Вдохновение. Я свидетельствую!

— Опять мои туманы разбросали!

Но мы видим: она рада. Потому что в доме — смех.

После представления у отца хорошее настроение. Он собирает детей и спрашивает:

— Кто папу любит? Пусть поднимет руку.

Все, кроме Вдохновения, поднимают руки и кричат, перебивая друг друга:

— Я! Я! Я!

И отец каждому даёт деньги — кому двадцать копеек, кому пятнадцать. Эти копейки значат для детей многое: можно купить мороженое, семечки или просто чувствовать себя богатым целый день. Потом он спрашивает:

— А кто маму любит?

И тогда только Вдохновение поднимает не одну руку, а две — чтобы больше было рук за маму. Отец смеётся и говорит:

— Ну раз маму любишь, пусть мама тебе и даёт деньги.

Он не даёт ему ничего. Вдохновение знает, что так и будет. Знал ещё до того, как поднимал руку. Мои братья и сестра любят маму не меньше. Они обожают её, каждый по-своему. Но в тот момент, когда на кону деньги, они выбирают папу. Я не осуждаю их — они дети, им хочется сладкого, хочется хоть что-то своё. Но Вдохновение не может по-другому.

Он видит в этом несправедливость. Мама делает для них всё. Она кормит, стирает, штопает одежду, молится за них, не спит по ночам. А в этой игре она остаётся ни с чем. И он не может сделать вид, что это правильно. Он поднимает руку за неё каждый раз, зная, что останется без денег. Зная, что братья получат свои копейки, а он — нет. И всё равно поднимает за неё.

Ему пять с половиной лет, и в нём уже живёт это неумение молчать, когда что-то не так. Нежелание продавать любовь к маме за деньги. Отец, видит это и, может быть, даже гордится. Но денег всё равно не даёт.

— Дай мне тоже денег, — требует он.

Но отец не даёт.

— Иди, пусть мама тебе даст, — отвечает отец.

Мама, тоже видя несправедливость, гладит его по голове и просит у отца деньги. Иногда даёт ему свои, из тех, что откладывала по копейкам. Но он знает: это не то. Он поднимает руку не ради денег. Он поднимает руку, потому что не может иначе.

Увидев эту сцену заново, я задумываюсь. В нём тогда было неприятие несправедливости. Тогда вырабатывалась непоколебимость — не изменять своё решение под нажимом обстоятельств и не продавать его за деньги. Наверное, это и есть характер. То, что дано человеку с самого рождения и только ждёт своего часа, чтобы проявиться.

После ужина смотрим кино, все ложатся спать. Завтра рано вставать — наступает Су Чершенбе.

Четыре Чершенбе

Сегодня праздник Су Чершенбе – Вторник Воды. Утром нас будит радио — программа утренней зарядки. Невидимый диктор командует: вытягивайте руки, расставляйте ноги, делайте по команде, начали. Считает: раз, два, три, четыре. Я просыпаюсь. Дети ленятся вставать. Зарядка заканчивается, передают мугам. Мугам — это наша классическая музыка, душа азербайджанской музыки. Когда я слушаю мугам, он уносит меня в небеса — потому что это музыка, посланная Богом.

Еле открыв глаза, встают, одеваются, хотят умываться, забывают, что едем на речку, там и умоемся. Родители уже готовы. Мама одевает младшего брата, и мы, сонные, садимся в отцовский мотороллер с закрытым кузовом. Внутри мама стелет палас и кладет несколько подушек, чтобы было удобно. Папа трогается. Кузов закрыт, мы не знаем, в какую сторону реки он нас везёт. Река длинная.

