди.
Наш отель оказался спрятан в зелени. С первого раза мы его не нашли — маленькие улочки, фонарей почти нет. Наконец, наткнулись на деревянные ворота. Внутри всё было утоплено в цветах: пахло жасмином, пели цикады, фонарики мерцали у дорожек.
Номер оказался простым, но невероятно уютным: две резные кровати, картины с дельфинами, высокий потолок и… душ под открытым небом. Мы подняли головы — над нами густое звёздное небо.
— «Свет, я хочу жить тут!» — вздохнула я.
— «Подожди. Сначала поплаваем с дельфинами, потом решим!»
Мы легли поздно, но уже в пять утра нас разбудил стук в окно. Это был хозяин отеля, пожилой мужчина по имени Геде.
— «Если хотите увидеть дельфинов, нужно выходить на лодке до рассвета!» — предупредил он.
Но у нас был другой план — ночное купание среди светящегося планктона. Солнце только-только начало золотить пальмы, а мы, не спавшие ночь, уже строили новый маршрут.
На закате мы вышли на пляж. Вдали покачивались рыбацкие лодки, воздух был пропитан солью и ароматом костров. В какой-то момент Света ткнула меня локтем:
— «Смотри, лодки без присмотра… Может, сами прокатимся?»
— «Ты с ума сошла?»
— «А что? Мы же в кино, правда?»
Мы переглянулись — и решили, что приключение важнее.
Волны тихо шептали у берега. Мы осторожно толкнули маленькую лодку в воду, залезли внутрь и оттолкнулись от песка. Свет фонариков на пляже постепенно исчезал.
Небо над океаном было усыпано звездами, а когда мы опустили руки в воду, вокруг ладоней засияли миллионы крошечных огоньков — биолюминесцентный планктон.
— «Это магия.» — прошептала я.
— «Смотри! Как будто звезды падают прямо в океан!»
Мы смеялись, брызгались, кружили лодку по лагуне… пока не случилось непоправимое. В порыве восторга мы обе прыгнули в воду — и волна унесла лодку прочь.
Мы смеялись, плескались, чувствовали себя частью этого океанского чуда…Ночь была теплой, звезды висели низко, словно можно дотянуться рукой. Вода вокруг светилась — миллионы огоньков биолюминесцентного планктона мерцали в такт нашим движениям.
И вдруг все изменилось.
Сначала легкий ветерок усилился. Потом волны стали тяжелее, удары воды громче. Небо над нами словно потемнело в один миг, звёзды скрылись за облаками.
— «Нам пора возвращаться…» — Света тоже почувствовала неладное.— «Свет… что-то не так…» — прошептала я, глядя на горизонт.
Мы одновременно посмотрели на лодку — она была метрах в двадцати от нас и медленно уплывала.
— «Сильное течение! Я не доплыву!»— «Плыви к ней!» — крикнула я.
Ветер налетел неожиданно, свистя так, будто океан сам нас предупреждал. Вода больше не светилась мягким мерцанием — теперь она казалась черной, холодной и чужой.
Первая огромная волна ударила в нас, будто стена. Мы захлебнулись соленой водой, потеряли ориентиры. Второй удар пришел через секунду, сбил дыхание. В голове стучало одно: "Только не паниковать!"
— «Какой берег?! Его не видно!» — ее голос сорвался на истерику.— «Света, держись за меня! Дыши! Греби к берегу!» — кричала я, но слова тонули в шуме ветра и грохоте волн.
С каждой секундой океан будто становился глубже, темнее. Я чувствовала, как течение тянет нас вглубь. Под ногами уже не было ничего — только бесконечная бездна.
Внезапно, под водой, я заметила движение. Что-то огромное скользнуло под нами. Темная тень, больше нашей лодки. Сердце резко ударило в груди, дыхание перехватило.
— «Это акула?.. Скажи, что это не акула!» — Света зажмурилась, не решаясь посмотреть вниз.— «Ты видела?!» — пролепетала я, дрожа всем телом.
Я пыталась всматриваться в толщу воды, но там была только тьма. Казалось, сама бездна дышит под нами.
Вдруг раздался странный звук — высокий, пронзительный свист, похожий на зов. Я замерла. Из темноты начали всплывать тени… десятки, нет — целая стая.
Они двигались быстро, стремительно, окружая нас. Мое сердце билось так, что я слышала его сквозь рев океана. Вода вспыхнула светящимися волнами — планктон загорелся ярче, как будто ожил.
И тут я увидела их — дельфинов. Они вынырнули почти одновременно, белые брызги ослепили нас. Один из них подплыл вплотную, касаясь меня боком, словно приглашая держаться за него.
— «ДОВЕРЬСЯ ИМ!»— «Света! Хватайся за плавник!» — закричала я, задыхаясь. — «Ты уверена?»
Мы вцепились в них из последних сил. Вокруг бушевал шторм, волны били по лицу, соленая вода обжигала глаза, но дельфины вели нас, уверенно пробивая путь сквозь ревущий океан.
В какой-то момент мне показалось, что я больше не дышу. Мир стал темным, звуки исчезли, остался только глухой стук сердца в висках. И вдруг… мои ноги коснулись чего-то твердого.
Берег.Песок.
Мы выползли на мокрый песок, дрожащие, вымотанные, напуганные до смерти. Океан ревел позади нас, словно разъяренный зверь, которому не удалось нас забрать.
Света лежала на спине, хватая воздух ртом, и тихо прошептала:
— «Мы живы…»
А я смотрела на бушующие волны и не могла произнести ни слова. Только слёзы текли по лицу.
На берегу нас уже ждали — рыбаки заметили, что мы пропали. Один из них, седой мужчина с глубокими морщинами, покачал головой:
— «Девушки, зачем вы полезли в океан ночью? Это опасно. И лодка…»
Оказалось, лодка уплыла далеко в океан и её потом целый день искали. Туристическую полицию вызвали сразу. После долгого разбирательства нас серьезно оштрафовали.
Света посмотрела на меня и улыбнулась сквозь слезы:
— «Главное, что мы живы… и мы видели светящийся океан!»
— «И нас спасли дельфины… Это того стоило.»
Прошло несколько месяцев, но каждую ночь, закрывая глаза, я снова вижу ту картину:
темный океан, миллионы огоньков вокруг, и серые спины дельфинов, которые вели нас к жизни.
Кладбище лодок
На севере Бали Балийское море и оно не кричит — оно дышит. Волна приходит короткая, упругая, отступает, оставляя на черном песке стальную кромку соли. Пахнет мокрой веревкой, соленой древесиной и чем-то горьким — как будто с дальнего рифа ветер приносит вкус старых бурь.
Я шла вдоль берега между Сингараджей и Теяджакулой, где за пальмами лежат деревни с низкими дворами и крохотными семейными храмами. Здесь — не открытки. Здесь — работа: сети сохнут на бамбуковых жердях, дети спорят из-за пригара на рисе, женщины перебирают мелкую рыбу в тени, мужчины чинят двигатели, к которым море относится без сентиментальности.
И вдруг берег сделал паузу. На следующем отрезке пляжа песок был забит лодками — сбитыми с ног, вывалившимися на бок, обуглившимися от солнца, облезшими от соли. Некоторые — с расколотыми бортами, другие — еще держали форму, но в каждой доске жили трещины, как морщины на старом лице. Они лежали рядами, как выстроенные к вечеру солдаты, и стояли в тишине, которая была слишком плотной для пустого пляжа.
«Кладбище лодок», — прошептала я, хотя никто не спрашивал. Под ботинком хрустнуло что-то острое — сухая рыбья кость. Я подняла камеру: широкоугольник ловил одинаковое, как будто любой кадр мог стать чужим. Тогда я подошла ближе. У одной лодки — выцветший глаз на носу, написанный тяжелой кистью — mata, чтобы море видело путь. На борту — облупившаяся надпись: Suka Jaya- «Счастливая удача».
— Cantik?-Красиво? — спросил кто-то за спиной. Голос хриплый, теплый, как чай после ночной рыбалки.
Я обернулась. Передо мной стоял старик — сухой, как бамбук, в белой рубашке, завязанной на животе, в синем саронге. На голове — узелок черной ткани, уденг. Кожа его была цвета старого тикового дерева, глаза — неожиданно светлые. В руке — плетеная корзина с маленькой рыбой, еще блестящей.
— Красиво, — сказала я. — И страшно. Они как живые, но умерли.
Старик усмехнулся уголком рта и кивнул на лодки:
— Это не смерть. Это память. У каждой — имя, и у каждого имени — семья. Ты снимать пришла? Присядь, послушай. Сначала — слова, потом — картинка. Иначе увидишь только доски.
Мы сели на перевернутый корпус, похожий на ребро кита. Ветер принес сухую пыль песка и далеко-далеко — хрип мотора от живых лодок у следующей деревни.
— Меня зовут Маде, — сказал он. — Nelayan. Рыбак. Как отец. Как kakek, дед.
Он постучал костяшками по борту. Дерево откликнулось глухо.
— Ее сделали в восемьдесят восьмом. Тиковая сердцевина, а поперечины — албезия, она легче. Видишь бамбуковые «крылья» по бокам? Это аутригеры, чтобы не опрокидывалась. Тогда строили без чертежей: два мужчины, три недели, нож, шнур, терпение. Этой лодкой я плавал с отцом.
— Выход в три ночи. Возвращение — к девяти. Солнце здесь не щадит. Мы сдавали улов на рынках — Pasar Banyuasri в Сингараджe, в деревенских варунгах, иногда грузили в пенопластовые ящики со льдом — и через горы, к югу, в Денпасар.
Он провел пальцем по букве «S».
— Это написал мой отец. Той кистью он расписывал кайты, воздушных змеев, — улыбнулся коротко. — Представь: мы веревками тянем сеть, посередине ночи, и разговор звучит как музыка, пока руки не перестают чувствовать соль. Лодка — как дом, только движущийся.
— Почему она здесь? — я все еще не решалась снимать.
— Потому что я старый, а море любит молодых. И потому что в ту зиму сменился ветер. Angin barat — западный муссон — принес слишком много злости. Мы перевернулись в трех милях от берега, когда цепляли буй. Лодку вытащили, починили, но в ней поселилась тень. Я стал выходить реже. Потом — вовсе перестал. Пусть лежит и хранит.
Он сказал это без жалости — как о человеке, который отработал жизнь и имеет право спать.
Мы перешли к следующей. Нос выкрашен в темно синий, по борту — белые волны и две маленькие ладони, отпечатанные краской.
— Это лодка Ибу Команг, — сказал Маде. — Женщины редко ходят в море, но ее муж слег, а дети иногда голодали. Она ставила небольшую сеть на cakalang , иногда — поднимала bubu (ловушку), которую мы ставим на песчаном дне. Эта лодка пахла ее волосами — они были всегда мокрые.
Я провела ладонью по борту. Краска шелушилась, как выгоревшая ткань.
— Потом сын вырос и сказал, что будет водить туристов смотреть дельфинов у Ловины. Он купил мотор, привез наклейки с «TripAdvisor» и перестал смотреть на море как на хозяина. Команг радовалась, что он улыбается чаще, — Маде паузу выдержал длинную, — а я радовался, что когда шторм, он не выходит. Смотри: эти ладони — его и младшей дочери. Они «благословили» лодку на удачу. Лодка стояла с ними, как с глазами.
— А сейчас?
— Сейчас от Putri Laut осталась скамья у нее во дворе. Доски — крепче, чем мы думаем. Море разучивает нас, а дерево — учит.
Эта была почти целая. На носу — «глаз» с золотой точкой, на корме — треснувшее сиденье.
— Bintang Purnama — «звезда полнолуния». На ней Кадек Тамин ходил к дальнему рифу. Он не верил в приметы, смеялся над «глазами», не клал рис перед выходом и говорил, что у него «наука»: компас, эхолот, новая свеча зажигания, — Маде хмыкнул. — В тот год у дочери была metatah, обряд подпиливания зубов. Надо было заплатить жрецу, музыкантам, купить сари. Кадек продал двигатель. Думал — купит другой через сезон. Сезон был плохой. Теперь он чинит чужие мотороллеры. Говорит: «Я все равно ищу звук моря — только в других пчелах».
Он провел ладонью по трещине сиденья.
— Понимаешь? Лодка — это не про «богатство». Это — про возможность быть тем кто ты есть. Когда ее нет — ты все еще ты, но труднее это помнить.
— Можешь залезть, — сказал он и кивнул на «Suka Jaya».
Я осторожно переступила борт. Дерево было шершавым, как небритый подбородок. На дне — плоские камни вместо балласта, обломанная dayung — весло, рулевое перо, привязанное к борту. Пахло прелой солью и моторным маслом, уксусной кислинкой от старых рыбьих кишок. На шпангоутах виднелись затертые следы пальцев — там, где годами хватались руки. Я села на корточки и приложила щеку к дереву — как будто можно услышать море, которое в нем осталось. Доносился шум крови. Моей.
— Ложись на спину, посмотри в небо, — сказал Маде. — Вот так мы мечтаем в полдень, когда сеть мокнет и мотор молчит. Видишь облако? Оно похоже на парус. А то — на рыбу махи-махи. Когда мы были мальчишками, мы считали облака вместо цифр. Так учились ждать.
Я подняла камеру. В объектив вставало небо, прорезанное двумя бамбуковыми «крыльями», и узкая полоска черного песка. Где-то в дальнем крае кадра медленно шел человек с корзиной на голове — ровно, как стрелка компаса.
Щелк. Впервые картинка дышала.
С моря надвигалась длинная, как пояс, туча. На севере дожди приходят без предисловий: за минуту ветер меняет лицо, воздух наполняется ароматом зелени и ржавчины, и где-то в пальмах начинал проходить сухой, настойчивый шум.
Мы спрятались под выступом лодки. Дождь ударил. Крупный, горячий, мягкий — как будто кто-то вылил на остров ведро теплой воды. Песок тут же запил его, как жаждущий. На мокрой древесине проявились годичные круги — светлые и темные полосы, в которых угадывались годы.
— Ты откуда? — спросил Маде.
— Из Петербурга, — сказала я. — Но это раньше. Сейчас — из везде. Фотограф.
— Фотограф, — повторил он. — Значит, ловишь не только рыбу. Menangkap cahaya — ловить свет. Смотри, как он сейчас ложится, — он показал на борт. — Как чешуя.
Мы молчали. Дождь отсчитывал минуты сверх точно.
— Я хочу сделать книгу, — сказала я вдруг. — Не про «Бали с открытки». Про ваши perahu — лодки. Про вас. Про это место. «Кладбище лодок», только живое.
— Сделай, — сказал он. — Но все по-честному. И не фотографируй там, где людям больно, как будто это артефакт.
— Обещаю.
— И еще, — добавил он. — Если будет книга — пусть одна лодка снова поплывет. Хоть маленькая. Чтобы наши мальчишки помнили, как скрипит сухая веревка.
Я кивнула. Это было условие контракта — не бумажного, настоящего.
Вечером я вернулась. Северный берег темнеет иначе, чем южный: без ресторанного электричества, без петель музыки, без загара на языках. Только желтые лампочки у двери, запах жареной рыбы и гамбус — старый струнный инструмент, на котором играют сидя на ступеньках.
Женщина в светлом кебая разложила на ткани маленькие подношения: рис, кусочки банана, пару печений, каплю святой воды. Поставила рядом безымянной лодке. Пламя благовоний в темноте было виднее, чем солнце.
— Кому вы делаете подношения? — спросила я осторожно.
— Чему, — улыбнулась она.Мы благодарим море, что не забрало нас в этом году. И лодки — за то, что держали.
Где-то за спиной хохотали мальчишки, гоняли друг друга вокруг связок сетей. Один из них пнул пяткой старую доску — она издала знакомый, хриплый звук: «я еще здесь».