Люблю, мама

1

Вряд ли вы когда-нибудь видели такие похоронные службы – чтоб никто и слезинки не пролил.

Служба в память моей матери – величайшее шоу года, а может, и всей ее жизни.

Но толпа фанатов у стен Сент-Джордж-Мемориал этого не знает. Они думают, что собрались по собственной воле. Конечно, им же не сказали, сколько денег вкачано в рекламу, инфлюенсеров, колонки светских сплетен и каналы книжных блогеров.

Со смерти матери ее книги опять на вершинах всех чартов.

Смотри-ка, мам! Тебя нет, а денежки идут.

Газеты на прошлой неделе как с цепи сорвались, сыпля дичайшими теориями.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ Е.В. РАНШ

НА ПИКЕ КАРЬЕРЫ:

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ…

Вот почему у задней стены стоит тот дядька – средних лет, с дурацкими усами, в костюме с галстуком.

– Это закрытое мероприятие. Пожалуйста, уйдите, коротко просит его бабуля полушепотом.

Как только он отходит, улыбка на ее лице гаснет.

Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить у него под пиджаком кобуру: он детектив. Явился к нам домой два дня назад. Я открыла дверь, и он начал расспрашивать про маму, пока бабуля не слетела по лестнице, словно разъяренная наседка.

– Маккензи, оставь нас, пожалуйста, – скомандовала она, закрыв меня собой. Когда я нырнула за угол, бабуля сухо обратилась к детективу: – Как не стыдно! Вы допрашиваете ребенка, который только что потерял мать!

И вот его снова заставляют уйти.

Газеты и блогеры выдвигали массу безумных предположений насчет смерти моей мамы. Правда – по крайней мере, с точки зрения следователей – куда банальней: она поскользнулась, упала и разбила голову о камень во время ежедневной утренней прогулки по лесу возле нашего дома.

Они называют это несчастным случаем. В маминых бестселлерах такое происходит сплошь и рядом.

Не поймите меня неправильно – некоторые наверняка искренне скорбят. Скажем, та стерва, Лайма Рот, которая сейчас болтает с издателем, как на обычном совещании, – она уж точно. Лайма была агентом моей матери больше двадцати лет. Теперь ей придется забыть о новых книгах, выход которых они уже спланировали. Хотя я не сомневаюсь: она еще наживется на специальных изданиях, цветных обрезах, книжных боксах и всяком таком. В ближайшее время источник вряд ли иссякнет.

Мы кремировали маму несколько дней назад на частной церемонии, где было не больше дюжины человек. Но и там никто не плакал.

Эта служба – исключительно для рекламы. «Для друзей», как они говорят. Дань уважения. Уважение, конечно, всегда было у матери в списке приоритетов, но друзья? Не думаю, что они у нее имелись, хотя, если судить по медоточивым речам, которые я слушаю вот уже часа два, мы хороним чуть ли не Шекспира.

Улицы возле здания запружены народом, но в самом похоронном зале до странности тихо и перешептывания эхом отдаются от стен.

В одном конце стоит гигантский портрет мамы в кружевной блузке со стоячим воротником на фоне красных роз. Под ним написано «Е.В. Ранги». Шустрый фотограф, нанятый издательством, щелкает его под разными ракурсами, подзывая самого издателя, агентов и отца. Меня он тоже звал попозировать, но я отказалась.

К черту их.

В другом конце зала снимок мамы в ее кабинете. Она при макияже и с укладкой, но выглядит какой-то сонной на фоне книжного стеллажа. Под неформальным портретом ее настоящее имя – Элизабет Каспер. Эта версия ее – для других источников вроде местных газет, церкви, в которую ходит бабуля, и благотворительных фондов, куда мама делала взносы.

Я предпочитаю стоять в уголке, подальше от этого спектакля, рядом с дедом, которому плевать – и так было всегда – на мою мать и на мой внешний вид.

А вот бабуле не плевать. Дома она попросила меня не красить губы моей обычной черной помадой и не рисовать толстые стрелки.

– И надень что-то уместное.

Я всегда ношу черное. Что может быть более уместным для похоронной службы? Как и стрелки, и черная помада, которой я все равно накрасилась.

Бабуля, конечно же, с ног до головы в «Диоре» и дорогущих украшениях. Она следит за тем, чтобы переброситься парой слов с каждым из присутствующих.

Отец в элегантном черном костюме. Выглядит сногсшибательно. Лицо, правда, мрачное, но причина, думается мне, в воздержании. Его родители живут в четырех часах езды, но по случаю похорон они остановились у нас дома. Бабуля караулит отца, чтобы он с самого утра не налегал на спиртное. Теперь, когда мамы не стало, в семье заправляет она.

Что касается меня, мне и хотелось бы заплакать, но я как будто еще не осознала случившееся до конца. Вроде как я грущу, но мне всегда казалось, что маме нет до меня особого дела. А в последние годы мы вообще стали почти чужими.

Мой лучший друг, ЭйДжей, говорит, что это отложенное горевание. А может, я просто бессердечная. Я попросила ЭйДжея не приходить, потому что не хочу, чтобы он видел, какой нелепой была моя жизнь практически столько, сколько я себя помню.

Мы увидимся с ним дома – там будут поминки для «узкого круга». Кейтеринг и прочее. Наверняка закончится вечеринкой, тем более что все называют это «прославлением жизни».

Я обвожу зал глазами и морщусь, видя, как знакомая фигура подходит к отцу и пожимает ему руку. Это декан университета, где я учусь. Закатываю глаза чуть ли не до затылка. Мама специально завела с ним знакомство. «Ради твоего будущего», – так она однажды сказала. Она даже прочитала лекцию в моем университете и пожертвовала приличную сумму. Не удивлюсь, если там поставят ее бюст.

Мамин психоаналитик тоже здесь. Двое ее редакторов. Три ассистентки. Наш семейный адвокат. Большинство ее «друзей» – просто люди, с которыми она работала.

Мне хочется заплакать, честное слово, хочется, но я не могу. Целую неделю после несчастного случая, пока я жила дома, а не в своей квартире-студии в городе, постоянно думала о ней, о нас, о нашей маленькой нелепой семейке. Мне грустно, но я не убита горем, как, наверное, должно быть.

Отец проверяет свой телефон и быстро направляется к двери. Я замечаю какого-то парня в бейсболке – он тоже разворачивается и выходит.

Похоже, сейчас подходящий момент сказать папе, что у меня болит голова и вообще, вот-вот случится нервный срыв – естественно, это ложь, – и сбежать домой. Эмоции и правда закипают у меня внутри, только непонятно, какие именно. Больше всего мне хочется оказаться подальше от этих людей.

Я выхожу в пустой коридорчик, ведущий к другому залу, и вижу, что в самом конце отец разговаривает с тем парнем. Делаю шаг в их сторону и вдруг улавливаю громкий шепот:

– Ты, мешок дерьма!

Чего?!

Отступаю в сторонку, прячусь за дверью; отсюда их не видно, зато слышно каждое слово.

– Не здесь, – шипит отец. – Как ты смеешь?

– Как я смею? Да у меня полное право тут быть.

– Убирайся. Сейчас же.

Мужчина в бейсболке цокает языком.

– Она ничего не заподозрила?

– Кто?

– Маккензи.

Сердце тяжело переваливается у меня в груди при звуке моего имени.

– Не смей упоминать мою дочь!

– О, так значит, нет? Отлично справляешься, малыш Бенни…

Малыш Бенни? Мой папа? Кто может так его называть?

– Я сказал, убирайся, – жарко шепчет отец. – Просто… уйди. Поговорим позже.

Мне хочется выглянуть в дверной проем, и я делаю шаг, но паркетный пол под ковром вдруг предательски скрипит. Скрипит!

Вот черт!

Я замираю на месте, как олень в свете фар. Слышу приглушенные шаги. Тут же в дверях появляется отец. Он видит меня и явно паникует.

– Что это было? – спрашиваю я его и выглядываю в коридорчик. Загадочного парня в бейсболке уже нет.

Отец трет лицо руками.

– Ничего.

– Ты с кем-то ругался?

– Нет, милая, мы просто болтали. – Из внутреннего кармана пиджака он вытаскивает заветную фляжку.

– Ты знаешь этого человека?

Отец нервно отхлебывает и медленно выдыхает.

– Никогда его раньше не видел.

Наглая ложь.

Он прячет фляжку обратно и подмигивает мне.

– Ты в порядке?

– Я тут больше не могу. Эти люди… – Не договорив, я закатываю глаза и киваю головой в сторону большого зала.

– Я знаю. Знаю. – Отец жмурится и щиплет себя за переносицу.

– А ты в порядке?

Отец с мамой не были идеальной парой. Особенно в последнее время. Ссорились чаще, чем обычно, и только их ссоры я и наблюдала, когда проводила с ними выходные, потому что последние два года снимала небольшую студию в городе, поближе к университету.

Отец делает громкий вдох, потом медленно выдыхает сквозь надутые губы. Изображает улыбку.

– Да, милая. – Он мягко похлопывает меня по плечу. – Все будет хорошо. Можешь уйти, если хочешь.

– Увидимся дома, – говорю я и направляюсь к заднему выходу.

Главное представление начнется позже, на улице, когда гости станут выходить. Фанаты со всех уголков страны – единственные, кто и правда скорбит. Издательский дом предусмотрительно привлек свою пиар-команду к «управлению мероприятием». Да, именно так они это называют. Группа наемных актеров должна устроить беспорядки; они будут выкрикивать разные оскорбления и рвать мамины портреты – мол, Е.В. Ранш была настоящим демоном. Потому что, видите ли, плохого пиара не бывает. Я это знаю, ведь меня заранее предупредили. Сразу после того, как я подписала договор о неразглашении. Выходка, спланированная пиарщиками издательства, должна повысить продажи до небес.

Мне совершенно точно не хочется выходить через главные двери – прямиком в лапы папарацци и безумных фанатов. Выдыхаю с облегчением, когда вижу, что у заднего входа и на парковке никого нет. По дороге к машине у меня звонит телефон.

– Слава богу, – восклицаю в трубку, – я на свободе!

– Держись, Снарки, все почти закончилось. – Голос Эй-Джея бальзамом льется в уши.

– Ты же придешь, да?

– Уже в пути. Может, доберусь раньше тебя.

– Наверняка у ворот торчат папарацци. Будь осторожен. – Я отпираю водительскую дверцу, собираясь сесть за руль. – Там будет настоящее… погоди-ка.

На сиденье лежит конверт. Я, недоуменно нахмурившись, поднимаю его.

– ЭйДжей, не вешай трубку. – Переключаю телефон на громкую связь, сажусь за руль и разглядываю конверт. – Какого черта…

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

– Не уверена, – отвечаю я, и мое сердце едва не выскакивает из груди, когда я читаю на конверте:

От фаната № 1. ХОХО

2

Слава, даже в мире литературы, достается дорогой ценой. Письма от фанатов, сталкеры, а то и банка с мочой или окровавленное белье: сумасшедших вокруг хватает. О вещах пострашней я и говорить не буду, их хватает тоже.

Я нервно выглядываю в окно машины. Парковка заставлена, но людей поблизости нет.

– Кенз, что происходит? – раздается из телефона встревоженный голос Эй Джея.

– Письмо от поклонницы, – отвечаю я, переключая внимание обратно на письмо.

– Безумное?

– Самое безумное – это то, что оно было у меня в машине.

– Ты ее не заперла?

– Ну нет, я все-таки не настолько тупая! Надеюсь, там не рицин[1] или что-то такое…Лучше его сразу выбросить.

– Да ладно! Открой. Вдруг оно забавное…

ЭйДжея всегда смешили истории о маминых фанатах.

– Ладно-ладно…

Я вскрываю клапан. Осторожно заглядываю внутрь, раздвигая края ногтями с черным лаком. С фанатами надо быть осторожной. Чего только они не придумают! Люди посылали моей матери любовные письма, собственные рукописи, мягкие игрушки, печенье, пряди волос. Бутылку с мочой – это было отвратительно. Какой-то парень прислал отфотошопленную фотографию его с ней, покрытой его спермой.

– Ну же, не молчи. Что там? – нетерпеливо спрашивает Эй Джей.

– Какие-то бумаги. Скорее всего, очередные слезные излияния.

– Прочти.

ЭйДжей обожает разные страшилки. Он окончил мой университет год назад и сейчас зарабатывает программированием на фрилансе. Может, теперь он и блестящий программист и в свои двадцать три получает больше, чем средний взрослый, но, когда мы познакомились, ЭйДжей был обычным лузером. Сам признался, что застрял на второй год в старшей школе, потому что прогуливал уроки и все время сидел дома за компом. Он таким и остался, просто нашел себе компанию единомышленников. Иногда в жизни это все решает.

Я достаю бумаги из конверта и разворачиваю. Письмо написано от руки, на трех страницах, и один край у них неровный, потому что их вырвали из блокнота.

– Давай! – торопит меня ЭйДжей.

– Погоди, ради бога! Терпение – добродетель, если ты не знал.

На первой странице всего несколько строк, и я медленно читаю их вслух:

Хочешь узнать секрет?

Люблю,

мама.

3

– Какого… – восклицаю я, потом быстро заглядываю на вторую страницу, и волосы у меня встают дыбом. Я вижу там знакомые имена и дату, двадцать два года назад, в верхнем левом углу. И город: Олд-Боу, Небраска.

Если это и шутка, то неслучайная, потому что название мне знакомо. Мои родители учились там в колледже больше двадцати лет назад.

– Снарки, ты тут? – спрашивает ЭйДжей.

– Слушай, я тебе перезвоню.

– Все хорошо?

– Угу. Перезвоню.

– Уж постарайся.

Следующие пять минут я сижу не шевелясь. Читаю три страницы из конверта, и мои внутренности завязываются в узел. Я перечитываю их и переворачиваю другой стороной вверх, дабы убедиться, что ничего не пропустила.

Я мало что знаю о прошлом моих родителей, но мне известно, откуда они родом. История на этих страницах кажется очень личной. Мама никогда не говорила со мной откровенно об их знакомстве. С какой стати ей делать это сейчас?

«Все было сложно», – такой фразой отделывалась она.

Зная ее романы, я бы сказала, что все было невероятно сложно. Критики называли мамино воображение «искрометным». Я лично полагаю, что оно безумное, а причина – в ее прошлом. Какой родитель станет посвящать ребенка в свое безумное прошлое?

Сперва мне захотелось сунуть письмо в громадный ящик, полный схожих посланий, накопившихся у матери за двадцать лет писательской карьеры. Она держит его у себя в кабинете, дома. Он антикварный, готический, размером с гроб – специально для фанатской почты.

Но мне любопытно. Вдруг эти письма действительно от мамы?

Я знаю, как можно проверить их подлинность.

Завожу двигатель и еду домой к родителям.

От города дотуда час езды. Я настояла, что не буду жить дома, пока учусь в университете, понимая, что в колледж где-нибудь за пределами штата меня все равно не отпустят. Но, по крайней мере, я получила некоторую свободу, перебравшись в город.

Я навещаю родителей часто – каждые две недели приезжаю на выходные. После маминой смерти я ночевала у них. Конечно, это была бабушкина идея: «сплотиться в скорби», так она выразилась. Правда, я не уверена, что хоть кто-то из нас скорбит.

Час спустя я сворачиваю на частную дорогу, ведущую к родительскому поместью. Дом площадью 650 квадратных метров стоит на участке в два гектара. На участке также располагаются гостевой домик, бассейн и естественный пруд; к нему примыкают лес и озера.

Охранник, нанятый пиарщиками, приветствует меня кивком. Но я правильно считала, что одного будет недостаточно, потому что за поворотом дороги теснятся они – целая толпа репортеров с камерами. Вспышки сопровождают меня до самых ворот.

– Маккензи, вы согласны, что это был несчастный случай?

– Маккензи, вы будете дописывать ее следующий роман?

– Мисс Каспер!

– Это частная собственность! – кричу через стекло. Они и сами это знают. Но им плевать. Спасибо еще, что, когда металлическая створка медленно отъезжает в сторону и я заруливаю на территорию, они не бросаются за мной.

Минуту спустя я вхожу в дом. В ноздри ударяет волна сладких ароматов от сотен цветов, которые шлют ее друзья, коллеги и поклонники. По дому расхаживают сотрудники кейтеринга, готовя вечерний прием.

Я направляюсь в мамин кабинет, не выпуская письмо из рук. Он заперт. Ключ имелся только у мамы – или, может, она так думала. Войти можно было лишь в ее присутствии. Но я в курсе, где папа хранит запасной ключ. Поймала его на шпионаже пару месяцев назад. Мама об этом не знала, и сам факт слежки указывает, насколько испортились отношения между моими родителями.

Сейчас мне просто необходимо попасть в кабинет.

Я подхожу к небольшой маске островного божка, украшающей гостевую ванную, и сую руку в густую гриву искусственных волос. В основании черепа из мягкой резины нащупываю ключ.

– Бинго! – шепчу себе под нос. Отец по-прежнему хранит его здесь, какое облегчение…

Спешу в другой конец коридора, открываю мамин кабинет и запираю дверь за собой.

Я никогда не бывала здесь одна – только с ней. Мне было любопытно заглянуть внутрь лишь по той причине, что она всегда держала кабинет на замке. Говорила, что это ее писательский рай. Но теперь это не так.

Я ожидаю, что на меня навалится тоска, раз уж я здесь, однако ничего не происходит. Ни единой слезинки. Никакой тоски – только горечь.

Мы с мамой никогда не были близки. Мне сразу сказали, что у меня будет небольшой трастовый фонд, который покроет стоимость образования, но ничего сверху. Никакого наследства. Все пойдет моему отцу. Лицемерка на моем месте твердила бы, что мы любим своих родителей не за их деньги, но мама зарабатывала миллионы, а мне не оставила и пенни, если не считать оплаты образования. Я солгу, если скажу, что это меня не разозлило или, по крайней мере, не задело. Так что да, я не мамина фанатка. Видимо, она хотела преподать мне урок, но пофиг, справлюсь и сама.

Сейчас же мне только хочется разобраться, в чем цель анонимного письма. Возможно, урок все-таки состоится. Если этот маленький пранк окажется не пранком, а прощальным письмом от мамы, поздней я изучу его подробнее.

Единственное, что мне нужно, чтобы проверить подлинность письма, – листок в рамке на ее гигантском письменном столе из красного дерева. Этот листок – барабанная дробь – напоминание маме о том, с чего она начинала и чего добилась. Похвала себе – как типично для нее! В рамке первая страница рукописи «Ложь, снова ложь и возмездие», маминого первого романа и международного бестселлера, который разошелся миллионными тиражами и сделал Е.В. Ранш мировой знаменитостью. Наверное, эту страницу можно было бы прямо сейчас продать за тысячи долларов. Беглый почерк, листок из дневника, который мама вела подростком. Странице в рамке почти тридцать лет. Мама начала писать свой бестселлер в шестнадцать. Гении – они такие.

Но мне ее маленький сувенир нужен для того, чтобы сравнить почерк с письмом от анонимного фаната.

Сажусь прямо на стол – мама убила бы за такое, – кладу рядом с рамкой бумаги из конверта и разглаживаю их, чтобы сравнить.

Естественно, я не графолог и не криминалист, но я склоняюсь ниже и изучаю оба образца буква за буквой. Как i изгибается кверху. Как b закручивается книзу. Запятые, кавычки, то, как одно слово в письме подчеркнуто двумя чертами – в точности как на маминой странице, где подчеркнут Пролог

Пять минут спустя у меня начинает ломить шею. Глаза покалывает от пристального всматривания, а в душе зарождается неприятное предчувствие. Письмо и страница в рамке написаны одним почерком.

Вздыхаю.

Все равно это не доказывает, что письмо от мамы.

Причем самое любопытное не в его содержании, а в последней фразе:

Теперь этот секрет будет твоим.

1[2]

4

– Считаешь, оно настоящее? – спрашивает ЭйДжей, возвращая мне письмо. Он вытаскивает из кармана самокрутку и закуривает.

Мы сидим в беседке возле пруда, прячущегося в лесу на расстоянии короткой прогулки от дома моих родителей. На вечеринке в доме мы провели ровно час. Это на час дольше, чем мне хотелось бы; никто и внимания не обратил, когда мы сбежали.

– Почерк совпадает, я же тебе сказала.

ЭйДжей делает затяжку и передает самокрутку мне.

– И звучит очень похоже на них, – добавляю я. – Моих родителей.

Уже ночь. В тусклом свете фонариков на солнечных батарейках, развешенных по углам беседки, мне видны лишь выступающие скулы ЭйДжея и его выпяченные губы, когда он выпускает облачко дыма и откидывается на спинку скамейки, забрасывая руки за голову. У него красивый профиль. Каким-то образом он перестал быть неуклюжим ботаном, с которым я познакомилась несколько лет назад. На нем кеды «Конверс», джинсы и черное худи – из тех, что когда-то смотрелись на нем как мусорный мешок, а теперь кажутся сексуальными. Хотя мне, наверное, не стоит использовать это слово в отношении лучшего друга.

– Странная у тебя почта, ничего не скажешь, – задумчиво произносит он. – Ну да ладно. Может, оно ничего и не значит.

– А вдруг это намек?

ЭйДжей поворачивается ко мне:

– На что намек-то? История любви твоих родителей началась с одноразового перепихона, Снарки. Не сказать, чтобы это было открытие тысячелетия.

– Да господи боже! – фыркаю я. – Это все, что ты там увидел? Я говорю про эту женщину.

– Какую женщину? – ЭйДжей пожимает плечами. – Имени в письме нет. Какой вывод ты должна сделать? Можешь спросить отца.

И правда, я могла бы попытаться вытянуть из него кое-какую информацию – теперь, когда мамы нет. Мне всегда казалось, что она караулит его как ястреб, следит за каждым его словом, особенно когда он пьян.

– Спросить у него что? – интересуюсь я.

– Вот именно. Письмо слишком туманное. Похоже на вступление к…

– К чему?

– Сам не знаю.

У меня столько вопросов. Когда она написала мне? Месяцы назад? Незадолго до смерти?

– Почему я получила только это? Это! – Трясу страницами в воздухе. – Где остальное?

– Может, нет никакого остального.

– Она упоминает парней, которые что-то с ней сделали.

– Наверное, начала писать историю и тут. ну… сама понимаешь.

Он не говорит этого вслух, но я понимаю, что речь о несчастном случае. Люди так тщательно выбирают слова. Она умерла – все очень просто.

Тем не менее у меня сжимается сердце, и я пытаюсь сосредоточиться на подозрительном письме, чтобы отогнать мрачные мысли.

Я чувствую, что ЭйДжей на меня смотрит. Поворачиваю голову и встречаюсь с его задумчивым взглядом.

– Чего?

Его взгляд смягчается.

– Кенз, по-моему, ты замещаешь горевание какими-то загадками, которые пытаешься высосать из обычного письма от фаната. Может, кто-то просто шутит над тобой.

Обескураженная, я молчу. Набрасываю на голову капюшон, откидываюсь на спинку скамейки и затягиваюсь.

Мне нравятся такие моменты с ЭйДжеем. Нравится, когда он зовет меня Кензи или Кенз. Так я понимаю, что он говорит серьезно или беспокоится. Прозвище Снарки он придумал, когда мы только подружились. Оно приклеилось, и я его не виню. Со мной и правда нелегко[3]. Отец говорит, это у меня от мамы.