Приезжаем к железному мосту. Народу много. Кто-то уже уезжает с речки. Из кузова выходят все восемь человек. Дети бегут к воде, папа окриком их останавливает — боится, что кто-то упадёт. Подходим к реке, она уже прозрачна, чем несколько дней назад. Отец нагибается, зачерпывает воду ладонями и умывается. Мама повторяет, я за ней. Дети постарше сами черпают воду, младших мама умывает. Дети брызгаются водой. Все поздравляют друг друга, даже незнакомые люди. Немного постояв, мама набирает воду в кувшин. Загружаемся в мотороллер и едем домой.

Дома мама из кувшина набирает воду в ладонь и брызгает на стены, на потолок — как будто освящает дом. Я смотрю, с какой заботой она это делает. Обойдя все комнаты, мама ставит кувшин на стол.

Дети рады, что побывали на речке. Играют. Вдохновение зовёт меня и с таинственным видом говорит:

— Посмотри, что у меня есть.

Показывает обложки спичечных коробков и фантики.

— Молодец, всех обыгрываешь?

— Да, мне везёт. Хочу собрать тысячу фантиков. Говорят, если отправить их на завод, подарят велосипед.

— Я тоже собирал в детстве. Собирай.

— Хочешь, поиграем?

— У меня нет фантиков.

— Я тебе дам.

Он выделяет мне немного. Мы играем. После игры я возвращаю все фантики ему, и он аккуратно их прячет.

Так идут дни. Не замечаем, как наступает Од Чершенбе — вторник огня. Мы разводим во дворе костёр и прыгаем через него. Мама не прыгает — она перешагивает медленно, осторожно, и в этот момент шепчет молитву. Огонь должен забрать всё плохое, что накопилось за год. До Новруза остаётся две недели.

— Надо побелить стены и сделать генеральную уборку, — говорит мама. — На следующей неделе будем готовить выпечку к праздничному столу, так что уборку надо начать на этой.

Отец занят своими делами. В их уборку не вмешивается. Чистота и уют в доме — мамина обязанность. Все работают как могут. Даже младшие братья пытаются помочь, но от них больше шума, чем помощи. Вдохновение тащит ведро с побелкой – мама кричит, чтобы он не надрывался и поставил ведро.

— Оно легкое, мама, тут же на дне немного осталось, — говорит Вдохновение.

Везде пахнет извёсткой. Мама моет окна, выбивает ковры и паласы, белить стены и потолок. Целую неделю мама с детьми работают. Дети уже устали, хотят играть, убегают во двор. Через неделю дом готов. Успели. Остались мелочи, штрихи.

Наступает Йел Чершенбе — вторник ветра. В этот день ветер приносит тепло, будит деревья, шумит в ветках. Чувствуется, что весна уже рядом.

Всю неделю мама готовит выпечку. Ей помогают несколько женщин-родственниц: пекут пахлаву, шекербура, гогал и другие вкусности. В доме стоит невообразимый аромат. Запах корицы смешивается с запахом свежей выпечки. Выпечку сверху смазывают яичным желтком, сливочным маслом, посыпают маком и кунжутом. На шекербура специальными щипцами делают узоры из прямых и ломаных линий.

Наступает последний вторник перед праздником Новруз — Торпаг Чершенбе, вторник земли. Самый главный.

Мы опять прыгаем через костёр. Нам весело, смеёмся, иногда боясь, что огонь лизнёт детям ноги.

Мама достаёт траву, которую мы называем узерлик (в России ее знают как гармалу обыкновенную). Она хранила её завернутой в газету. Кладёт в небольшую плоскую металлическую ёмкость с углями, и трава начинает дымить густым, горьковатым, но приятным дымом. Ставит эту посуду у порога, и мы один за другим перешагиваем через дым, входя в дом. Этот дым очищает от сглаза и защищает от болезней. Затем она берёт новую порцию узерлик и, поджигая, водит дымом над нашими головами, приговаривая:

«Узерлик, ты дыхание,

Всем недугам исцеление.

Кто моё дитя сглазит —

Пусть останется без глаз.»

Дети не понимают значение этих слов. Просто стоят, зажмурившись от дыма, и ждут, когда мама закончит. Она защищает нас. Своими руками, своей верой, своим шепотом.

В этот вечер мама готовит праздничный ужин. На столе обязательно рыба кутум с левенги — фаршированная орехами, луком и запечённая до золотистой корочки. Запах стоит на весь дом. Одну рыбу мы съедаем вечером, одну оставляем на праздничном столе. Мама говорит: это для Чершенбе баба (дедушка Чершенбе) — так ласково она называет эти четыре стихии.

Дети бегут зажигать на праздничном столе свечи. Каждый выбирает цвет, который ему нравится. Я выбираю зелёный. Ставлю свечи и для Ленор, Ромки и Эмилички. Вдохновение берёт красную. Зажигаем.

— Почему красный? — спрашиваю я.

— Цвет праздника, поэтому.

Мне нравится его ответ.

— А ты почему зелёный? — спрашивает он.

— Цвет жизни, — отвечаю я.

И он остаётся доволен моим ответом.

Я знаю, он за мной наблюдает. Впитывает то, что я делаю. Идём посмотреть, как горят свечи, не потухла ли какая. Если долго горит — значит человек будет долго жить, если быстро — недолго. Это для детей как соревнование, у кого дольше горит, тот и выиграл. Моя свеча сгорает быстро, как будто догадывается: мне пятьдесят пять лет.

Проснувшись утром, дети бегут проверять — приходил ли Чершенбе баба, съел ли кусочек рыбы. Иногда мама тайком отрывает кусочек, и они, увидев, начинают показывать друг другу: «Вот! Здесь съеден кусок! Он приходил!» Дети верят, а мама улыбается. Я понимаю: Чершенбе баба — это наша мама. И все чудеса нашей жизни заключаются в ней.

Новруз

Наступает Новруз байрам. День весеннего равноденствия. Для нас Новруз — это Новый год, пробуждение земли. Все четыре стихии соединяются, чтобы зародилась новая жизнь.

Мама собирает праздничный стол. Дети бегают вокруг, радуясь достатку и празднику. Ильгар берёт у мамы блюда с пахлавой, ставит на стол. Вдохновение раскладывает шоколадные конфеты по вазам. Ильгама занимается орехами, Вугар помогает красить яйца. Каждый при деле, и всем это нравится. Они чувствуют себя частью этого праздничного изобилия. Завтра придут гости, надо достойно их встречать.

Я сижу и не могу нарадоваться на всю семью. Они как пчёлы: каждый старается быть полезным. Отец гордится ими. Анар, хоть маленький, тоже пытается что-то легонько отнести-принести, но в основном мешает. Дом кипит от работы.

Стол уже накрыт. На больших вазах горкой выпечка и шоколадные конфеты. В отдельных вазах — орехи. Над столом возвышается ваза с горга — жареной пшеницей, кукурузой, нутом, тыквенными семечками и кунжутом. Фрукты красуются отдельно.

Если украшением праздничного стола в Чершенбе была рыба с левенги, то украшением Новруза становятся крашеные яйца, горга и семени — пророщенные семена пшеницы. Мы снова зажигаем свечи.

На праздничный ужин мама приготовила плов с хрустящей корочкой на дне казана. С пловом мама подает курицу и дичь в левенги.

Мы, как всегда, сидим на полу вокруг скатерти из ситца (суфре). К ней у нас особое, почти священное отношение. Когда желают друг другу достатка, говорят: «Пусть Аллах даст достаток к вашему суфре». Поэтому на скатерть (суфре) нельзя наступать или перешагивать через неё — это табу, святотатство.

Отец в этот день сидит с нами. Его место во главе суфре, как сидели предки. Вдохновение сегодня рядом с мамой, а я рядом с отцом — он так велел. Он меня любит, знаю, просто у отцов не принято показывать любовь так же открыто, как у матерей.

Мама накладывает еду сначала отцу, потом мне и детям, в конце себе. Так заведено не нами, а предками. Отец редко говорит в такие минуты. Просто сидит, смотрит на нас, поздравит одним-двумя предложениями. Мама добавляет молитву, благодарит Бога за достаток, желает нам здоровья, благополучия. И мы знаем: всё будет хорошо. Мы — семья.

Двери дома открыты, чтобы любой желающий мог прийти и бросить на веранду свою кепку. Есть у нас такой обычай — гуршаг атды, дословно «бросить пояс». Раньше все носили поверх одежды пояса из парчи, как часть одежды, куда можно было положить деньги или безделушку. Вдохновение предлагает мне пойти к соседям и бросить кепку. Бросив её, прячемся. Кепку замечают. Положив в нее угощения из праздничного стола выносят на крыльцо. Вдохновение украдкой забирает кепку. Смотрим что положили. Они, вероятно, нас увидели и поэтому кроме угощений положили два яйца и еще целых пятьдесят копеек. Вдохновение рад. Праздник ему нравиться.

Зайдя во двор видим как Коса и Плешивый, играют на своих инструментах. Коса — старик с бородой, смешной и неуклюжий, а Плешивый — лысый, кривляка. Они танцуют, кривляются и поют песни, чтобы хозяева наполнили их мешки. Мы смеёмся до упаду. Мама собирает им с праздничного стола всякие вкусности. Они уходят, а вместе с ними уходят зима и невзгоды.

Утром одеваемся во всё новое и идём с родителями к праздничному столу, который вчера накрыли в зале. Угощаемся с этого стола. Все поздравляют друг друга с новым годом — с праздником Новруз. Завтракаем, берём по яйцу и бьёмся: у кого крепче, тот и выигрывает.

Начиная с этого дня все ходят друг к другу в гости. Первым делом мама сажает гостей за праздничный стол и угощает сладостями. У нас закон: если даже враг преступит порог в этот день, каждый должен простить его и помириться, всё забывается. Этот порядок установлен предками, и мы его неукоснительно соблюдаем.

Дедушка и Бабушка

Через день мы едем к дедушке и бабушке, поздравлять с праздником. Папа, как всегда, загружает нас в свой мотороллер. Мама заранее застелила кузов одеялом и положила подушки. Деревня называется Даргуба. Это единственная деревня, где все говорят на азербайджанском, а вокруг — на талышском.

Мы въезжаем во двор. Мотороллер останавливается, и я первым спрыгиваю на землю. Оглядываюсь вокруг. Весна в деревне вовсю вступила в свои права. Запах цветов стоит на весь двор. Соловьи поют наперегонки, будто зазывают всех выйти во двор и обратить внимание на природу. В это время обычно дует Гилавар. В воздухе стоит аромат весны. Солнце светит не как обычно, а будто отдаёт долг за то, что зимой меньше грело.

Справа стоит высокий дом на каменном столбах. Под ним — подпол, такой высокий, что взрослый человек может войти не пригибаясь. Висят сети, которые дедушка плёл сам, и несколько удочек из тростника. Слева — тандырная. Из неё тянет жаром и дымком, а на очаге, в большом казане, плов — запах которого разносится по всему двору.

Несмотря на то, что газ провели в каждую деревню, бабушка любит готовить в очаге — так вкуснее. Говорит: в нём душа есть.

У них особое отношение к очагу. Если очаг горит — значит, жизнь продолжается. Для наших предков очаг был сакральным: символом жизни, рода и вечности. Огонь — это присутствие божественного в доме, место, где семья соединяется с предками. Считалось, что огонь не только сжигает дрова, но и зло, и болезни. Огонь в очаге всегда должен гореть.

В доме нас уже заметили, встают встречать. Мы со всеми здороваемся, обнимаемся и целуемся. Дедушка Гадир крепко обнимает меня и целует.

— Давно не виделись, — произносит он.

Я тоже крепко его обнимаю. Соскучился.

— Да, дедушка, уже больше сорока лет не виделись. Я очень рад тебя видеть.

Подходит бабушка Сафура. Первым делом берёт мою руку, целует, затем прикладывает её ко лбу. Не отпуская, тянет к себе, целует в щёчку. Сама не может выпрямиться, спина согнутая. Я чувствую не только тепло её костлявых, огрубевших от работы рук, но и тепло, исходящее из её души. Она смотрит на меня с такой любовью, будто освящает своим светом, исходящим из исхудавшего тела. Глаза её наполняются слезами. Я обнимаю её с той нежностью, с какой сын обнимает мать, будто вернулся после долгой разлуки. Целую в ответ. Слёзы наворачиваются у меня на глазах. Поздравляю её с праздником Новруз и желаю здоровья.

Бабушка целует детей в щёку, затем так же прикладывает их руки ко лбу. Так она показывает свою любовь. Это старый обычай, целовать руку. Считалось, что через это бабушка передаёт нам часть своей жизненной силы, мудрости и защиты. Вкладывает в нас свою любовь и молитву. Руки детей чисты, невинны и благословенны. Целуя их, она прикасается к этой чистоте, и сама получает благословение.

Она добрая и работящая. Стольких детей подняла, прокормила, воспитала – не сосчитать. От вечной работы, от того, что всю жизнь была согнута над очагом, над грядками, над рисовыми полями, спина её так и не выпрямилась. Может, болезнь какая была в позвонках, а может, просто жизнь так согнула — не распрямишь. Она всегда ходила полусогнутая, но глаза её были ясными и тёплыми.

На веранде не видно натянутых сетей. Дедушка на Новруз всегда их убирает, чтобы гостям не мешали. Приглашает пройти дальше в дом, чтобы не толпились у входа. Народу много. Когда я прохожу дальше, вижу дедушкин пиджак с орденами и медалями, висящий на вешалке. Он ветеран Великой Отечественной войны. Всегда на Девятое Мая и по особым праздникам надевает этот пиджак, и мы гордимся им. Сам он, как всегда, в своей папахе.

Бабушку никогда не называет по имени. Может в молодости шептали имена друг друга, но при других это было табу. Так принято. Поэтому он говорит просто:

— Дочь Гулама, приглашай всех к столу.

Мы все вслед за бабушкой проходим в комнату, где накрыт праздничный стол. Чайник дымится, и стоит приятный аромат бергамота. Чай разливают по армуды. Угощаемся, пьём чай. Дети берут по крашеному яйцу и бьются ими с двоюродными братьями.

Попив ароматный чай, мы переходим в другую комнату. Там пол глиняный и дедушка специально не застилает его досками. Говорит: так ближе к земле, так тело отдыхает. Поверх глины лежит камышовая циновка — хесир, а на ней расстелен палас. В стенах есть углубления, тахча, где стоят блюдца и пиалы. В углу стоит буржуйка, и в комнате тепло. Мы садимся прямо на пол, на подушки (для сидения) и разговариваем.

Дедушка спрашивает у меня:

— Как твоё здоровье? Как семья? Надолго ли приехал?

— Всё хорошо. Все живы-здоровы, привет передают. А надолго — пока не знаю.

— Ты как поживаешь? — спрашиваю я. — Ходишь на рыбалку? Есть рыба в реке?

— Рыбы полно. Часто хожу. На праздник вот не хожу, гостей много. А хочешь, после праздников вместе сходим?

— С огромным удовольствием.

Дедушка улыбается, и я вижу в его глазах тот же огонёк, что и в детстве, когда он брал меня с собой на реку.

Бабушка интересуется, кто из родственников уже приходил поздравлять. В этот день все ждут, кто к ним в дверь постучится — это особая честь. Отец, посмотрев на часы, говорит:

— Надо ехать. К нам тоже могут приехать, и нехорошо будет, если нас не застанут.

Зовём детей. Обнимаемся со всеми, желаем друг другу здоровья, благополучия, достатка в новом году.

Садясь в мотороллер, я оглядываюсь и вижу, как бабушка направляется к своему любимому месту — к главному окну (келле пенчере). Я ещё успеваю увидеть, как она садится на невысокий, широкий подоконник и с тоской смотрит на горы. Молча и подолгу. Она смотрит туда, откуда сама пришла. Из гор, где остались её молодость, её корни. Она всю жизнь тосковала. Даже когда была уже старой, даже когда внуки и правнуки были рядом, она садилась у окна и смотрела на горы. И в этом взгляде было столько, что не передать словами.

Теперь, когда я вспоминаю её, я вижу именно такой: полусогнутая, с ясными глазами, сидящая у главного окна (келле пенчере) и глядящая туда, где небо встречается с горами. Она ушла. Но в этом окне она осталась навсегда.

Когда-то всё это было просто жизнью. Мы не думали, что делаем что-то особенное. Нам было интересно: мы просто ходили на реку, просто прыгали через костёр, просто бились яйцами. А сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это были не просто дни, не просто костёр, не просто праздник. Это были обычаи, дошедшие до нас через века. Это самая лучшая пора в жизни каждого человека. Это детство с его безусловной любовью и доверием ко всем без исключения.

Во взрослой жизни все эти праздники потеряют свою остроту. Мы уже не будем с таким же рвением биться крашеными яйцами, пытаться острым концом попасть немного в бок яйца соперника. Таким же с интересом смотреть, как горят свечи, как танцуют и кривляются Коса и Плешивый, не будем бросать кепки к соседям и смотреть, сколько чего они положили и сколько денег там. Всё потеряет остроту. Но мы должны детям передавать эти обычаи, ибо они определяют нашу идентичность.

Лейсан (ливень)

Дни проходят то солнечно, то дождливо. Ночью идет лейсан. Я произношу это слово ласково, с любовью, включаю в него всю нежность. Он у нас особенный, субтропический, щедр до расточительности. Небо разверзается, и вода обрушивается на землю сплошной стеной. Не капает даже, а идёт потоками. На крыше стоит такой грохот, будто по ней бьют барабанщики, и их барабаны не замолкают ни на минуту, пока небу не надоедает лить.

Просыпаюсь от этого грохота. Волнуюсь и сажусь на табуретку у окна. Такое ощущение, что вода своим потоком унесёт дом, двор, калитку, улицу, все дома вокруг и весь город. Унесёт прямо на море. Нет, не утопит, а просто скажет: пожили на земле, а сейчас поживите на воде, на волнах. Он же не знает, как мы привязаны к земле — мы сами из земли.

Долго смотрю на эту стену дождя, а затем ложусь. Под ритмичный стук капель, стремящихся вниз, снова засыпаю — и сплю крепче, как в самую тихую ночь. Есть в этом что-то убаюкивающее, почти материнское: шум воды за окном, тепло под одеялом и чувство, что мир не рушится, а заново рождается. Уже ничто не может меня разбудить, кроме грохота грома. А когда гром гремит, я открываю глаза и понимаю: как у нас говорят — Гары нене (старая бабушка) на своих каменных жерновах пшеницу на муку перемалывает. Думаю: пусть работает, — и засыпаю.

Утром лейсана нет. Появляется солнце. В воздухе стоит запах приятной свежескошенной травы. От испарений влаги становиться душно.

Днём лейсан всегда предупреждает о своём появлении — такое ощущение, что говорит: «расходитесь по домам, а то намокнете до нитки». Днём ливень дарит другие эмоции. Дует лёгкий ветерок. У воздуха появляется запах — ветер приносит этот запах дождя. Да, у дождя тоже есть запах. Всё вокруг сереет, расплывается, теряет очертания, и мир превращается в одну сплошную, движущуюся воду. Кажется, что сама стихия наконец вырвалась на свободу и теперь празднует своё освобождение. Вода стоит по колено, не уходит со двора. Мама берёт кирпичи и делает островки, куда можно ступить, чтобы не намочить ноги.

И есть в этих ливнях что-то такое… волшебное, что ли. У нас говорят: такой ливень льёт, что, если взяться за конец дождевой струйки, за самую нижнюю её нить, можно подняться по ней прямо на небо. Потому что в такие минуты небо и земля уже не отдельны, они соединяются, сливаются, обнимают друг друга в этом водяном объятии, и граница между ними исчезает.

После обеда опять начинается лейсан. Я люблю смотреть на него. Дети смотрят из окна. Будто природа показывает нам спектакль, и мы как зрители, зачарованные этим представлением. Мама сидит в маленькой комнате и нас не видит. Надо воспользоваться моментом. Выйти во двор и слиться с этим потоком воды с неба в его танце и стать с ним одним целым. Закатываю брюки до колен и выбегаю под лейсан. Дети бегут следом, кроме маленьких. Они бегают по лужам, поднимая брызги, будто всадники, скачущие по реке. Мама видит это и кричит: «Зайдите в дом! Заболеете!»

Мы не слушаемся, ловим ртами капли, прыгаем по лужам. А потом, мокрые до нитки, вбегаем в дом, и мама ворчит, заворачивает детей в сухое, поит чаем.

Я встаю под козырёк крыши, смотрю на эту стену дождя и верю: да, можно. Можно взяться за струйку, как за верёвку, и уйти вверх, туда, откуда всё это льётся. Где, наверное, так же чисто и свежо, как здесь, под дождём, только ещё светлее. Я просто стою и слушаю грохот по крыше. И дышу. Особенно после ливня — тем свежим, пахнущим травами воздухом, от которого кружится голова. И все счастливы.

Мы в детстве не знаем, что такое счастье, мы просто живём. Живём полной жизнью, как и многие миллионы детей, которые радуются мелочам — дождю, снегу, новой игрушке, пятнадцати копейкам, даже одному маминому взгляду и даже одному маминому прикосновению. Мы счастливы, засыпая на груди матери, спокойно и беззаботно.

После весенних ливней наступают жаркие дни. Солнце греет землю. Земля, поглощая влагу, лишнюю не берет, а отдаёт воздуху. Воздух становится липким, тяжёлым, как в парилке. Через некоторое время везде становится сухо.

Восход

Утром Солнце будит меня. Поднимаясь, заходит в гости через главное окно, щекочет лучами наши лица, будит нас. Мы не единственные, кого оно будит. Поднимается выше, чтобы успеть заглянуть в другие дома, пощекотать своими лучами лица других детей, заставить их открыть глаза, чтобы выйти на улицу играть. Мы каждое утро ждём его в гости и Солнце спешит ко всем. Освещая целый день всё вокруг, уходит за Талышские горы, чтобы отдохнуть, набраться жара и опять утром родиться заново на синих волнах Хазара.

С Вдохновением договариваемся следующим утром сходить на море. Уйти надо рано, чтобы наблюдать за восходом. Мне хочется побыть вдвоём, рассказать о цели своего приезда. Рано утром потихоньку бужу его, чтобы остальные не проснулись.

— Пойдём на море, — говорю я.

— В такое время года мы не ходим на море, — забыв о вчерашнем обещании, отвечает мальчик.

— Не купаться, а просто надо успеть к восходу солнца. Мы же договорились вечером.

Мальчик, вспомнив вчерашний разговор, поворчав, одевается. Он бы ещё немного повалялся в постели. Взяв с собой завтрак, идём на море. Я тяну его за руку, торопясь. Он быстро устаёт, и я сажаю его на плечи. Вдохновение окончательно просыпается и сверху что-то мне рассказывает. На море штиль и Хазар еле слышными волнами ударяет об берег. Мы приходим вовремя. Мальчик говорит: