Витим золотой

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С момента начала забастовки Теппан встречался с Александровым почти каждый день. Частые встречи вызывались сложившейся на приисках обстановкой. Все официальные переговоры с рабочими, с администрацией, а также и с полицией непосредственно вел окружной инженер. У главного управляющего стало зарождаться и постепенно расти уважение к его, казалось, неистощимой энергии, а самое важное, к той решительности, с какой он действовал последнее время по отношению к забастовщикам. Теппан быстро привык к неопрятной одежде статского советника, к его резким, несдержанным выкрикам, строптивости и начал вдруг понимать, каким редкостным даром сыщика и жандарма обладает этот человек.

После неудачного разговора с делегатами от рабочих снова собрались в кабинете Теппана.

– Что вы намерены, господин окружной инженер, предпринять дальше? – спросил горный исправник Галкин. Он настаивал перед администрацией на применении жестких мер, вплоть до вызова воинской команды. Его постоянно наводил на эту мысль ротмистр Трещенков. Оба они ненавидели рабочих и в то же время боялись их. Стачка с каждым днем принимала все более грозный размах. Появились десятки большевистских агитаторов. Они были смелы, дерзки, их влияние на рабочих усиливалось с каждым днем. Полиция скрывала от администрации и высшего начальства, что забастовщики останавливают поезда, делают осмотр в вагонах, ищут штрейкбрехеров и полицейских агентов.

– Надо что-то решать, господа! – поглядывая поочередно на всех, произнес Теппан. Он понимал, что сейчас его администраторский ореол изрядно поблек, и не знал, как и чем его подкрепить.

– С этими скотами ни о чем договориться невозможно! – злобно проговорил окружной инженер.

– И что же вы можете нам рекомендовать? – быстро спросил Теппан.

– Я рекомендую штыки, – не задумываясь, ответил Александров.

В кабинете наступила тишина. Даже слышно было, как дышит жандармский ротмистр Трещенков и как поскрипывает его белая портупея.

– Да-а-с! – Горный исправник развел руками. Дело медленно, но верно приближалось к кровавой развязке.

Меры, которые рекомендовал предпринять окружной инженер, как понимал Теппан, были чрезвычайно жестоки, но… У него внезапно возникло желание прослыть твердым в своих решениях, да и момент для подкрепления своего пошатнувшегося престижа был подходящим. Именно в эту напряженную минуту главный управляющий бросил свою самую чудовищную и позорную фразу:

– Для защиты интересов любезной империи и его величества, – проговорил он со швабской надменностью, – а также интересов моего уважаемого правления, мне кажется, можно убить полсотни этих свиней и даже больше! Мы сделаем это, а потом начнем рассчитывать всех смутьянов и выгонять вон из казарм!

Эту гнуснейшую мысль Трещенков и Галкин проглотили без всякого смущения. Только окружной инженер Александров был несколько удивлен проявлением со стороны Теппана верноподданнических чувств, высказанных в столь неожиданной форме. Эта фраза гвоздем засела у Петра Никифоровича в башке. Впоследствии не кто иной, как он, статский советник Александров, чтобы как-то выгородить себя, преподнесет следственной комиссии произнесенную Теппаном фразу на золотом блюде… Но это будет потом, когда лужи рабочей крови будут засыпаны опилками, а на кладбище вырастут кресты из могучего таежного пихтача. А теперь он, Петр Александров, окружной инженер, вместе с горным исправником призвали в кабинет Теппана испуганного необычным приглашением телеграфиста и продиктовали на имя иркутского губернатора Бантыша следующую телеграмму:

«Находим необходимым немедленную присылку Киренска роты, крайнем случае не менее ста солдат. Лензолото просит выдворить приисков отказавшихся работать, чего при наличных средствах, силах выполнить невозможно. Прошу указания, как поступить. Расходы по перевозке и содержанию солдат Лензолото принимает на себя. Александров. Галкин».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В центральном стачкоме никому в голову не приходило, что губернатору дана такая провокационная телеграмма. Рабочие, ни о чем не подозревая, ожидали более разумных со стороны администрации предложений и получать расчет, а тем более покидать жилье вовсе не собирались. Однако, как ни напуган был телеграфист горным исправником Галкиным – исправник дал понюхать телеграфисту свой огромный, волосатый кулак, – он все же поделился тайной с женой, а жена не удержалась перед подругой, а та под большим секретом шепнула своему мужу. Таким образом текст телеграммы стал быстро известен некоторым членам стачкома. После короткого совещания было решено поговорить с окружным инженером с глазу на глаз… В его объявлениях порой проскальзывали нотки здравого смысла. Исполнить поручение вызвались вернувшийся из Дальней Тайги Архип Буланов и член стачкома Ипполит Попов. Посоветовавшись с членами центрального стачкома, решили официально пригласить окружного инженера в народный дом для собеседования по очень важному, как было сказано в приглашении, вопросу. Александров на приглашение не ответил. Оставалось одно – пойти на уловку, то есть где-то подкараулить и заставить его выслушать.

Поздно засидевшийся у Теппана, изрядно подвыпивший Петр Никифорович был встречен и остановлен у ворот своего дома. К этому времени стоявшего напротив полицейского специально сманили и увели в тайный шинок погреться…

– Что вам от меня нужно? – когда перед окружным выросли две огромные, в мохнатых папахах фигуры, спросил он. Основательно перетрусив, Александров хотел было нырнуть в калитку, но Попов преградил ему дорогу.

– Не бойтесь, ваше благородие, ничего мы вам худого не сделаем, – негромко проговорил Архип.

– Это насилие!

– Ну зачем, однако, так уж шибко, – миролюбиво и спокойно сказал Попов. – Мы пригласили вас в нардом…

– Вы получили наше приглашение? – спросил Буланов.

– Я не хочу вас знать! Я стражников позову!

– Невежливо это для такого воспитанного человека, как вы, Петр Никифорович. Мы ведь вас давно знаем, – урезонивал инженера Попов.

– Оставьте! Не желаю с вами разговаривать. – Александров качнулся в направлении калитки.

Буланов придержал его за локоть, проговорил спокойно:

– А вы не разговаривайте, а только выслушайте нас.

– Не хочу иметь с бунтовщиками никакого дела, – куражился окружной.

– А вы все же, господин инженер, выслушайте. Это в ваших же интересах. Я только что вернулся из Дальней Тайги, – проговорил Буланов.

Как ни хмелен был Александров, сообщение угодило в цель. Он навострил уши и засопел.

– Там работа остановилась на всех приисках, – продолжал Буланов.

– Тем хуже для рабочих. Дальше что?

– Дальше нам стало известно, что лично вами и горным исправником вызвана из Киренска воинская часть, с помощью которой вы хотите выселять рабочих и намерены прекратить выдачу продовольствия. Так или нет? – спросил Буланов.

– Я не обязан отвечать.

– Именно вы, господин окружной инженер, будете отвечать за все последствия.

– Не смейте грозить!

– Это не угроза, а предупреждение. Если вы не примете меры, рабочие затопят шахты.

– Вы не имеете права!

Над поселком нависла темная, как и сама ночь, снежная туча. Мягко, с тихим шелестом падал мартовский снег. Быстро отрезвевший Александров высунул язык и поймал холодную снежинку.

– Кто прав, кто виноват, разберутся потом, – сказал Архип.

– Я вас арестую! – Ловя ртом снег, Александров бессильно и глухо рычал, отыскивая глазами изчезнувшего полицейского.

– Совсем это неблагородно с вашей стороны, Петр Никифорович, – насмешливо проговорил Попов. – Мы к вам с добром пришли.

– Грозите затопить шахты, разве это добро?

– А морить голодом людей и выбрасывать зимой на улицу – это что, по-вашему, благо? – спросил Буланов.

– Мы должны соблюдать интересы… – окружной инженер не договорил и умолк.

– Передайте начальству, что у рабочих свои интересы и что с ними шутки плохи. Честь имеем кланяться. Не вздумайте поднимать шум, бесполезно, господин окружной инженер, полиция все равно вас не услышит…

Оставив горного начальника глотать холодный снег, Буланов и Попов скрылись за углом. Потоптавшись около калитки, стараясь окончательно вытрясти хмель, Петр Никифорович поднял воротник подбитой мехом шинели, согнувшись, быстрыми шагами пошел обратно. Сообщение окружного инженера заставило Теппана забыть о мягкой сибирской перине. Судили, рядили и спорили почти до самого утра. Отрезвев, поняли, что угроза выселить рабочих и лишить их продовольствия была явно необдуманной. Это могло привести бог знает к каким последствиям. Исполняющий обязанности главного управляющего пошел на попятный. Выпроводив окружного инженера, Теппан телеграфировал в Петербург правлению «Ленского товарищества», что 11 марта рабочие на работу не вышли. За расчетом не идут. Администрация решилась было прекратить выдачу продовольствия, но воздержалась. Горный исправник не находит такую меру приемлемой, так как у него нет средств для охраны приисков, лавок, амбаров и магазинов…

Теппан знал, что все эти нескончаемые, бесплодные телеграммы и ответы из Петербурга ни к чему не приведут. Сейчас его роль была неясной, половинчатой. Дело встало полностью. К забастовщикам присоединилась вся Дальняя Тайга. В конечном счете убытки будут исчисляться астрономической цифрой. Он также знал, что если забастовка в ближайшие дни не будет прекращена, то администрация в Петербурге этого ему никогда не простит. В дела лезут все, кому не лень, а толку нет. Полиция провоцирует волнения и стычки, а между тем рабочие ведут себя организованно, накапливают силы, собирают средства, чтобы удлинить срок забастовки и заставить администрацию удовлетворить их требования.

Александров и Галкин 12 марта телеграфировали иркутскому губернатору Ф. А. Бантышу: «Забастовка продолжается, резкого проявления беспорядков нет. Меры убеждения не действуют, ибо стачка хорошо организована, дисциплина твердая. То же положение дел – выжидательное, рабочие строго наблюдают за собой, дабы не был нарушен порядок. Меры охраны принимаются, водка вывезена из Бодайбо, динамит свезен в одно место, охраняется кроме приискового караула стражниками. У магазинов и складов выставлены полицейские караулы. Причины забастовки – желание повысить рабочую плату, ослабить суровость режима, добиться более внимательного отношения управления к нуждам рабочих. Отпуск пищевых продуктов пока продолжается, но управление высказывает намерение прекратить таковой рабочим-должникам и остальным отпускать за наличные деньги. Рабочие имеют за управлением около 370000 рублей. Должников около 250. Имеющих за конторой не более 10 рублей – до 400. По заявлению управления, деньги для расчета рабочих имеются налицо. Прекращение отпуска продуктов рабочим находим пока рискованным.

Копию телеграммы просим передать Горное управление».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

После ночной встречи с представителями центрального стачкома в сознании окружного инженера Александрова началось некоторое просветление. Подействовала не угроза затопить шахты и вывести из строя машины, а грозная сила рабочей массы. Организованность, сплоченность, глубокая убежденность в своей правоте ужаснули статского советника. Как все это вдруг родилось в далекой, суровой, забытой богом тайге? Над этим стоило подумать. Да и не так уж был глуп окружной инженер, чтобы не понимать экономического положения рабочих. Произвол, который творился на приисках, был настолько очевиден, что даже у Петра Никифоровича началось пробуждение, похожее на совесть. В особенности это проявилось вчера, когда он сам напросился на тайную встречу с руководителями забастовки и явился в указанное Ипполитом Поповым место без охраны и полицейских шпиков. Встреча состоялась вечером в народном доме. Кроме Попова на встрече присутствовали еще двое неизвестных инженеру людей. Александров предложил, чтобы руководители забастовки уговорили бастующих приступить к работе и отложить разбор требований до приезда комиссии из Петербурга и возвращения главного управляющего Белозерова, которого ждали со дня на день.

– Я стараюсь изо всех сил, чтобы мои объявления были понятны всем и чтобы рабочие отнеслись к ним сочувственно. Забастовка вызывает острый финансовый кризис, а есть ведь горный устав, наконец, договор…

– Неужели вы, господин статский советник, можете серьезно говорить о таких вещах, как договор, устав? – спрашивал его высокий темнобородый мужчина.

– Отчего же не говорить?

Александров видел его впервые и сразу понял, что этот приезжий, конечно, один из главнейших тайных руководителей. Чувствовалось, что он точно обо всем информирован и назубок знает горный устав.

– Как будто вы и не знаете, что договор и горный устав администрация сотни раз уже нарушала, а ожидание комиссии… Извините меня, но за этим приходить вам не стоило.

Попов и Кондрашов засмеялись.

– Вы так думаете? – спросил Александров.

– И не только один я.

– Простите, господин… К сожалению, я не запомнил вашей фамилии, – проговорил Александров. – Вы произнесли ее так невнятно…

– Курочкин, – повторил Василий Михайлович. Он понял, что окружной инженер, справедливо сомневаясь в подлинности названной фамилии, интересуется его личностью, и, секунду подумав, едко добавил: – Если это для полиции, то у меня найдется другая…

Александров по достоинству оценил смелость собеседника и, чтобы больше не воздвигать стены недоверия, проговорил почти искренне:

– Вы видите, я пришел сюда без полиции.

– Разумно сделали, господин статский советник. Уважаю людей мужественных и честных! – Кондрашов снял очки и открыто посмотрел на смутившегося инженера. – Мне бы хотелось уведомить вас, господин окружной инженер, что рабочие ждут не вообще комиссию, а комиссию следственную, чтобы выявить злоупотребления правления «Ленского товарищества». Что вы на это скажете?

– Никакой комиссии не будет, – помедлив, заявил Александров. – Подобные дела решаются или соглашением с управлением, или же судом по отдельным искам каждого недовольного рабочего.

– Вы случайно не либерал? – вдруг спросил Кондрашов.

– Было увлечение в далекой юности. – Александров грустно усмехнулся. – Вы почему спросили?

– Все либералы, и молодые и старые, страдают плохой памятью… Вы тоже забыли, господин статский советник, что рабочие требуют полного расчета по день найма и бесплатного проезда до жилого места. Договор нарушен со стороны администрации. А насчет отдельных исков, положа руку на сердце, вы ведь и сами не верите в судейскую справедливость, не так ли?

– Нет, отчего же… – Александров смешался. Ему было известно, что горный исправник Галкин готовит список для передачи мировому судье на выселение. Александрову не хотелось говорить сейчас неправду.

– К сожалению, – опередил его Кондрашов, – администрация добивается от мирового судьи решения, чтобы выбросить рабочих из их жилищ. Передайте администрации, что это очень опасная затея…

Александров поспешно заверил, что до этого не дойдет. Возвратившись, он поделился своими мыслями с горным исправником Галкиным, на которого была возложена следственная часть.

– Со списками нужно повременить, – посоветовал Александров.

– Вы что же, решили изменить свою позицию? – склонив к инженеру свое широкое, тупое лицо, спросил Галкин.

– Предпочитаю быть более благоразумным.

– Шибко же вас шатануло!

Наблюдая за инженером, Галкин еще вчера, у Теппана, подметил, как странно вел себя Александров. Он мрачно отмалчивался. Видимо, ждал приезда Тульчинского, чтобы всю эту опасную канитель спихнуть на него. Заметно было, что Александров явно самоустранялся. Да и вообще во взаимоотношениях этой троицы резко наметилась трещина. Галкин узнал, что Теппан пожаловался на них в Петербург правлению, обвиняя обоих в сокрытии истинных дел о ходе забастовки, а исправника – в беспомощности и даже попустительстве.

Донос был послан и губернатору Бантышу. Сегодня от него прибыла грознейшая телеграмма:

«Витимскому горному исправнику А. Галкину.

Телеграмма ваша № 1750 и сегодняшняя ваша телеграмма относительно возбуждения рабочих по поводу выдворения из казарм и ваш совет по соглашению окружным судом разрешить отсрочку дает мне основание предполагать, что вы или не получили моих телеграмм от 17 марта и от 20 марта, или же вы действительно растерялись и перестали давать себе отчет в своих действиях. Возлагая на вас ответственность за беспорядки, могущие произойти благодаря неисполнению моих распоряжений, предлагаю вам впредь беспрекословно и незамедлительно исполнять мои распоряжения. Начальнику бодайбинского гарнизона сегодня телеграфно штабом будут даны соответствующие инструкции оказания вам содействия, почему вы имеете возможность в точности исполнять требования следователя относительно обысков и арестов, производимых по его указанию в следственном порядке. Предупреждаю вас, что имеющиеся в вашем распоряжении военно-полицейские силы более чем достаточны для охранения общественного порядка вверенного вам района. Если подтвердятся телеграммы Теппана и Иванова, я предам вас суду за бездействие власти и за упорное неисполнение моих распоряжений».

– Все это через ваш либерализм, господин Александров, – вертя в руках телеграмму, жаловался изничтоженный Галкин.

– Помилуйте, при чем тут я! – воскликнул Александров.

– А в акте, милостивый государь, что вы написали?

– Правду написал.

– Какая там правда! – Галкин поморщился и безнадежно махнул рукой.

– А такая, что кровопролитие нахожу вовсе нежелательным.

– Но ведь воинскую команду мы с вами вызвали не для христосования.

– Это на всякий случай, для поддержания порядка, а вышло так, что рабочие лучше сохраняют порядок, чем ваши полицейские.

– Значит, вы, господин окружной инженер, окончательно перекрасились? – напирал Галкин.

– Я много думал и пришел к выводу, что с моей стороны это было не совсем верным актом. Теппану, разумеется, не жалко стрелять в русских людей. Недаром он сказал, что можно убить полсотни этих свиней… Но я же сам русский!

– А я что, по-вашему, басурман? Я ваш акт подмахнул только потому, чтобы Теппану насолить, а вышло так, что сыпанул в свою чашу горчицы, – сокрушался вконец расстроенный исправник.

– У нас есть милый дар: мы умеем отлично басурманить в своем же отечестве, – в заключение беседы тихо и задумчиво проговорил Александров.

После беседы с Кондрашовым окружному инженеру пришлось о многом задуматься. Как ни странно, но он симпатизировал этому человеку. Окружной инженер начинал понимать, что возмущение такой большой массы людей явилось закономерной неизбежностью, обусловленной поистине каторжным режимом со стороны Белозерова, Теппана и их приспешников, одним из которых был он, статский советник Александров, бывший университетский ортодокс, яростно сетовавший на засилие плутократии и полицейщины. А теперь? Мерзко было сознавать, что он и сам давно уже скачет в той же упряжке…

Именно под таким настроением окружной инженер и составил акт о том, что раздражать рабочих прекращением выдачи продовольствия в связи с наступающей пасхой не следует. Во втором пункте он писал: «Подавление открытых выступлений кровопролитием нахожу безусловно нежелательным и благоприятный исход этого подавления, ввиду разбросанности приисков «Ленского товарищества» на протяжении 250 верст, неосуществимым».

Однако самым удивительным было то, что он уговорил горного исправника подписать этот акт. Тот скрепил бумагу следующей резолюцией:

«Изложенное в акте мнение вполне разделяю.

А. Галкин».

Получив этот документ, да еще с такими подписями, Теппан возмутился и направил Галкину письмо с резким и гневным протестом. Галкин не замедлил прибыть в главную резиденцию. Встреча произошла у Теппана в кабинете.

– Мы не ожидали от вас, господин горный исправник, такой финтель-винтель! – Не находя слов, управляющий крутил пальцами около виска.

– Позвольте, господин главный управляющий!

– Это вы позволили себе с господином Александровым затянуть забастовку!

– Мы ничего не затягиваем.

– А ваш этот дерьмовский акт как изволите расценивать?

– Мы предложили довольствовать рабочих по случаю великого праздника, – оправдывался Галкин.

– Вы, может быть, заставите меня давать бунтовщикам красненькие яички? – Из уст Теппана лился поток язвительных слов. – Должен вам прямо сказать, что вы не принимаете никаких мер по выселению забастовщиков. Я прошу дать мне категорический ответ: можете ли вы привести в исполнение приговор мирового судьи и выдворить из казарм бывших рабочих?

Исправник молчал. Применять такие крутые меры было нельзя, да и небезопасно. Рабочих было несколько тысяч.

– Мы намерены нанять новых рабочих. Отвечайте мне: вы в состоянии оградить их от актов насилия? – напирал на исправника Теппан.

Галкин заявил, что не может гарантировать охраны вновь нанятых рабочих, так как не располагает достаточными силами, не может также исполнить и приговор о выселении.

– Хорошо! Если вы так бессильны, господин горный исправник, то мы обратимся непосредственно к губернатору, – пригрозил Теппан и в тот же день выполнил свою угрозу.

Результатом была та грозная телеграмма губернатора Бантыша.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

К моменту возвращения из отпуска Тульчинского бастовали все без исключения прииски «Ленского товарищества». Последними присоединились и прислали своих делегатов самые дальние – Рождественский и Архангельский. Получив от Александрова полный отчет о событиях, Тульчинский приступил к своим обязанностям, сделав при этом следующее объявление:

«Окружной инженер Витимского горного округа Константин Николаевич Тульчинский предлагает выборным от рабочих «Ленского золотопромышленного товарищества» прибыть к 4 часам 24 марта с. г. в его канцелярию, что на Успенском прииске».

Тульчинский знал свой округ лучше, чем его заместитель Александров. Как государственный чиновник, Константин Николаевич по своим убеждениям придерживался либерально-демократических взглядов, заводил довольно смелые знакомства с политическими ссыльными, а помимо всего прочего, располагал густой сетью осведомителей… Через своих верных людей Тульчинский знал, что в центральный забастовочный комитет кроме ссыльных большевиков вошли меньшевики, эсеры, анархисты и что между партийными прослойками идет раскол. Меньшевики во главе с Думпе предлагали удовлетвориться выполнением части требований, в частности согласиться на 10-часовой рабочий день. Как опытный политикан, Тульчинский решил использовать разногласия руководителей забастовки. Он пригласил делегатов не куда-нибудь, а прямо к себе на квартиру. Выхоленный, гладко причесанный, в меховой домашней курточке, он встретил выборных как самых дорогих гостей и сразу же предложил осмотреть огромную, богато обставленную квартиру. Потом возвратились в гостиную, где все было заранее подготовлено к ответственной встрече. На длинном столе возвышалась горка хвороста, в тарелках – тонко нарезанный сыр, на разных концах стола стояло по широкой бутылке. Черепахин и Зелионко переглянулись.

– Ямайский ром, – прочитав этикетку, шепнул студент Шустиков Подзаходникову.

Они сидели в уголке на каких-то опасно-воздушных пуфиках. Думпе, с темной, театральной бородкой, в неизменном пестром жилете, в рубашке ослепительной белизны, взял с вазы яблоко и вонзил в него крупные, крепкие зубы. Около него сидел угрюмый, косматый, с багровым лицом Будевиц. Всего присутствовало тридцать человек. Меньшевиков во главе с Думпе было больше. Черепахин это сразу оценил и насторожился. Председателем центрального стачкома теперь был он. Баташов уехал в Бодайбо и почему-то долго не возвращался.

Открывая заседание, Тульчинский сказал: