Государыня
- -
- 100%
- +
Той порой серые в яблоках кони вынесли тапкану на луговой простор и вновь полетели, как птицы. Любила Орлика и Сокола Елена, знала их силу. Куда-то теперь уносят они свою добрую хозяйку, которая без ломтя хлеба к ним не приходила! Как выехали из леса на луга, княжна увидела, что наступил рассвет. Но небо было еще в низких тучах, и грозовой дождь сменился на обложной. Елене стало досадно, что она и по солнцу не узнает, в какую сторону от Москвы ее везут.
«Монахи» по-прежнему сидели со спрятанными лицами. Казалось, что они спят. Да так, пожалуй, и было, потому как один из них сопел. Он был рослый, широкоплечий, под черной мантией угадывалась его богатырская стать. Он вытянул ноги до ног Палаши и словно стерег их. Певун дышал ровно, может, и не спал, затаился. И Елена тронула его за плечо, спросила:
– Эй, Певун, ты бы поведал, куда нас везете? Да знаешь ли, ордынский тать, кого ты умыкнул?
«Монах» пошевелился, на миг откинул капюшон, глянул на Елену голубыми глазами и вновь спрятался.
– Ведомо мне, голубушка, кто ты, – ответил он. – А куда везем, сама скоро узнаешь. Потому успокойся, молитву сотвори во спасение от напастей – на душе посветлеет.
– Нет, тебе неведомо, кто я, – упорствовала Елена.
– Так скажи. Тебе же во благо. Мы люди милосердные, боль ближнего понимаем, ежели о ком-то страдает, – пропел Певун.
– Вот как повернешь коней вспять да прикатишь на подворье близ Параскевы Пятницы, так и награду получишь. Мой батюшка богатый торговый человек и не пожалеет на выкуп ни серебра, ни золота, ни мехов ценных.
Певун оказался откровенным:
– Не морочь мне голову, государыня. О тебе я ведаю больше, чем ты сама знаешь. Ты дочь государя всея Руси Ивана Васильевича, и ежели хочешь знать больше, то знай: тебя прочат замуж за князя литовского Александра. А ты другому полюбилась. Вот и смекай.
Сказано это было спокойно, ровно, без страха в певучем голосе, без лестных отзвуков.
И тут княжна доподлинно поняла, что она чья-то полонянка, и ледяной страх снова сковал ее сердце. «Нет, не обманывает. Прослышал кто-то, что сватается ко мне князь литовский, вот и задумал опередить. Да кому и опередить дано, ежели не людям ханской Орды! Они, тати, и Москву подожгли, дабы выкрасть меня. Ах, матушка, как ты опростоволосилась!» – горевала Елена. Отчаяние придало ей сил и мужества, она бросилась на Певуна и стащила с него капюшон. Тут же Палаша помогла ей, схватила татя за волосы, с силой дернула голову и стукнула голову о колено. Певун и рук не успел освободить из-под мантии, как Палаша еще раз, крепче прежнего, ударила его о колено, раскровенила лицо, быстро распахнула дверцу тапканы и попыталась вытолкнуть «монаха» прочь.
– Чтоб и духу твоего не было здесь! – крикнула она.
Елена помогала ей. Но Певун успел ухватиться за Молчуна и разбудил его. На том попытка княжны и сенной девицы добыть волю и завершилась. Молчун заревел, будто зверь, сгреб Палашу и сжал ее, словно железным обручем. Глянув на его лицо, Елена обмерла: у заросшего дикой бородой детины не было языка, а оранжевые глаза излучали волчий блеск. Да она только и видела его. Певун пришел в себя, достал из кафтана под мантией плоскую глиняную махотку, потом льняную тряпицу, смочил ее в зелье сон-травы и, ловко повернувшись к Елене, схватил ее за шею, сильно сжал и приложил тряпицу к лицу. Она пыталась вырваться, но Певуну помог Молчун: он вцепился второй рукой в ее волосы, и через мгновение Елена сникла. Тут же Певун приложил зелье к лицу Палаши, и она впала в беспамятство. Все это случилось в несколько мгновений. В тапкане стало тихо. Певун пытался унять кровь, текущую из носа, вытирал подолом мантии лицо.
– Спасибо, Онисим. Ишь как раскровенила лик молодая ведьма. – Он злобно крикнул: – Порешить ее, что ли? И препоны чинить не будет. – Чуть успокоившись, добавил: – Ничего, я еще над тобой, ведьма, потешусь. Да и Онисима позову.
Спустя немного времени, когда Елена и Палаша еще не очнулись, кони вновь домчали до леса и версты через две остановились перед воротами из дубового остроколья. Возница, укрытый дерюжкой от дождя, остался сидеть на передке тапканы, а Певун выбрался из нее, поспешил к воротам и подергал у калитки за веревку. Там, за воротами, прозвенел колоколец. В оконце появилось лицо молодого служки Ипатия. В руках он держал бердыш.
– С нами крестная сила! Кого Бог принес? – спросил он и выставил острие бердыша в оконце.
– Аль Дмитрия не признал? Отворяй не мешкая. Сухой нитки нет от ливня. Эвон, стеной льет.
Ипатий исполнил волю Дмитрия быстро.
– Милости просим, господин ласковый, – распахнув ворота, сказал он.
Простодушный и здоровый, как бык, Ипатий давно попал в зависимость к Певуну. Еще года два назад приласкал он богатыря, заручился его дружбой. Тогда он говорил служке:
– Ты, Ипатушка, полюбился мне. Душу за тебя отдам, ежели что. И вот тебе подарок от меня – киса, полная серебра. А дарю с корыстью, чтобы и ты полюбил меня.
– В долгу не останусь, благодетель, – польстил в тот далекий вечер Ипатий щедрому «ловцу».
– И правильно говоришь. Да служба мне никогда не будет тебе в тягость.
Ипатий согласился «служить» и крест поцеловал. Да все потому, что тяготился монастырским житьем близ суровых новгородцев. Не раз мыслил сбежать из обители, да некуда было. Звали гулящие люди на разбой по дорогам, но устоял от соблазна. Дар Дмитрия перевернул его душу. Подумал он тогда, что как исполнит благодетелю службу, так и покинет обитель, избой и землицей обзаведется, лебедушку себе найдет. Однако, будучи неглупым, задумывался порой, гадал, какой службы потребует от него добродей, и потому денег не тратил, хранил их в тайнике.
Вскоре тапкана скрылась за монастырской стеной, ворота захлопнулись. Кони миновали двор и втянули повозку в открытые ворота конюшни. Спустя немного времени из нее появился Молчун. Был он укрыт плащом, в руках держал метлу. Выйдя из ворот монастыря, он старательно принялся заметать следы от конских копыт и колес. Делал это не спеша, но споро, шел спиной, дабы и свои следы замести. Дождь помогал ему, сглаживал отметины от метлы. Похоже, от работы Молчун испытывал утеху, на его безобразном лице с оранжевыми глазами светилось некое подобие улыбки. Он что-то мычал, словно напевал песню, и когда открывал рот, то виднелся провал между крепкими белыми зубами. Весь он был тайной, и лишь Певун мог поведать про Молчуна нечто такое, отчего бы и у храброго человека побежали по спине мурашки. На жизненном пути у этого соловья-разбойника в туманной дымке просвечивался батюшка Великий Новгород. А в нем случилось то, что заставило новгородца из именитого рода посадников потерять дар речи. В 1480 году великий князь Иван Васильевич вел расправу над мятежным Новгородом. Три месяца длился грозный государев розыск, и он не пощадил заговорщиков. Больше сотни главных противников великого князя – все именитые новгородцы – были преданы смертной казни. А малому «змеенышу», который вкупе с другими, подобными себе, охотился на сторонников великого князя, было определено всю оставшуюся жизнь молчать и молиться Господу Богу за то, что государь не лишил его головы, а только вырвал язык. В те годы Молчун ударился из Новгорода в бега и однажды случайно встретился с Певуном. Тот пригрел его, и Молчун все годы служил ему верой и правдой. Теперь они оба исполняли самое важное свое дело, которое открывало им путь к Большой Орде, к свободной и безбедной жизни.
Спрятав свой «товар» в глухой рубленой каморе, Певун думал о том, как поступить дальше, чтобы княжна попала в руки наследника хана Ахмата, который несколько лет назад повелел ему похитить дочь государя российского. Певуну было около сорока лет. Родился он в Астрахани, был третьим ребенком в семье татарского мурзы от одной из жен, русской полонянки из Козельска. Две девочки Евдокии были похожи на отца: черные волосы, черные глаза, личики скуластые. А сын родился весь в матушку: волосы цвета спелой пшеницы, глаза – синие васильки, нос прямой, чуть вздернутый, губы полные, и ямочки на щеках появлялись, когда улыбался. И был он такой же певун, как и матушка, которая и выжила-то в неволе благодаря чудному голосу и умению петь былинные песни. Назвала Евдокия своего сынка Митяшей, да это было тайное имя, а мать лишь нашептывала его сынку. Повелением отца-мурзы он был наименован Асаном. Слух о голубоглазом сыне мурзы Давиняра дошел до хана Ахмата. Тот приказал принести полугодовалого малыша во дворец, а как увидел его, так и воспылал жаждой оставить мальца при себе. Ни Давиняр, ни Евдокия не могли воспротивиться хану. Асану нашли кормилицу-татарку, а когда подрос, к нему приставили учителей, и они воспитывали Асана для будущего исполнения тайных замыслов Ахмата. В двадцать лет Асан овладел всеми хитростями тайной дипломатии и многими видами оружия, воинского мастерства. Он изъяснялся по-русски так чисто, как если бы воспитывался в русской семье, знал немного латынь и хорошо говорил по-татарски. Еще он знал много русских молитв и псалмов, читал церковные книги.
Хан Ахмат той порой ждал своего часа, чтобы пустить «тайное оружие» мести в дело. Такой час настал, когда Асану исполнилось двадцать три года. Шел 1476 год. У хана Ахмата было в эту пору сильное, почти стотысячное войско. Он изгнал из Бахчисарая хана Менгли-Гирея, с которым у Ивана III был договор о мире, дружбе и взаимной помощи. Из Бахчисарая же в начале июля Ахмат отправил в Москву большое посольство. Везли послы государю Ивану III грозную грамоту, в которой хан требовал уплатить дань за многие «прошлые лета». С этим же посольством ушел в Москву и Асан-Дмитрий. Так начиналось задуманное ханом Ахматом мщение «улуснику Ивану» за непокорство, и связано оно было, как потом поймут многие, с рождением у Ивана Васильевича весной 1474 года дочери – княжны Елены. Замыслов хана Ахмата бывший «улусник», великий князь всея Руси, не знал. Да если бы и знал, все равно ответил бы так, как решил. Казанский летописец той поры свидетельствовал: «Великий же князь приим басму[8] его и плевав на ню, излома ее, и на землю поверне, и потопта ногама своима, и гордых послов всех изымати повеле, а одного отпусти живе». Тем оставшимся в живых посланником и был Асан-Дмитрий. Приглянулся великому князю его голубоглазый, русский лик, и он сказал митрополиту Геронтию добрые слова:
– Возьми-ка его, владыка Геронтий, в Чудов монастырь, сделай из него инока. Доложили мне, что он по-русски лепо бает и голос у него певуч. Авось на хорах встанет, певун…
И прошло семнадцать лет неусыпного бдения за Певуном. За эти годы Асан-Дмитрий был крещен в православие и после этого вольно ходил по Кремлю, по Москве. Однако все эти годы он ни на один день не забывал, кто он есть истинный, не забывал наказа хана Ахмата, ждал своего часа, чтобы выполнить его волю. Он знал, что хан Ахмат уже умер, что на троне его старший сын, но клятва, данная Ахмату семнадцать лет назад, довлела над ним, словно рок. И он считал, что должен исполнить все, что повелел хан. Среди гулящих людей Асан нашел себе верных друзей, и одним из самых преданных ему стал безъязыкий богатырь Молчун. Певун не был причастен к пожару в Москве, но знал, что город обречен и кто исполнит волю Большой Орды. Он даже знал день, вернее, ночь и час, в который Москва вспыхнет во многих местах, будто стога сена. И когда наступил дикий разгул огня, когда город охватила паника и началось бегство великой княгини с чадами и домочадцами, Певун воспользовался этим и похитил великую княжну. И вот она в его руках, и он думал, искал пути, какими мог бы без потери живота своего переправить ее в Астрахань.
