Ветвь Долгорукого

Глава 3

Привыкал к жизни пастуха-раба и Олекса. Свою одежду, в которой он пришел из Новгорода-Северского, тщательно постирал и сложил в сумку на всякий случай, а здесь ему выдали симла – плащ особой кройки, для бедняка – днем симла была одеждой, а ночью одеялом. А вот с башмаками он ни за что не хотел расставаться, подошва хотя и стиралась, но в ней еще хранились монеты! На пастбище Олекса ходил в легкой тунике, сшитой из шерстяной ткани. Предлагали ему и тунику, изготовленную по древнему обычаю из шкуры животного, но он от такой одежды отказался, хотя многим местным пастухам, даже не рабам, а просто работникам, такая туника нравилась. Олекса быстро освоил десяток слов, которыми местное население пользовалось в обиходе, и в минуты особенно доброго расположения к нему Адиная рассказал ему о причине прихода в Палестину. Правоверный иудей Адинай, выслушав исповедь раба, пообещал съездить с ним в Иерусалим, чтобы тот поклонился Гробу Господнему.

– Память отца – это свято, – сказал он и продолжал: – Наши древние мудрецы говорили так: почитающий отца очистится от грехов, уважающий мать свою – приобретет сокровища… Да! А вот оставляющий отца – это богохульник, тот, кто раздражает мать свою, будет проклят от самого Элохима.

И, показывая на своих малолетних детишек, тут же дружно уплетавших ужин, рукавами вытиравших с губ следы козьего молока, стал рассказывать, как он их учит.

– Йэладим[42]! Пока с ними возилась Илана, а теперь настал мой черед… Спроси малышей: они уже знают некоторые места из Святого Писания, короткие молитвы, кое-какие изречения мудрецов, стихи из Библии… Но главное, учу их Закону Божьему… В Талмуде написано: тот человек считается невежею, кто имеет сыновей не может их учить знанию закона. Блюсти закон – это смысл воспитания и всей жизни иудея… Но и дети обязаны чтить родителей! Притча нам свидетельствует: «Глаз, насмехающийся над отцом и пренебрегающий покорностью к матери, выклюют вороны черные и сожрут птенцы орлиные». Так-то вот… Нарушителя закона, чей бы он ни был сын – мой ли, соседа ли, раввина ли – неважно, ведут к воротам на совет старейшин, и те могут покарать нарушителя даже смертью… Присудят убить камнями! И сделают так… Брата вашего Иисуса Христа Иакова камнями ведь и убили…

Надолго запомнилась Олексе эта беседа. Учили детей и на Руси, учили грамоте, чтить родителей, уважать старших, учили в духе православной веры, учили добру, справедливости, лупили нерадивых, ставили голыми коленями на горох, сурово наказывали совершавших противозаконие, но камнями не убивали. Разве сам он не баловался в детстве и отец не драл его за уши? Разве священник Успенской церкви не внушал ему, что увлекаться дьявольскими игрищами большой грех, но он все равно тайно, закрывшись в комнатушке, при одной тонкой свечке, еле озарявшей угол, расставлял шахматные фигурки. Благо, что отец не ругал, сам был охочь до заморской игры. С этими мыслями Олекса часто ложился спать на своей кроватке в сарае. Было тепло, уютно, никто не мешал. На дворе пели сверчки, подавали голоса цикады и ночные птицы, в углу сарая бегали мыши – было все, как дома, в Новгороде-Северском. Утомленный за день на пастбище, Олекса крепко засыпал, а утром просыпался с новой силой в ногах и руках, с неясным ожиданием чего-то необычного, может даже свободы. Жила в нем такая мечта.

