Новая женщина, или Кругосветка на колесах

Не прошло и часу, как местные Добчинский и Бобчинский раструбили о происшествии на всю округу. Теперь многие горожане захотят послушать лекции американской гостьи. Надеемся, она нам в этом не откажет.

Вчера ближе к вечеру с визитом в больницу явилась делегация во главе с г-ном Чижевским П.Л., председателем одного из Обществ трезвости, каковых в Империи к нынешнему году насчитывается уже целых пятнадцать. Он прибыл в город накануне и был счастлив случаю узнать лично г-жу Мэрри, задержавшуюся у нас по известной причине. О Мэрри он узнал из газет и пребывает в восхищении от того, что столь молодая особа печется о сохранении здоровья в сущности чужих для нее людей. «Да здравствуют велоспорт и трезвый образ жизни – близнецы-братья, утки-неразлучницы и вестники новой зари!» – провозглашает г-н Чижевский.

Ваш Вестник Нов.Зар. Ждите новых волнующих сообщений!

«Женский Взгляд» Мэри Берри из России. Сообщаю дорогим читательницам, что я все еще нахожусь в госпитале, но пробуду здесь недолго. Ссадины на щеках и на лбу заживают, вывих на щиколотке отпускает. Однако из-за повреждения ахиллесова сухожилия придется на некоторое время воздержаться от езды. Надеюсь, велосипед пострадал не драматично; cейчас машина в надежных, как меня заверили, руках местных специалистов.

В Мариинском госпитале (от имени Мария, моя тезка) открывшемся несколько лет назад, четыре палаты, соединенные одним широким коридором. Две для мужчин, две для женщин и детей. Палаты для больных настолько обширны, что на каждого пациента приходится в четыре раза больше пространства, чем необходимо. При такой высоте потолка из одного можно было бы соорудить два этажа. Возможно, в будущем так и сделают. С другой стороны, много воздуха в заразном блоке – весьма большой плюс, тем более что находится он в госпитальном дворе отдельным корпусом. Во дворе также размещаются квартиры медперсонала. Всего в госпитале 50 кроватей, что едва ли в силах удовлетворить нужду одного только местного населения. Пришлые же люди, прибывающие в город для заработков, вряд ли могут рассчитывать на стационарное лечение.

Пользующий меня доктор Бак прекрасно говорит по-английски и всегда рад побеседовать со мною подольше. Он из рода философов, которых часто описывают в литературе. Согласно новой тенденции, рассуждает Бак, врачеватели должны внушать пациентам мысль о том, что человеческая воля способна творить чудеса и даже менять судьбу. Доктора-материалисты очарованы наукой, как Базаров (русский литературный герой), и верят в пилюли и силу воли, которой должно сопровождаться их потребление. А вот доктор Чехов (он же модный ныне в России писатель, рассказы которого печатают в переводах на английский и французский) смеет утверждать, что самое лучшее лечение – это иметь мужество не лечиться. Доктор Бак с ним солидарен и практически не расстается с книгой, которая передает беседу странствующего отшельника с его духовным отцом. Суть их разговора в следующем: все устраивается, если умеешь терпеть и доверяешь Богу, именно доверяешь, полностью на него полагаешься, отдаешь себя в руки Его, ведь всякое живое существо находится под Его попечением. Я заметила, что больным это чтение приносит умиротворение и облегчает тяжелое состояние.

Такая философия не сочетается с моим спортивным характером, но пока я в госпитале, не вижу причин, отчего бы не задуматься о высоком. Однако же по ночам, лишь только мне удается настроиться на высокое, грубая реальность не позволяет оторваться от земли и воспарить. Вообразите: погода теплая, на ночь окна не закрывают, поют цикады в полной тишине, вдруг – грохот, который продолжается не меньше четверти часа. В первую ночь в больнице я не поняла, отчего приятный аромат за окном сменился зловонием. Утром спрашиваю доктора – оказывается, за воротами улица, по которой возят ассенизационные баки. Канализации здесь, в отличие от европейских городов, нет и не бывало. Канализация до сих пор не устроена даже в столице Российской Империи. Немецкие унитазы есть в редких богатых домах, а что до устройства отхожих мест, уборные у большинства русских людей игнорируются совершенно, в деревне их нет совсем, на постоялых дворах и ярмарках встречаются, но к ним страшно приблизиться от зловония (свидетельствую лично), хотя санитарный надзор в этих местах установлен. «Наши авгиевы конюшни переполнены – ждем, когда явится русский Геракл», – говорит доктор Бак, склонив голову и многозначительно подняв густые брови.

Дневник Мэри. Конец лета. Душистый воздух, ветра нет. И цветы, и шмели… Воркуют горлицы, чирикают воробьи, фыркают лошади, собак не слышно. И трава… Пахнет скошенной травой. И колосья… Тянет дымком. И лазурь… Небо залито ровной синевой. Лежу на краю оврага на сухом душистом сене и чихаю, в носу щекочет… Полуденный зной… По оврагу бежит ручей, вдали серебристая лента извилистой реки. Вдоль оврага бревенчатые дома, как пряничные, каждый с резным крыльцом, ставни ярко разрисованы кувшинами с пышными букетами. Рядом со мной торчат из травы любопытные детские головки, хихикают после каждого моего чиха, а я делаю вид, что не замечаю их. Я наблюдаю, как белолобый черный котенок играет с лентами на моей шляпе. Наверно, это их котенок…

Передо мной стоит полногрудая хозяйка, приветливо улыбается. Детские головки выглядывают теперь из-за ее широкой юбки. На шее крупные красные бусы в три ряда, голова покрыта тонким зеленым платком с красными цветами. Загорелыми руками подает мне горшочек с холодным молоком и большой ломоть белого хлеба. «Кушайте на здоровье, дорогая гостья!» Это не сон, а мирная картина в богатых плодородной землей краях. Или сон?.. Хрустит корочка теплого хлеба – значит, не сон.

Вдруг резкие энергичные голоса. Мужчины спорят о чем-то. Осторожно приподнимаюсь, вытягивая шею. Велик и поклажа на месте. Встаю. Долго же я отдыхала – сиденье успело запылиться. Нежданная встреча – студенты на каникулах, представились, узнали кто я, и тут же пригласили в усадьбу. Нечаянная радость – душистое мыло, ванна с теплой водой и мягкая постель! Необыкновенная везуха!

Дом полон гостей, но места всем достаточно. У меня персональная комната – впервые в жизни! Русские дворяне живут на широкую ногу. Обедать без гостей у них не принято, стол накрывают не меньше чем на 12 персон.

Утром за чаем познакомилась с интересным человеком по фамилии Хлебников. На мою удачу он орнитолог, направляется (с малолетним сыном) к месту службы на Каспий (море?). Прекрасно говорит по-английски. Искренне улыбался и признался, что впервые видит американку. Потом горячо рассуждал о неисправимом ущербе, который европейские завоеватели нанесли первозданной Америке. «Вот что я вам скажу, – подняв вверх указательный палец, – американским индейцам разных племен следовало объединиться и издать указ, запрещающий иностранцам въезд на их земли. Тогда не случилось бы зверского уничтожения несчастных бизонов, антилоп и других живых существ, включая самих индейцев. А черные рабы? Их положение ужаснее четвероногих млекопитающих, уничтожаемых с санкции государства!» Студенты горячо поддакивали. Кто бы спорил – и я согласна.

«Животные счастливее нас, потому что они у себя дома, м остается только пастись или охотиться и поедать друг друга соответственно инстинкту: разве перепелка, голубь и куропатка не естественная добыча для ястреба? Взгляните на нее, на землю-мать, которую Бог дал ее обитателям. Разве не ясно, что она со своими растениями и лесами предназначена исключительно для животных? Что найдется на ней для нас? Ни-че-го. А для них всё вокруг, пещеры, деревья, листья, реки – жилища, еда и питье.»

Орнитолог Х. видел, часами наблюдая за птицами, как они умирают. Дрозд сидел на ветке, а потом просто упал вниз, будто вырезанная из дерева игрушка. [Напиcать о нем в «Вестник Орнитологии», мне нравится его философия] «Я ем капусту и морковь, черт побери, ем лук, репу и редиску, – ем потому, что пришлось к этому привыкнуть, даже найти в них вкус, но ведь это же пища кроликов и коз, еда для коров и лошадей! Когда я вижу подсолнухи, то не сомневаюсь, что все это выращено землей для воробьиных и ласточкиных клювов, а никак не для нашего рта.»

Его сын поел совсем чуть-чуть, как птичка, и попросил разрешения выйти из-за стола. Молчун, фантазер и мечтатель, но любит говорить на заумном языке, не понятном для окружающих. Днем застала его на дворе. Худощавый мальчик широкими шагами мерял землю и широко раскидывал руки, будто расчищал себе путь среди видимых только его глазам существ. При этом что-то громко декламировал, ритмично, в такт движению рук. Смысла я не уловила, какой-то набор звуков. Хо-хо-хо! Куга-куга! Кулин-кулин! Шуугу-гу! Я подошла к нему поближе. Мальчик остановился и пару минут смотрел в сторону, будто стесняясь заговорить. Оказалось, причина не во мне. Во двор вошел человек в одеянии кочевника, слегка кивнул нам и направился к колодцу. Мальчик внимательно следил за ним. Человек набрал воды, наполнил большой медный чайник и пошел обратно, к низкорослой лошади, привязанной у забора. «Хомяк хомчуется хомчеваением, а калмык калмыкчаеванием» – громко и четко провозгласил мальчик. Рада, что успела записать. Как интересно наблюдать за людьми! Отец мальчика называет его Виктор, а сам ребенок представляется именем Веломир – да здравствует Велосипедный Мир!

«Екатеринославские губернские ведомости» Суббота. 8 сентября 1894 г. ЗА ТРЕЗВУЮ ЖИЗНЬ! С самого Рождества я живу в усадьбе моего мужа, действительного статского советника И. Я. Дунина-Барковского, где мы со всей сердечностью русского гостеприимства чествовали заокеанскую гостью и единомышленника мадмуазель Мэри Берри, возглавлявшую Антиалкогольное Общество в ее родном американском городе Бостон. В нашем доме Мэри нашла приют, ласку и отдохновение после ужасных дорожных неудобств, связанных с передвижением на велосипеде. Она с живейшим интересом слушала мой рассказ об успехах и даже прогрессе русских подвижников трезвого образа жизни. Известно, что у нас разрешение на учреждение Общества Трезвости получить весьма не просто, требуется согласие Министра Внутренних Дел, однако же прогресс налицо.

С прошлого года трезвость по всей России распространялась с замечательной быстротой, и все желали дальнейших успехов доброму делу. Вообразите: сотни тысяч народа в каких-нибудь пять-шесть месяцев без всяких предварительных агитаций и прокламаций в разных концах обширной империи отказались от водки, столь необходимой для рабочего человека в нашем климате. Даже крестьяне принадлежащего мне сельца Царево Курской губернии, всего душ триста, на мирском сходе постановили не пить вина, исключая свадеб и храмовых праздников. Исключение было сделано и для больных. В этом случае хлебное вино следовало брать из питейного дома с разрешения старшин. Замечательнее всего, что крестьяне действовали решительно по собственному побуждению. Я их не призывала.

Общество придавало делу трезвости большое значение, потому что здесь выказалась в русском народе гораздо большая твердость духа и гораздо меньшая степень приверженности к вину, чем обыкновенно полагают. Во многих уездах составились дворянские кружки Общества Трезвости, поддержавшие нравственное побуждение народа к самоусовершенствованию. Я приняла живейшее участие в этой кампании и тотчас подписалась в пользу Общества нашего уезда, хотя супруг мой, со свойственной ему широтою либеральных взглядов, высказался довольно категорично: «Трезвость очень похвальна, препятствовать ей не следует, но личность человека священна и потому вносить какие-нибудь обязательные постановления относительно трезвости аморально».

Вопреки настроениям скептиков, кампания приняла всенародный характер. Поступали новые сведения даже из Малороссии и многих губерний, где Общества распространялись с удивительным энтузиазмом.

Моя кузина писала мне, с каким высочайшим самосознанием вели себя крестьяне в ее имении, будучи подстрекаемы управляющим питейными сборами тамошнего уезда. В их уезде мужики дали зарок не пить вина, что чрезвычайно смутило откупщика и в особенности управляющего. Последний наконец не выдержал и известным образом объяснился с исправником. Намеревались во что бы то ни стало склонить крестьян к прогулкам по пустующим кабакам. Это было за неделю перед Масленицей. Собрали крестьян и спросили, почему не пьют вина. При этом был и сам управляющий питейными сборами.

– Так не желаем! – отвечают крестьяне. – Это вино – один раззор хозяйству. Шутка сказать, восемь рублей за ведро! Сколько нужно возов хлеба, чтобы купить одно ведро!

Притом же один крестьянин побойчее заметил:

– Да и вино уж больно плохо, хуже хоперской воды.

– Как это плохо? – спрашивают.

– Да так плохо, как бывает плохо. Живот только пучит!

– Как ты смеешь это говорить об нашем продукте! – зашумел тут управляющий, подступив к мужичку, и с этими словами – бац! по известной методе действовать с мужиками.

Сделалось смятение. Завязалась потасовка. Прошел слух, что предложены были деньги из кармана откупщика, чтобы все было шито да крыто. Подговорили даже управляющего имением кузины выставить мужикам бочку хлебного вина, но к чести мужиков надо сказать – ни один не притронулся.

Что бы там ни говорили господа пессимисты, как бы до слез ни спорили, что наш мужик скорее с жизнью расстанется, нежели с сивухой, скорее детей уморит с голоду, борьба народа за трезвую жизнь – вот факт, который служит нам доказательством жизненности народных масс. Многочисленные сообщения в губернских листках и «Московских ведомостях» о кампании в пользу трезвости питают нас надеждой на возрождение русского мужика.

К радости местных барышень, приехал наш сын Николай, да не один, а с двумя университетскими товарищами. Дом оживился, с полудня до полуночи – смех, фортепьяно, споры, фанты. Я люблю нашу молодежь и уважаю новые взгляды, но решительно не понимаю этой манеры все опровергать. За вечерним чаем я ознакомила молодых людей с проектом Меморандумом нашего Общества, и трудно поверить, что в русском доме в такой час опорой и поддержкой мне явилась лишь иностранка, госпожа Берри, которую я нарочно уговорила погостить у нас подольше. Признаться, такой атаки я не переживала с тех пор, как Николай держал вступительные экзамены в Московский университет: супруг мой стоял на том, чтобы отправить мальчика в Германию, где, по его мнению, профессора мыслят шире и свободнее, что, по-моему, явное заблуждение, мыслимое ли дело немцы и свобода, кабы французы, тут я бы могла согласиться, но немцы – увольте, сударь мой. Особенно горячо оппонировал нам с любезной моей американкой молодой граф Р., заявивший, что самые свежие факты повергли в прах морально-идиллические мечты «общественников», потому что народ давал зарок не пить оттого, что испугался возросшей цены на хлебное вино, а как только вынудил у откупщиков себе уступку, снова запил, находя, что-де водка сама по себе собственно и ничего, еще небольшая беда, а настоящая беда в том, что она плохая и дорогая, что от нее одурь берет, как от отравы какой, и когда для того, чтобы душу запоем отвести, надо целовальнику и шапку, и топор, и телегу заложить. По последним данным, откупщики принуждены были во многих местах спустить цену водки до трех рублей. Только цену спустили – через месяц же оказалось, что потребление вина удвоилось.

– Не ясно ли, – тут уже господа студенты заговорили хором, – что только с уничтожением причины уничтожается следствие.

Сын мой разгорячился больше других.

– Вы, маменька, воображаете, что злу можно помочь теми средствами, какие вы в меморандуме записали, то есть продажею алкоголя только в городах по высокой цене и даже наконец в аптеках и строгими законами против пьянства. Вы желаете, чтобы наказывалась всякая нетрезвость как гнусный порок, обществу вредный, хотя бы притом и не было совершено никакого дурного проступка. Если мы даже предположим, что в один прекрасный день исполнится мечта ваша и спиртное исчезнет, то и тогда рай, которого вы ожидаете, не водворится на земле.

И после этого, будто в насмешку, молодой граф спросил водки и соленого арбуза. Другой товарищ сына встал из кресел и, раскачиваясь с пятки на носок, вынес нам приговор:

– Вы, любезные дамы, не учитываете весьма существенной причины. Пока будет в обществе продолжаться отсутствие гражданских гарантий, успокаивающих человека нравственно, и отсутствие материального благосостояния в широких массах, до тех пор будет продолжаться и потребность одурить себя, не алкоголем, так чем другим. Может измениться форма потребления, изобретут совершенно новый продукт, может, пилюли какие-нибудь или порошки, чтоб подвеселить себя, – но много ли в этом толку, ежели корень зла не истреблен?

Я растерялась под этаким натиском, потому решила временно ретироваться. Сославшись на поздний час, я предложила американской гостье подготовиться ко сну, и мы пожелали молодым людям доброй ночи, прежде чем они успеют разнести наши труды в пух и прах.

На следующее утро я велела закладывать и отправилась с проектом Меморандума к Павлу Лукичу Чижевскому, председателю нашего Общества Трезвости. Чтобы там ни говорили, а я, как женщина мыслящая, верю в русского мужика. По просьбе редакции Т.И. Дунина-Барковская.

«Вечерний Бруклин» М.Берри пишет нам из-за океана. Теперь я нахожусь на юге России, у берегов Азовского моря, откуда отправлюсь вскоре дальше на юго-восток. Крупный порт Таганрог, место историческое, облюбованное давным-давно античными греками. Здесь я намерена сесть на пароход, который доставит меня через три моря до порта Каир.

Город Таганрог не конкурент Нью-Йорку и даже Бостону по многообразию человеческих типов и рас, однако же для России это поистине пестрое место. Тут не станут показывать пальцем даже на чернокожего (которого в другом русском городе могут принять за самого черта), потому что в порт на Азовском море может занести кого угодно из любого другого портового города мира. Что касается постоянно проживающего населения, здесь больше всего греков, говорящих по-русски, и малороссов. За ними по численности идут армяне, евреи, немцы и поляки, а также турки, ассирийцы, татары и другие выходцы из степных кочевников.

Основан Таганрог царем Петром Великим как крепость для противостояния кровожадным янычарам Оттоманской Империи, которым тогда удалось вытеснить русских из Таганрога и сравнять крепость с землей. Русские взяли реванш во времена правления Екатерины Великой, разбили турок и стали укреплять свои границы засчет христианского населения – вот пример мудрой женской политики.

Азовские греки, исторические хозяева города, торгуют всем, что привозят афинские и островные греки. На больших и малых парусниках, баржах, ботах и пароходах везут сюда дрова, орехи, халву, оливки, финики, апельсины, вино, кофе, турецкие лакомства из лепестков розы и всё-всё-всё что пожелаете. Туристы здесь редко встречаются, это шумный торговый порт.

Самые чистые жилища у малороссов. Кажется, что они белят свои дома каждую неделю, – как иначе можно сохранять такую белизну? Полные румяные хозяйки с утра до ночи хлопочут на кухне. Если на завтрак, кроме жареной картошки, вареников с фермерским сыром, густых сливок, вареных яиц и пирогов с вишнями, больше подать нечего, считается, что хозяин может остаться голодным и вспылить, хотя по характеру их мужчины довольно смирны и даже покорны. Местный почтарь говорил мне, что при внешней чистоплотности малороссы отличаются беспечностью и ленью, поэтому их ум изворотлив и быстр. Между собой они говорят чистым малороссийским наречием. Да и все национальные типы общаются между собой на родном языке, а по-русски говорят с акцентом и грамматическими ошибками, за исключением государственных служащих и студентов всех возрастов.

Самой полезной для города профессией занимаются турки, именно они самые искусные пекари; узнать их на улице можно по красной феске с черной кисточкой. Многие турецкие семьи не только содержат пекарни, но имеют и собственные магазины. Хлеб и особенно бублики (по форме американские бейглы, но тесто делается по другому рецепту) настолько вкусны, что многие любители свежей выпечки приспособили свой утренний и вечерний чай к тому часу, когда бублики вынимают из печи. Мне довелось попробовать горячего бублика с вишневым вареньем и черным чаем, заваренным по-русски, т.е. с сахаром и лимоном – пальчики оближешь!

Армяне развозят керосин, не допуская к этой профессии чужих. Монополию на чистку сапог и другой обуви держат ассирийцы. Чистильщики сапог на Базарной площади стали устраивать безобразия. Располагаясь на тротуарах против магазинов в количестве, далеко превышающем спрос на их услуги, они развлекают себя хулиганскими выходками по отношению к проходящим мимо студенткам. В адрес девушек отпускают циничные шутки, которые сопровождаются непристойными телодвижениями, им советуют выбросить книжки в ближайшую мусорную бочку и заняться более интересным делом, что, конечно, возмущает. Вот что пишут в свежей городской газете: «Следует обратить на это внимание и защитить учащихся девушек, приняв срочные меры к обузданию восточных человеков с их чрезмерными эротическими наклонностями».

Особая категория – евреи, которые появились в городе примерно в середине этого века, большинство мелкие ремесленники и кантонисты – военные самых низших чинов и их дети, обязанные с двенадцати лет идти в армию и служить двадцать пять лет. В сельской местности жить им воспрещалось. Исключение сделано для тех, кто держит трактиры и постоялые дворы для проезжающих на лошадях. Мне пришлось однажды остановиться в таком постоялом дворе по дороге в Таганрог, хотя никакого двора я там не видела, а внутри старого кирпичного дома было темно и мрачно; рядом с конюшней располагался жалкий сад, а за ним отхожее место, огороженное плетнем из сухих веток.

Малоимущих евреев называют шминдрики (некоторым жителям Бруклина должно быть известно такое название). С корзиной в руках они ходят по дворам, и предлагают сапожную ваксу, спички и папиросную бумагу, скупают за гроши поношенные платья и обувь, чинят, штопают, искусно накладывают заплатки, чтобы потом перепродать. Шминдрики – лучшие посредники, если требуется подыскать квартиру, мебель или поденщиков для разных работ. Самые бойкие и остроумные зарабатывают в балаганах на ярмарках, представляя смешные сценки из еврейского быта, рассказывают анекдоты и пользуются успехом у публики. Одеваются они бедно и неказисто, живут грязно и тесно, как униженные и оскорбленные. Евреи живут мирно, не конкурируя с греками и русскими, однако право проживания евреям в Таганроге было строго ограничено. По закону 1887 года, они были обязаны регистрироваться в полиции и персонально получать разрешение на проживание, поскольку город находился на земле Войска Донского, за чертой оседлости, куда евреи обычно не допускались. В Российской Империи евреи лишены равных с другими гражданами прав, поэтому каждая семья старается накопить денег и уехать в Америку, где равноправие для всех закреплено в Конституции. Боже, храни Америку!

Шведиков – Кандопуло (по почте) Приветствую тебя, друже, и сообщаю, что публика по-прежнему ходит, как в шапито, на Мэри Б. – женщину в штанах, хотя и без бороды. Американка это наверное понимает, но прикидывается наивнее, нежели на самом деле. Ну и права, что дорого берет за погляд. С паршивых козлов – а козлов-то ходит больше, чем козлиц – состричь не грех. Ораторствует она за троих, и много слов по-английски непонятных, принятых, вероятно, только у американцев. Смысл как в модной басне: Новая Курочка Ряба заявляет Старому Петуху, что впредь освобождает себя от обязанности нести и высиживать яйца. Пока еще стесняюсь спросить, не боится ли эта курочка попасть в суп, как всякий глупый кур во щи.

В городе из наших знакомых велосипеды есть теперь только у двух учителей мужской гимназии да редактора газеты, он купил два колеса и для сестры, катаются вместе. Как ни спросишь у сестры его куда, ответ один: вперед, только вперед! Прогрессивная женщина. Как бы в революцию не подалась. Интересовалась у Мэри, как обстоит дело в Америке с избирательными правами для женщин. Полагает, что в России женщины могут добиться большего, нежели там у них. Почем ей знать? Она дальше Ялты не бывала. Правда, много читает, это мне известно. Посвататься к ней что ли? Как думаешь, брат? Пора уж и мне остепениться. Женюсь и уберегу молодую женщину от анархизма, нигилизма, марксизма и прочих призраков коммунизма, от которых телу и душе один вред. К тому же и у меня есть велик, будем напару кататься, пока детей не народим. Мэри рассказывает, что за две недели в Париже видела впятеро больше русских феминисток, чем за пару месяцев в России, вот и вторит нашим дамочкам, что здесь мол революционные изменения в отношениях полов наступят раньше, чем в Америке или Британии. Не нюхала она русского домостроя… Да и какое к свиньям уравнение в правах может быть в нашем отечестве? Женщины мечтают о равноправии? Тогда давайте заберем у них привилегию, благодаря которой они не подвергаются телесному наказанию, зачем отказывать даме, ежели желает, чтоб ее высекли, как известную унтер-офицерскую вдову. Nonsense, короче.