Балийские рассказы

Игры под запретом

Когда ты переезжаешь в другой город — это всего лишь смена декораций. Новые улицы, новые лица, стресс, но привычный мир рядом. Когда переезжаешь в другую страну — это совсем другое. Чужая культура, чужой язык и пустота вокруг. Чувствуешь себя выброшенным на остров: нужно искать еду, крышу над головой и хоть кого-то, с кем можно разделить одиночество.

Не каждый выдерживает этот период. Многие экспаты в первые месяцы ходят, как тени, и жуют тоску. Но мне повезло.

Через два месяца у меня уже была большая семья — тридцать человек. Яркие, энергичные, решившие оставить офисы и «начать с нуля». Финансисты, юристы, продажники. Мы были такими разными, что от этого становились ближе.

Главным у нас был Араз — парень с кавказским обаянием и неиссякаемой энергией. Его вилла стала штабом: ужины «кухонь мира», фильмы на проекторе, настольные игры. Те, кто снимал крохотные номера в отелях, здесь впервые чувствовали, что у них есть дом.

Мы бродили по пляжу Double Six, сидели в кафе B9B и смотрели на закаты. В такие вечера весь мир казался на ладони: океан, смех друзей и простая благодарность за то, что мы здесь.

А потом Араз пропал.

Не отвечал в чате, не брал трубку. Сначала мы шутили: «Наверное, заснул после вечеринки». Но прошло два дня. Договоренный ужин отменился. И сердце сжалось.

Я открыла русскоязычный чат. И там — сообщение, от которого внутри все оборвалось:

«На вилле задержана группа иностранцев за игру в покер. Все арестованы».

Я знала. Без сомнений. Это он.

Азартные игры в Индонезии под жестким запретом. Это не штраф. Это может быть тюрьма. И слово deportasi, которое потом висит на тебе клеймом.

И тут — смс с незнакомого номера:

«Забери мой паспорт. Завтра отнеси в отделение на Джимбаране».

Меня накрыло. Перед глазами мелькали решетки, бетонный пол, душный воздух.

Я набрала друзей:

— Ребята, нужно забрать паспорт Араза. Кто со мной?

— Ты что, с ума сошла? Это же опасно.

— Я на другом конце острова, не успею.

— Ну, давай хотя бы паниковать вместе, — сказала Оля и приехала.

Мы сидели у меня дома, и воздух был такой густой от страха, что казалось — дышать невозможно.

В девять утра мы стояли в полицейском участке: я, Лера, Оля и Максим.

На стенах — портреты генералов, в углу вентилятор лениво гонял теплый воздух. За решеткой в глубине здания мелькали силуэты арестованных. Мне стало нехорошо от мысли, что там могли быть наши друзья.

— И что теперь? — Лера кусала губы.

— Ждем, — сухо сказал офицер, принимая паспорт.

— Сколько? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Bisa lama… mungkin sebentar.

Может долго, может быстро.

Мы переглянулись.

— Отлично, — прошептал Максим. — Это как очередь в миграционке, только страшнее.

Мы рассмеялись. Смех был нервным, на грани.

Три дня мы жили в подвешенном состоянии. Новости обрастали слухами: «дадут пятнадцать лет», «депортируют в кандалах». Каждый пересказ становился страшнее предыдущего.

Я представляла тесные камеры, жару, невозможность нормально вдохнуть.

— Представляешь, если нас тоже запишут как соучастников? — прошептала Оля.

— Тогда главное — чтобы вай-фай провели, — снова попытался шутить Максим.

Мы засмеялись — внутри оставался холод.

Когда всех отпустили, мы вздохнули так, будто впервые за эти дни смогли нормально вдохнуть.

Огромные штрафы. Депортация. Но не тюрьма.

Араз позже позвонил из-за границы. Голос бодрый, почти веселый:

— Ну что, друзья. Покер — не для Бали. Зато в Макао — самое то. Приезжайте. Сыграем турнир.

Мы переглянулись и рассмеялись. Теперь уже искренне.

Но с тех пор слово deportasi в наших чатах больше не звучит как шутка.

Псевдопросветленные

Когда-то Убуд был тихой деревней художников и резчиков по дереву. Сейчас его называют «духовной столицей Бали», но если приглядеться, он больше похож на ярмарку тщеславия. Сюда слетаются люди со всего света — одни ищут йогу и тишину, другие — легкие наркотики и «быстрое просветление».

Лена переехала на Бали в поисках перемен. После развода и тяжелого года она хотела тишины и новых смыслов. Но вместо покоя ее окружили «инстагуру» — молодые ребята с бородами, бусами на шее и бесконечными сторис:

— Сегодня мы открываем чакры через какао-церемонию!

— Записывайтесь на наш ретрит — всего тысяча долларов, и вы станете самим собой!

Лента Инстаграма пестрела рекламой «волшебных практик». Кто-то пил микродозы грибов, кто-то «чистился» травами, кто-то делал селфи в позе лотоса и писал: «Мой путь к свету продолжается…»

Она смеялась, но любопытство брало свое.

— Пошли, — сказала подруга Рита, когда их пригласили на «глубинный ретрит».

— Что это? — удивилась Лена.

— Айяуаска. Шаман, вроде из Перу. Все говорят, это путь к настоящему «я».

Они ехали по узкой дороге за Убудом. Джунгли сгущались, воздух пах влажной землей и сладкими цветами франжипани. Вдалеке стрекотали сверчки, и уже по атмосфере было понятно: все продумано до мелочей.

Место оказалось виллой, стилизованной под храм: много свечей, мантры из колонок, алтари с фигурками Будды и Ганеши. Человек двадцать — европейцы и американцы, в белых одеждах, некоторые уже изнеможенные от поста. Их усадили в круг.

Шаман оказался не седым перуанцем, а высоким парнем в модной хипстерской одежде. На руке — айфон, в другой — чаша с густым черно-зеленым напитком.

— Сегодня мы отправимся в путешествие внутрь себя, — сказал он на английском. — Айяуаска откроет то, что вы скрываете. Не бойтесь, вас ждет новая жизнь.

Первым выпил худощавый австралиец. Через десять минут его вывернуло в ведро, и он упал на коврик, корчась.— Процесс очищения, — с улыбкой произнес шаман.

Потом очередь дошла до девушек. Несколько начали рыдать, одна смеялась истерически, другая выкрикивала обрывки молитв. У кого-то начались видения, у кого-то — паника.

Она смотрела, как Рита держится за голову:

— Я вижу змей… они лезут на меня!

— Это твои страхи, — уверенно сказал «шаман». — Прими их.

На деле все выглядело жутко: рвота, слезы, хаос. Кто-то бился в истерике, кто-то лежал без сознания. Рядом ассистенты раздавали ведра и салфетки, действуя с отработанной сноровкой.

Если это путь к просветлению, подумала она, то спасибо — обойдется чаем из имбиря.

На рассвете круг разошелся. Люди были бледные, уставшие, но многие сияли:

— Это было невероятно! Я увидел свое новое «я»! — говорил один.

— Я встретила предков и поняла, что мне нужно разводиться! — делилась девушка.

В Инстаграме на следующий день появились сторис: фотографии свечей, цитаты про любовь к миру, селфи со слезами и хэштег #reborn.

А Лена чувствовала только пустоту. Она не увидела просветления — она увидела группу потерянных людей, готовых платить большие деньги, лишь бы кто-то сказал им, что они на верном пути.

Через день она пошла к Кетуту — пожилому балийскому целителю, которого знали в округе. Его дом был прост: дворик с храмом, клетки с птицами, маленькая веранда. На стенах висели старые фотографии семьи.

— Ты ходила к шаманам? — спросил он, улыбаясь.

— Да. Это было похоже на цирк.

Кетут кивнул.

— Айяуаска — серьезный обряд в Амазонии. Там есть традиция, передающаяся поколениями. А здесь — бизнес. Люди думают, что если выпьют траву, станут мудрыми. Но мудрость не приходит в чашке.

Он мягко рассмеялся:

— Если бы просветление было в грибах или травах, козы давно стали бы святыми.

Она засмеялась тоже. И впервые за долгое время почувствовала облегчение.

На Бали легко встретить псевдо-пророков. Они обещают открыть вселенную, но чаще продают иллюзии. Настоящая глубина не кричит и не рекламируется.

Если искать ее в чашке с травами или на ретрите с громкими обещаниями, легко найти только ведро и разочарование.

Санур. Последняя молодость

Санур — район у океана, который живет отдельно от остального острова. Тенистые аллеи, тротуары — на Бали это редкость и почти жест уважения к пешему человеку, — лавочки под деревьями, низкие дома с черепичной крышей. Здесь все на расстоянии нескольких шагов: аптека с кондиционерами, новая клиника, лавка с пахучими манго и салаком, прачечная, где белье пахнет солнцем, и променад вдоль лагуны — длинный, аккуратно проложенный по самой кромке песка.

По утрам лагуна —ровная, как стекло, натянутое между берегами, волна приходит лишь шепотом. На мелководье шалят дети — вода до колена, прозрачная, ленивая, теплая. На первой линии — много отелей, но они, будто воспитанные соседи, не загораживают море. Есть один — деревянный, с высокими, как соборный неф, потолками; сквозняк проходит через него протяжно, и звук тянется под кровлей. Внутренний сад с зеркальными лужайками и бассейном, в котором тень кокосов распадается на квадратные осколки, по кромке ходят бесшумные садовники — и все это напоминает: здесь старость — не приговор, а форма хороших манер.

К семи утра на набережной уже слышны голоса: ракушки, подвешенные у входов в кафе, позвякивают чуть слышно, и кто-то невидимый аккуратно расставляет мир по местам — детей к песку, туристов к кофе, местных к подношениям из цветов. Я иду вдоль воды — в Сануре легко идти не спеша: тротуары для этого и придуманы. Мимо — велосипедисты, чьи корзинки пахнут хлебом и фруктами, две бабушки в кружевных кебая несут маленькие плетеные корзинки-чанган на подносе — в каждую по щепотке риса, по цветку франжипани, по толику благодарности утру.

У кафе, где ракушечные шторы звенят ровно на одной ноте, сидит компания — они смеются так, как умеют смеяться только люди, которым уже нечего доказывать. Татуировки на загорелых руках, короткие шорты, колени с шрамами — не от войн, от велосипеда и любопытства. Пиво со льдом в стеклянных стаканах, крошки круассана на тарелках, соль на губах — и тот самый взгляд, в котором юность еще слышна, а опыт уже виден.

— Садись, — кивает мне мужчина с кожей цвета старой карты. — У нас как раз идет важнейшая парламентская сессия. Обсуждаем, что лучше: медленно идти или медленно ехать.

Его зовут Джон. Когда-то он был банкиром в Лондоне, терпеливым инженером чужих мечтаний и чужих ипотек. Теперь его профессия — рассказывать меткие, краткие истории и смотреть на море по три часа подряд.

— Я всю жизнь разговаривал с цифрами, — объясняет он, — они, знаешь, как дети: требуют внимания, а благодарности редко дождешься. Тут все честнее: море что забрало — то вернет в другом виде. Иногда — в виде приливов, иногда — в виде друзей.

Рядом с ним — Питер, австралиец; в ухе у него серьга, а на стуле — укулеле, отполированная руками до медного блеска. Он в прошлом играл в сиднейских пабах, в настоящем — вяжет музыкой края дня, как парус к реям. С другой стороны — Мария, немка, бывшая медсестра, белые дреды скручены в тугой пучок, на запястье — татуировка ветки оливы, на столе — старенькая «лейка».

— В Европе, — говорит Мария, — старость — это когда с тобой начинают говорить медленно. Здесь когда тебе, наконец, дают договорить вслух.

Они смеются, шутят меж собой легко, без царапин. Шутки здесь — как местные благовония: пахнут не дымом, а спокойствием. Мы берем завтрак — тунец на гриле, папайю, салат из молодого манго с чили, и долго никуда не идем, потому что в Сануре «никуда не идти» — это тоже занятие.

Я спрашиваю, как они сюда попали. Джон говорит, что однажды понял: метро — это океан, в котором нет рыб. Питер признается, что пришел играть на месяц — и остался на двенадцать лет: «Меня задержала тишина». Мария поднимает камеру: «Меня — лица». На карточках у нее — не «достопримечательности», а ладони, дорожки на шее, улыбки продавцов на рынке. Улыбки здесь — как валюта, только без инфляции.

Мы идем дальше — не из необходимости, из приличия к хорошей погоде. Санур, как город, любит, чтобы его рассматривали близко: каждый двор — словно открытая книга без обложки, у каждого — свои главы. Где-то — старик чинит мопед, где-то — девочка в школьной форме читает стихи под нос, где-то — мужчина, присев у ворот, плетет листовые подношения. Тротуар мягко ведет, пальмы держат тень, море маячит сбоку, как тихий собеседник.

На окраине — новый порт: низкие стеклянные павильоны, ровные пандусы, белые катера, выстроенные в ряд. У входа — каменные рыбы с распахнутыми плавниками, будто два стражника. Отсюда уходят скоростные лодки на Нуса Пенида, Лембонган, Ломбок. Пахнет соляркой и солью. Люди в ярких жилетах помогают пожилым — здесь старость встроена в маршрут

— Мы однажды рискнули, — усмехается Питер, — и судно танцевало, как я в восемьдесят втором. Мария тогда сказала: «Если что — хороните меня в песке, несуразности мне к лицу».

— Нет, — отвечает Мария, — я сказала точнее: «Если я умру — то на ваших коленях, под музыку и с бутылкой пива в руке». Впрочем, каждый слышит свою версию. В этом и есть дружба.

Мы сворачиваем от порта к лагуне. По пути — ферма морских черепах. Маленькие бассейны, где шевелятся крошечные «пятачки» панцирей; плакаты со схемами, как правильно держать жизнь двумя пальцами; дети с внимательными лицами — их сосредоточенность сродни молитве. Джон приводит сюда внуков, когда они прилетают на каникулы.

— Смотри, — говорит он мальчику, — у каждой из них будет свое море. Задача — не быть ей препятствием.

Мы молчим — редко в мире сейчас остались вещи, за которые не требуют денег, а только — уважения. Выпуская черепашек в воду, дети становятся взрослыми на полчаса раньше; в их глазах появляется то знание, которое нельзя выучить в школе.

К полудню жар ощутимо усиливается, и Санур замирает. Тени густеют, в кафе лениво шелестят вентиляторы, и только морской бриз, и только морской бриз приносит прохладу, аккуратно и вовремя. Мы возвращаемся к тому деревянному отелю на первой линии — тому, что похож на корабль, вытянутый на берег: высокие потолки, длинные галереи, сад, где растения нужны не для впечатления, а для прохлады. На шезлонгах — пенсионеры читают; книги их толстые, очки удобные, время — их соавтор. В бассейне, отбрасывая дрожащие клетки света на дно, плывут люди, и мне кажется: так плавают мысли, когда торопиться уже не надо.

Мы садимся в баре у кромки воды. Мария, прикрыв глаза, слушает — у нее слух медсестры: она умеет слышать не четкое. Питер перебирает на укулеле два аккорда; и в этих двух — целый залив. Джон смотрит на дальний буй — по нему он мерит протяженность дня.

— Ты понимаешь, — говорит он мне, — что главная роскошь — это ходить пешком без спешки? В Лондоне меня все время кто-то обгонял: коллеги, новости, молодость. Здесь меня никто не обгоняет, потому что я никуда не бегу.

— В Европе, — продолжает Мария, — старость — это расписание таблеток. Здесь — расписание приливов. Таблетки напоминают о теле. Приливы — о времени.

— Молодость, — улыбается Питер, — это способность удивляться. Удивляешься — значит, молод. Вот вчера я удивился, почему внуки собирают ракушки так же увлеченно, как мы старики считаем мелочь на пиво. Я молод.

Мы смеемся. В этот смех вложены годы — как в хорошую бочку вина: он плотный, теплый, без горечи.

К вечеру Санур надевает огни. Фонарики вдоль променады загораются волной, как если бы электричество было разновидностью заката. Рыбаки жарят на углях кальмаров; воздух пахнет углем, лаймом и соусом самбал, который улыбается, пока не попробуешь. Семьи с детьми тянутся к столикам на песке — здесь хорошо отдыхать с малышами: вода у берега мелкая и тихая, в сумерках по ней идут мягкие отблески, и кажется, будто океан — это чья-то добрая книга с картинками.

Мы остаемся у воды. Мимо проходит официант, оставляет по стакану. Пиво холодное так, как должна быть холодной память — без обид, освежающе. Питер берет укулеле. Три ноты — и песок под ногами становится мягче, будто музыка — это способ договориться с гравитацией.

— Расскажи правду, — говорит Джон, посмотрев на меня хитро, — ты ведь приехала сюда не за солнцем. Солнце везде одинаково. Ты приехала за людьми. Люди — вот что делает место настоящим. Наугад ткни карту — и ты попадешь в широту и долготу, но не в смысл. Смысл — это те, кто сидят рядом, те, кто держат твой смех, пока ты пьешь.

Мария кивает:

— И еще — ты приехала сюда за временем. Европа научила тебя экономии, Азия — доверять расточительности. Тратить время на разговоры, на то, чтобы смотреть, как ребенок отпускает черепаху, на то, чтобы идти пешком, хотя можно доехать. Расточительность — это, когда ты не считаешь минуты. Мы здесь этим и заняты — расточительством, которое лечит.

— И за тротуарами приехала, — вступает Питер. — Не смейся. Тротуары — это уважение к пешему человеку. Санур уважает тех, кто идет. Идущему всегда есть куда прийти.

Мы молчим — хорошая пауза лучше любой цитаты.

— Мы, — вдруг говорит Джон, — не «пенсионеры». Это слово в Европе значит: «выбывшие». Мы — прибывшие. Мы прибыли в место, где из тебя больше никто не делает проект. Где ты снова — человек, а не должность. Где можно быть смешным, неуместным, сентиментальным, где можно в шортах и с татуировкой обсуждать «Братьев Карамазовых» и проигрывать спор лысому коту, который всегда ложится на правильную страницу.

— Внуки, — добавляет Мария, — собирают ракушки с нами. Понимаешь? Они на коленях рядом с нами, а не напротив нас. Мы не перед ними, мы — с ними. Это редкая архитектура возраста — без лестниц.

— И мы по-прежнему любим риск, — подмигивает Питер. — Вчера я выпил самбал, не спросив, острый ли он. Это был поступок.

Смех — как костер. Согревает не только говорящих, но и тех, кто рядом. На горизонте лодки превращаются в точки, потом в мысли, потом исчезают. Мы сидим, как будто у нас есть на это право ничем его не подтверждать.

Поздно вечером мы медленно идем домой — по тем самым тротуарам, которые так удивили меня впервые. Санур — теплый район. Он не обещает чудес — он выдает их мелкими купюрами. Здесь пенсионеры с татуировками и короткими шортами спорят о музыке и экономике, здесь дети выпускают черепах к морю, здесь в порту каменные рыбы дежурят, как стражи прилива, здесь отели на первой линии помнят, что море — не декорация, а старший родственник. Здесь все — близко: аптека, рынок, кофе, лагуна, и — люди.

Я останавливаюсь на минуту и записываю в телефон: «Санур — не конец, Санур — внятное продолжение». Рядом, в теплой темноте, слышу, как Питер тихо перебирает струны — для себя, для воздуха, для всех, кто завтра придет сюда завтракать и смеяться.

Мне все чаще кажется, что мир держится не на громких историях и не на тех, кто кричит о своей молодости, — он держится на тех, кто изо дня в день умеет отдавать: время, ухо, шутку, ладонь. Их не видно на глянцевых обложках, и они не пишут манифестов, но именно они открывают и закрывают маленькие каналы, чтобы жизнь текла равномерно, — как здесь, в Сануре, где океан каждое утро исправно дописывает за нас нашу главу.

— Завтра в шесть, — говорит Джон, уже уходя, — тот же стол, тот же смех. Не опаздывай. Здесь за это не ругают — здесь тебя просто начнут ждать. А это, согласись, куда приятнее.

И это «ждать» — самое точное описание Санура: маленький район у океана, зеленый, ходовой, с тротуарами, с портом, с фермою черепах, с отелями на первой линии, с водой без волн, где детям — безопасно, а взрослым — наконец-то спокойно. Район, в котором старость незаметно переименовали в последнюю молодость — и никто не стал против.

Грузовик удачи

Аэропорт Нгурах-Рай на Бали — это не просто ворота. Это увертюра. Ты сходишь с трапа, и влажный тёплый воздух, пахнущий солью и благовониями, кладёт ладонь на затылок: «Ну вот и дома». Под высокими потолками — резные панели с танцующими апсарaми, на стенах — яркие балийские орнаменты, стекло фасадов разомкнуто в зелёный сад: гибискусы, бугенвиллия, пальмы, будто аэропорт не вырубил тропики, а деликатно впустил их внутрь. Персонал улыбается так, словно встречает старого друга. Шорох чемоданных колёс по плитке сливается с негромким «Taxi, mister? Transport, miss?». Рай начинается буквально с трапа.

В тот день к этой музыке добавился чужой, скрежещущий инструмент: визг шин, хрип полицейских сирен и сухой треск ломающегося дерева.

Старенький грузовичок, дребезжа всем, чем только мог дребезжать, вкатился на парковку, перед этим снес шлагбаум и, не успев совладать с собственными габаритами, носом вписался в бетонную колонну. Двигатель кашлянул, выплюнул серый дым и замолк. Водитель — белый парень, глаза круглые, как у совы днём, — попытался открыть дверь со второй попытки.

— Документы, — сухо произнес офицер. — И объяснения.— Mister, keluar! Выходите! — охранник уже бежал.

Парень сглотнул, посмотрел на свои трясущиеся ладони и выдохнул одно:

— Я… опаздывал.

Куда — оставалось без ответа. И это «куда» еще предстояло догадать.

Пятнадцать минут назад Sunset Road был похож на реку, в которой течения идут навстречу. Десятки байков подмигивали зеркалами, такси с освежителями «Ocean Breeze» терпеливо протискивались, минивэны везли семьи и чемоданы. По обочине торговец кокосами, заткнув за пояс мачете, кричал: «Kelapa muda!», рядом курьер с боксом «nasi goreng» на ремне вильнул от ямы — и тут белый грузовик, будто вынырнув из другой реальности, прошивал столбик за столбиком.

— Bule gila, — «Белый сумасшедший», — ответила мама, и обе засмеялись от нервов.Красный? Он проехал. Скутерист вывернул в сторону, уронил кофр, выругался и… сфотографировал: такое не каждый день увидишь. Девочка на заднем сиденье, прижавшись к маме, спросила:— Bu, ini film? — «Мам, это кино?»

— «Принято. Блок-пост к аэропорту. Шлагбаум держать до последнего».В рации полицейской машины шипело:— «Пост 45Е, у нас белый грузовик, манёвры опасные, водитель буле, берём хвост».

Грузовик вильнул, почти вынес стойку с качающимися на верёвках воздушными змеями, продавец схватился за сердце, потом за телефон — тоже снял сториз. Еще один красный. Еще один визг. Sunset терпел, как терпит днем жару — до тех пор, пока не вмешивается судьба с жезлом.

Шлагбаум у аэропорта опустился — и разлетелся тонкой щепой. Колонна сделала свою молчаливую работу. Рай на секунду затих. А потом загудел — уже другими голосами.

В участке кондиционер жужжал, как старый вентилятор; казалось, он не охлаждает, а просто держит паузу между словами. За столом — трое полицейских. Двое писали, третий молча смотрел. Парень сидел напротив, будто после долгого заплыва вытащенный на берег.

— Мне нужно было успеть.— Имя, фамилия?— Люк.— Гражданство?— Австралия. Перт.— Машина ваша?— …Нет.— Почему забрали?

— Куда? — поднял бровь старший офицер.