Той порой Елена и Палаша пришли в себя. Маленькое оконце с железными прутьями пропускало из-под самого потолка дневной солнечный свет. Они осмотрелись и увидели, что лежат в каморе из толстых бревен, в которой были только охапка соломы да голые стены.
– Где мы? – спросила Елена.
Палаша поднялась с соломы, подошла к двери, толкнула ее, подергала, ударила плечом. Дверь не поддавалась.
– Ой, матушка-княжна, в заточении мы, – отозвалась Палаша.
– Выходит, мы еще на родной земле, – заметила Елена.
– Поди, не успели отвезти нас за рубеж державы.
– Ты права. Времени у татей не хватило ночного. Господи, помоги нам вырваться на волюшку! – вставая, произнесла Елена.
Она стряхнула с одежды золотистые остья соломы, приподнялась на цыпочки, попыталась посмотреть в оконце. Потолок в каморе был низкий, оконце находилось на уровне головы, и Елене удалось заглянуть в него. Она увидела за ним заросли бузины и лишь маленький кусочек голубого безоблачного неба. По разумению Елены, солнце поднялось еще невысоко и они в беспамятстве пробыли недолго. Она попробовала хотя бы приблизительно подсчитать, далеко ли увезли их от Москвы. Выходило, что в любом случае с полуночи и до восхода солнца кони могли промчать не более тридцати верст. Елена долго гадала, в какую сторону тати гнали коней, и остановилась на предположении, что все-таки везли их на полдень, хотя татям дорога была не закрыта и на заход солнца. Княжна немного воспрянула духом. Она верила, что отец не оставит ее в беде, и потому не потеряла надежды на скорое освобождение.
Глава четвертая
Поиски
Иван Васильевич и сам был готов отправиться на спасение дочери, но, помня о том, что ему важнее быть в стольном граде и поднять на ноги, послать на поиски тысячи людей во все стороны державы, он оставался в Кремле. Великий князь покинул опочивальню, в которой провел всего лишь час в полудреме и размышлениях, и отправился в тронную залу, откуда, как он считал, было сподручнее управлять поиском. Он знал, что воеводы, посланные им на южные и западные рубежи державы, перекроют пути-дороги в Орду и к Литве. Но похитители могли оказаться хитрее, прозорливее, чем предполагал государь в первый час. Они сочтут за лучшее затаиться где-либо, ибо догадаются, что на рубежах державы их перехватят. Что ж, им есть где укрыться летней порой. В нехоженых лесных дебрях много потаенных мест, где можно спрятаться, отсидеться до нужной поры и не быть найденными. По южным рубежам в лесах и по оврагам много захоронов, где в дни набегов ордынцев россияне прячутся целыми деревнями. Теперь, когда уже третий год ордынцы не делают набегов на Русь, в тех захоронах могут свиться осиные гнезда, и потому надо было думать, где отыскать те осиные гнезда. Однако их может быть тысячи, и тут оставалось одно средство: поднять на ноги всех подданных державы в южных и западных землях. А для этого нужно немедля послать по всем большим и малым городам, по селениям гонцов с повелением наместникам и старостам делать облавы и ловить по чащобам татей.
В тронной зале государь увидел многих служилых людей, вернувшихся с пожара. Они уже знали об исчезновении княжны Елены и ждали призыва государя к действию. Иван Васильевич не заставил их долго томиться:
– Верные люди, вы уже слышали, что ночью на переправе исчезла тапкана княжны Елены, потому говорю: послужите государю и державе, не щадя сил. Наказ один: шлите на полдень и на заход во все города гонцов с повелением поднять на поиски Елены всех моих подданных. Сами с дворней отправляйтесь искать ее по волчьим логовам и в иных глухих местах.
Служилые люди прогудели в ответ согласие и не мешкая покинули тронную залу. Лишь князь Семен Ряполовский да неизменный его спутник боярский сын Владимир Гусев приблизились к Ивану Васильевичу.
– Говори, как мыслишь, – побудил Ряполовский Гусева.
Владимир без робости шагнул к великому князю.
– Государь-батюшка, дай мне волю с холопами князя Семена досмотр произвести по всем монастырям, что близ Москвы-реки стоят ниже стольного града, – сказал он.
Выше среднего роста, статный, с молодой русой бородкой, он смотрел на Ивана Васильевича любящими глазами. Государь ценил этого умного и преданного человека, знал, что сказанное им не напраслина, однако строго спросил:
– Почему думаешь, что монастыри укроют татей? Какой им резон лезть на рожон?
– Нам, государь-батюшка, неведомо, кто похитил княжну. Но всем известно, что монастыри всегда дают приют путникам. А путники бывают разные. И тати могут в святых овечек обернуться. Вот нам и резон.
– Разумно мыслишь, и я даю тебе свою волю. Князь Семен, отправь с ним сколько нужно ратников, и с богом в путь. А вернешься с Еленой, быть тебе окольничим[9]. И вотчину получишь. Да поспешай: каждый час дорог.
– Все разумею, государь-батюшка. Спасибо.
Гусев поклонился и покинул палату.
Владимир Гусев, сын бедных родителей, находился в чести у двора потому, что был близок к княжескому роду Ряполовских, самых верных вельмож великого князя. Когда наконец княжну Елену засватал государь литовский Александр, Владимир Гусев вместе с братом Семена Ряполовского князем Василием по воле государя сопровождал Елену в Литву и там стал свидетелем при бракосочетании Елены и Александра, блюл при этом уставы греческого закона. Вернувшись из Литвы, Гусев получил от великого князя еще одно важное поручение.
– Умом тебя Господь наградил сверх меры, – сказал ему в тот час государь, – ведомы тебе греческие письмена, уставы великой Ольги, Русская Правда Ярослава Мудрого. Потому велю тебе в угоду Руси и великому князю написать свод русских законов моей поры.
– В меру своих сил, государь-батюшка, исполню твою волю, – ответил без сомнения Гусев. – Токмо дело это не одного дня и месяца. И без писцов не обойдусь.
– Все тебе будет моею волей, – твердо произнес Иван Васильевич.
Спустя три года окольничий Владимир Гусев положил на стол перед государем Судебник. В летописях его называют Судебник Володимира Г. В том же 1497 году волей великого князя этот сорокалетний россиянин недюжинного ума нашел смерть на плахе от рук палача. Его казнили за участие в заговоре против Ивана Васильевича, в который, как было сказано на допросе, вовлекла Гусева великая княгиня Софья Фоминишна. Он же не был участником заговора, а лишь часто общался с Софьей Фоминишной, которая помогала ему писать Судебник.
Все это для Владимира было пока за пеленой времени. А теперь он с большим рвением взялся за выполнение воли великого князя.
Гусев почему-то был уверен, что исчезновение княжны Елены всего лишь игра случая. В многолюдном паническом бегстве горожан из Москвы мог произойти самый неожиданный казус. Однако Владимир допускал и чью-то чужую и злую волю, потому и намеревался взять у князя Ряполовского вооруженных ратников. Получив на подворье князя Семена десять воинов, он повел их левым берегом Москвы-реки на Крутицы. Но в этом селении он не остановился, а поспешил к Николо-Перервинскому монастырю. Ворота обители были распахнуты, и на дворе оказалось полным-полно московских погорельцев. Гусев немедля разослал воинов опрашивать горожан, не видел ли кто княжну Елену или ее тапкану, запряженную парой серых в яблоках коней. Сам он отправился на поиски настоятеля монастыря. Игумен Филимон ничем не порадовал Гусева.
– Нет, сын мой, с утра мои иноки блюли ворота обители. Не было среди страждущих княжны Елены Ивановны.
– Смотри, святой отец, не бери грех на душу, – на всякий случай предупредил Владимир.
– Чист я перед государем, как перед Господом Богом. И на том целую крест, – строго ответил игумен.
Спустя какой-то час Гусев привел свой отряд к Николо-Угрешскому монастырю, но и тут его ждала неудача. Здесь не было ни погорельцев, ни каких-либо беглецов, ни приезжих. И ворота за минувшее с начала пожара время никому не открывались. Однако привратник сказал Гусеву то, что его озадачило:
– Ноне на рассвете примчал к вратам всадник и тоже спрашивал о дщери Иоанновой.
– Кто он? Ты знаешь его?
– Да не, боярин, мы обитель не покидаем, и к нам мало кто наведывается, кроме богомольцев. Уж не взыщи.
– Как он выглядел?
– О боже! Как и ты, как все, кто на пожаре побывал: растерян, грязен. А так пригож и статен, телесами силен. Черняв и усы с бородкой молодые, – ответил привратник.
Владимир знал, что при княжне стоял князь Илья Ромодановский. «Черняв и усы с бородкой молодые. Да он же, он!» – обрадовался Гусев и торопливо спросил:
– Куда сей муж умчал?
– Поди, на Остров или на Арининское. – И привратник пояснил: – Там есть где укрыться княжне. Да, еще о броде спрашивал чернявый.
– А брод-то где?
– В полверсте, под сосновым бором.
Брод Владимир и воины не нашли. Однако у Гусева поднялось настроение. Знал он, что ежели догонит молодого князя, то вместе они наверняка найдут княжну, потому как, показалось боярскому сыну, князь «взял след». И Гусев погнал коня в реку да вплавь пошел.
Илья отправился на поиски один и сначала растерялся, не зная, куда ехать за Москвой-рекой: то ли на запад, то ли на юг. Но сразу же за мостом он заметил близ берега толпу горожан. Он пришпорил коня и вмиг очутился рядом. С криком «поберегись!» Илья подскакал к самой воде и увидел лежащую на земле женщину. Он соскочил с коня, растолкал баб и мужиков, пробился к ней, склонился. Узнал мгновенно. Да и как было не узнать мамку княжны, боярыню Анну Свиблову! Она лежала с закрытыми глазами, но была жива. Илья тронул ее за плечо, похлопал по щеке, и Анна открыла глаза. Вначале она смотрела на Илью отрешенно, потом узнала и взъярилась:
– Погибель нас ждет, окаянный, погибель! – Анна поднялась, нашла в себе силы оттолкнуть Илью и побежала к воде. – Смертушка, возьми меня! – крикнула она отчаянно.
Ромодановский успел удержать ее у самой кромки воды, притянул к себе, яростно сказал:
– Успеешь живота себя лишить! Говори, неразумная, что случилось на мосту? Куда княжна делась?
Бледная, с горящими, как у безумной, глазами, она закричала:
– Тебя спросить надо, тать смердящий! Тебе должно стеречь княжну! А ты бросил ее волкам на съедение!
– Ведомо мне, и к ответу готов! Да мы найдем ее, найдем! Говори же, что было на переправе?
– О Господи, помоги оклематься, – уже спокойнее ответила Анна. – Дух переведу и все расскажу.
И Анна холодно и четко поведала обо всем, что случилось на мосту. Илья выслушал ее внимательно, но не отпустил. Он позвал двух москвитян и повелел им:
– Слушайте, горожане! Именем великого князя отведите ее в Кремль к князю Семену Ряполовскому. Помните, с государевым делом идете! И по дороге упустить не смейте!
Горожане выслушали князя молча и, крепко взяв Анну под руки, повели ее на мост, где уже не было суматошной толкотни. Провожая их взглядом, Илья подумал о возничем Афанасии, но как-то мельком. Взяв коня под уздцы, он повел его по косогору вверх. Ливень продолжал хлестать Илью и коня, но это было неважно для князя. Важным стало то, что он услышал от Анны: по ее разумению, Елена попала в руки ордынцев, потому как с передка ее сбросили двое в монашеских одеждах, но один из них был татарин. Выбравшись с косогора, Илья какое-то время шел впереди коня и размышлял, куда вернее всего отправились похитители. Он поставил себя на их место. Вот он захватил добычу, вырвался с моста на простор, но, зная, что княжну скоро будут искать, что далеко с нею не умчишь, надо думать о ближнем и надежном убежище. Конечно же удобнее всего скрыться в лесу. Но надежно ли там? Нет. Егери с собаками ухватят след, в лесу быстро, как волков, обложат. Тогда – в деревню. Но там сотни зорких глаз. Княжна не иголка: в стоге сена не спрячешь. Что же делать, что? Пробираться лесными тропами к рубежам державы? Так уже сегодня к вечеру государь перехватит все дороги, поставит дозоры и капканы на всех тропах, коими в прежние времена приходили на Русь и уходили всякие зарубежные лазутчики. Велика держава, а след запутать негде. Куда деться? И пришло озарение. В годы частых набегов ордынских разбойников россияне умели прятаться в лесах так, что ни один тать, ни один пес не могли их найти. Те же арининские мужики и бабы с детишками, старухами и стариками пять лет назад два месяца отсиживались в лесу за Арининской обителью, и никто их духа не учуял. Но есть такие тайные убежища и близ Николо-Угрешского монастыря и под селением Остров. «Эх, спрятался бы я там с Аленушкой – ни один ловец бы нас не сыскал!» – воскликнул в душе Илья. И полегчало в груди. Вскинулся в седло, ударил Казначея по крупу и помчал судьбу свою оборонять. Знал же ведь, коль не найдет свет Еленушку, не сносить ему буйной головы. И жалеть себя не придется – заслужил.
В пути Илья миновал заречное Коломенское, где в добрую пору отдыхала великокняжеская семья. И сам он бывал в нем не раз. Илья счел, что там ему нечего делать, и к Николо-Перервинскому монастырю, который стоял на холмах за Москвой-рекой, не ринулся вплавь. Туда тати не могли сунуться, то была чтимая государем обитель. В село Беседы Илья тоже не захотел заглянуть: богатое село, там ревниво хранят государевы законы и не пустят на постой каких-либо татей.
А вот Николо-Угрешский монастырь Илья не позволил себе миновать. То был монастырь-затворник. В нем находились многие новгородские опальники, постриженные в монахи, и они питали к государю если не ненависть, то уж горячую обиду. Илья не стал искать брод или мост, а ринулся с Казначеем в воду и переплыл реку. Вымахнул на взгорье, полем промчался к дороге – поискать следы от повозки, от копыт Орлика и Сокола. Однако, хотя и порезвился на дороге ливень, следов и в помине не было. К затворникам в Угреши никто не приезжал, заключил Илья. Но он все-таки не миновал обитель, поскакал к воротам, поговорил с привратником. Его ответам внял и совет принял – побывать в скиту за селением Остров. Объехать его было грех.