Глава 4

Как-то Олекса встал очень рано: не спалось, да и стал привыкать к новой должности пастуха. Вышел из сарая, потягиваясь и зевая. Во дворе было тихо. Знакомый пес, увидев Олексу, по-приятельски подбежал к нему и лизнул протянутую руку, подождал, пока почешут его за ухом и весело еще сильнее завилял хвостом. С Олексой они уже давно – не разлей вода! И в этот момент Олекса вдруг услышал голос, чистый, как родниковая водичка, звонкий и ласковый, как голубое утреннее небо без единого облачка. Он и пес зашли за угол хижины и увидели девушку, стоявшую у плетеной изгороди лицом к восходу. Теплые лучи солнца омывали красивое смугловатое лицо, налетавший время от времени ветерок незримыми крылышками легко шевелил длинные густые волосы, волнами сбегающие с головы на плечи и спину, одежда – платье, кетонет, хитон или симла – Олекса не разбирался в форме и названиях женской одежды и считал, что все это платье голубого цвета было длинным, до пят, и, хотя и с напуском, но подчеркивавшим гибкий, стройный стан девушки. Это была Яэль, дочь Адиная. Олекса видел ее редко и больше издали, а теперь вот она во всей своей красе! И он почувствовал, как чаще стало биться сердце, как стало жарко щекам, они стали пунцеветь, даже пес стал тереться о его ногу – он ведь тоже был существом мужского пола! А Яэль, не видя их, негромко пела:

Яэль замолкла, огляделась вокруг, никого не увидела, подняла руки вверх и вновь запела, но это уже был другой мотив:

Первым побежал к Яэль пес. Девушка услышала мягкий бег, обернулась и только теперь, увидев за углом дома молодого раба-пастуха, смутилась.

– Ты слушал? – нахмурилась она. – Как ты смел?

– Яэль… Яэль, – стал лепетать Олекса. – Ты пела… Ты хорошо пела! – Жестикулируя руками и подыскивая нужные слова, которых знал так мало, но и те, которые уже знал от нахлынувших чувств и волнения, ускользнули куда-то в беспамятство, он пытался объяснить девушке, какой у нее славный голос, как она прекрасно пела.

– Это ты правду сказал? – Заметная улыбка осветила ее лицо, над широко открытыми черными глазами выпрямились дуги тонких бровей.

– Твой коль[48] – во! – оттопырил он большой палец правой руки и перекрестился, слегка наклоняясь вперед. – Спаси бог за песню… Вот те крест.

– Ты веруешь во Христа?

– Крещенный в церкви. – И, словно оправдываясь, что он христианин, виновато добавил: – Еще там, в Новгороде-Северском…

– Это где?

– Далеко, – махнул рукой Олекса. – На Руси… Я паломник, шел в Иерусалим…

Услышав знакомое «Иерусалим», Яэль успокоилась, отошла от изгороди, поравнялась с Олексой, остановилась, внимательно вглядываясь в его лицо: оно хоть и загорелое, но все равно выдает в рабе белого человека, однако на крестоносца раб не похож – что-то в этом лице не от крови, а от добра. Такой человек не может неизвестно из-за чего рубить саблей головы и поднимать их на копьях, захлебываясь от победных воплей.

– Ты рано встала, – кивнул Олекса в сторону взошедшего солнца, которое уже яростно поливало землю ярким светом, и очень обрадовался, найдя в пока еще бедной кладовой памяти подходящее еврейское слово: – Нэдудэй шэйна[49]?

– Нет, – покрутила красивой головкой Яэль. – Я всю ночь у постели матери была. – Губы ее чуть-чуть дрогнули, приоткрылись, показывая ровные белые зубы, с очаровательной улыбкой она еще раз ласково оглядела Олексу с головы до ног и пошла в дом. Пес послушно поплелся за ней.

– Нравится? – вдруг услышал Олекса насмешливый голос Яна за спиной. Ян словно вырос из земли, оказывается, он тоже наблюдал за Яэль.

– Ага, – только и мог ответить смущенный Олекса.

– Ефааим[50] ее нравятся? – допрашивал Ян сбитого с толку Олексу.

– Да…

– Шад[51]?

– Да…

– А… это, – взялся за свою талию Ян.

– Все нравится, – с досадой в голосе резко ответил Олекса и повторил: – Все!

– Пожалей свое лэв[52], Олекса, – спокойно, с явным сочувствие сказал Ян. – Свободных, особенно таких красавиц, не отдают… Раб может жениться только на рабыне, и то если она хозяину не приглянулась, иначе наложницей оставит… У вас на Руси наложницы бывают? – неожиданно спросил Ян, остановив внимательный взгляд коричневатых глаз на Олексу.

– Не знаю, – развел руками тот, потом задумался, вспоминая, и добавил: – У великих князей в Киеве, слышал, вроде были, а у наших новгород-северских князей только жена… одна жена, как Господь велит, и никаких… этих, как их?

Олекса был молод и неискушен во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Почесал затылок в раздумье, сморщив лоб, на который падали непокорные светлые волосы, и через паузу переменил неприятную тему разговора:

– Яэль сказала, что не спала всю ночь…

– Знаю, – отмахнулся Ян и рассказал: – По нашему обычаю беременную женщину нужно оберегать, ибо в это время ее подстерегают злые духи… Три человека должны сидеть у постели беременной… Над окнами, над дверью, перед отверстием печной трубы вывешивают листки бумаги со стихами из Библии – ни один дьявол не пролезет, – усмехнулся Ян и, грозя кому-то указательным пальцем, с сарказмом сказал, оглядываясь кругом, словно боялся, что его услышат те же дьяволы: – Так Талмуд велит!

– Ты не веришь Богу?! – Ошеломленный Олекса чуть было не перекрестился и не сказал через плечо, обернувшись, трижды «Тьфу!».

– Откуда ты взял, что не верю? Верю! – ответил разгоряченный Ян. – Но у меня к Яхве есть вопрос: он создал нас равными, но почему один богатый, а у меня кис[53] пустой? Где же справедливость? И еще… – хотел он еще что-то сказать, но только с досадой ударил носком наалаима[54] в землю, подняв пыль, и пошел, бросив на ходу: – Пора стадо выгонять…

Прошло еще несколько дней, жарких, без единой капельки дождя. Трава выгорела, пришлось искать пастбища далеко от поселка. Вспомнил Олекса, как отец, читая Библию, говорил ему о палестинской пустыне. Теперь он увидел воочию, что весной Палестина цвела, была земным раем, а летом превращалась в настоящую пустыню. С Яэль Олекса виделся очень редко. Когда он проходил мимо, она, кажется, останавливалась и ожигала его глубоким взглядом, от которого в его груди начинало колотиться сердце, словно пойманная птица в клетке. Все это не проходило мимо внимания Яна, и он молча только покачивал головой. Чуть позже Олекса заметил, что Ян неравнодушен к Яэль. Быть соперником Олекса не хотел и вызвал Яна на откровенный разговор.

– Да, люблю Яэль, – сразу же ответил Ян, – а толку? Все равно Адинай не отдаст ее за меня, я бедный… Не знаю, как у вас на Руси, а у нас жених должен платить за невесту… И чем она красивее, тем больше надо иметь кэсэф[55]… Я работал, старался, вместо семи лет, положенных по закону, Адинай за мое трудолюбие назначил три года, они уже истекли, я могу уйти, но не могу, из-за Яэль, этой горной козочки, не могу…

– Козочки?!

– Ну, да, Яэль – это горная козочка… Что делать, что делать!..

Настал день, вернее, ночь, когда крик: «Йалда»[56] разбудил не только дом Адиная, но и весь поселок. Илана родила дочку! Сколько шуму, сколько гаму, обнимались, целовались все со всеми. Адинай был в центре внимания. И был очень доволен тем, что муки рождения второй дочери он перенес в соседней комнате. По обычаю в здешних местах, как узнал удивленный Олекса, жена рожала детей на коленях мужа. В таком случае мужу было легче самому рожать, чем слышать душераздирающий крик жены. На этот раз он загодя приобрел особый стул «машбер», на котором Илана и произвела на свет дочурку. И теперь Адинай был вне себя от радости. На голове у него возвышался новенький тюрбан, на ногах тоже новые наалимы, на плечах халлук – недлинный халат из дорогой индийской ткани, на одном из пальцев рук поблескивал золотой перстень с печатью. Именно этой рукой Адинай взмахивал чаще всего, чтобы побольше людей видело его дорогой перстень. Талию Адиная охватывал широкий кожаный с украшениями пояс с привязанным к нему увесистой сумкой-кошельком – пусть видят все, какой он хозяин! В новой одежде щеголял Тамир. И малышам тщательно вымыли лица, выскребли грязь из ушей, причесали, пригладили курчавые черные волосы, и теперь ребята, глядя на отца и подражая ему, молча стояли, не прыгая и не пища, в сторонке. В одежде из финикийской пурпурной ткани с узорами и поблескивающими на солнце украшениями, со множеством модных складок и пряжек, в платочке из индийского прозрачного шелка Яэль выглядела легендарной царицей Савской – не меньше… Взоры молодых и старых жителей поселка нескончаемо долго останавливались на ней и никак не могли перекочевать на другой предмет, даже на золотой перстень Адиная.

Пока люди толкались вокруг хозяина во дворе, с моря потянуло прохладцей. По чистому небу побежали белые растрепанные лоскутки то ли ваты, то ли дыма, которые быстро сгущались и тянули за собой сначала сероватую, а потом почти лиловую волну тучи. Темную стену стали разрывать вдоль и поперек извилистые огненные змееподобные молнии. Высоко вверху что-то треснуло, потом загрохотало, рассыпалось, покатилось и, ослабевая, потонуло в далеке.

– Родилась моя дочка и всем принесла радость – будет дождик! – воскликнул Адинай и поднял вверх руки, как бы приветствуя надвигающиеся тучи и рычание грома. Все закивали головами, заговорили, все соглашались с хозяином – это его дочка позвала дождь, по которому так скучает, сохнет, превращаясь в пыль, земля.

Ликование продолжалось уже в доме Адиная. По еще древнему обычаю двери домов здесь на металлические засовы и тяжелые замки не закрывались. Вход был для всех свободным. Даже когда хозяин приглашал гостей и устраивал пир, сюда мог прийти любой человек, сесть рядом с гостями и разговаривать с ними о чем угодно. В доме было тесновато, но это нисколько не смущало собравшихся. Вопрос-то решался очень важный: как назвать новорожденную? Как правило, появившимся на свет девочкам родители с подсказкой соседей давалось сразу два имени, а когда девочка становилась девушкой, она сама, по своему вкусу решала, какое одно имя оставить себе. И ей в этом никто не перечил.

– Первое, – старался перекричать всех Адинай, – моя дочка – сокровище!

– Сигаль[57]! – дружным хором ответили собравшиеся. – Сигаль!

– Мазаль[58]! – крикнул кто-то из толпы.

– Верно, счастливая, – вмешался в гомон Ян. – Она счастье принесла, дождь начинает идти, – указал он рукой на открытую дверь дома… Слышите, щумит! Завтра вся Палестина оденет зеленую симлу, трава нам нужна, как воздух!.. Маар Адинай, второе имя вашей дочки – Мазаль!

– Правильно!..

– Верно!..

– Сигаль и Мазаль, а потом, когда станет невестой, пусть выбирает…

– Согласен, – радостно сказал Адинай, вытирая широким рукавом халата потное лицо. – Вот Яэль, моя драгоценная дочурка имела имя Шишана – лилия и… Яэль – горная козочка и выбрала козочку…

Все весело рассмеялись, и взгляды всех опять устремились на покрасневшую от смущения Яэль. Девушка, закрыв лицо руками, почти выбежала в соседнюю комнату. А вослед ей лился широкий поток улыбок.

А дождь все продолжал идти, уже побежали ручьи, в лужицах вздувались пузыри и тут же лопались под ударами новых струй, которые плотной завесой звенящей воды нависли над поселком. Ночью дождь то отбивал дробь на покатой крыше сарая, то ливнем гудел за стеной, то стихал так, что Олекса, лежа на своей кровати слышал звон комара. Ему, взволнованному увиденным и услышанным днем, не спалось. «Надо же, – думал он, – два имени только что рожденной девочки…» И мысли его возвращались к Яэль. Он старался отгонять их от себя, но они возвращались и возвращались к нему. «Приехать бы в Новгород-Северский с такой женой, вот удивились бы!» – улыбался он в темноте.

Утром дождик еще раз легко пробежал по двору, по дороге и скрылся где-то за холмами. Небо стало проясняться, яркие лучи солнца разрывали тучи на белые клочья, и вскоре они, эти клочья, словно бесчисленные отары овец, без крика и шума убежали на восток.

– Олекса! – во дворе раздался голос Яна. – Вставай, бездельник!

Олекса вышел из сарая, потягиваясь и сладко зевая: – Бокэр тов, Ян!»

– Бокэр, бокэр, – кивнул тот головой, – пора овец и коз выпускать на волю, застоялись они в загородке… Нуи[59]!

Днем поздравлять Адиная с рождением дочери приходили и приезжали новые гости. Приехал из Рамаллы в новой красивой повозке, запряженной парой гнедых коней, известный ростовщик и торговец Матан. Слуга, который правил конями, первым спрыгнул с облучка на землю и помог толстому ростовщику выбраться из повозки. Торжественно встретить его вышел из дому, низко кланяясь и подобострастно улыбаясь, Адинай. Еще бы! Почти половина мужского населения Рамаллы ходит в должниках у Матана. Он свой у ворот города, где проходят собрания жителей, его слово всегда звучит, как закон. Должен ему, правда, небольшую сумму, и Адинай. Но проценты не стоят на одном месте – набегают!

– Адонис[60] Матан! – еще больше расплылся в улыбке Адинай. Ростовщик протянул к нему обе руки, на пальцы которых были нанизаны украшенные драгоценными камнями перстни. От них у Адиная зарябило в глазах – такое богатство на одних только пальцах! – Как я рад твоему приезду, адонис Матан!

– И я рад тебя видеть. Адинай, – любезно сказал Матан. – Очень рад и поздравляю с благополучным прибытием в наш мир твоей второй дочери… Как ты ее назвал?

– Сигаль-Мазаль, адонис Матан…

– Сокровище счастливое, – засмеялся довольный ростовщик и пошутил: – Сокровище, Адинай, оно всегда счастливое!..

Адинай кивнул Тамиру, который стоял у порога дома. От знака отца он вздрогнул, шагнул в дом и тут же выше с дорогим подносом, на котором лежал круглый коричневого цвета фрукт. Адинай бережно взял поднос и подал его гостю из Рамаллы.

– Адонис Матан, – учтиво сказал он, – прими от меня этот фрукт – порну гранатум[61]… Пусть будет у тебя столько удач, сколько в этом фрукте зерен.

Ростовщик осторожно взял фрукт, хотел пальцами – не получилось, затем зубами отодрал кусочек кожуры и ногтем выковырнул одно рубиновое зернышко и положил его на свою широкую ладонь, а фрукт сунул себе в сумку, которая висела у него на широком кожаном поясе. Показывая Адинаю зернышко, Матан сказал:

– Удач у меня, Адинай, очень много, не трудись даже считать… Но теперь мне нужна одна лишь удача… Одна-единственная! Эта удача твоя Яэль! – Если бы ударил гром с ясного неба, которое после дождя и растаявших облачков было особенно чистым, голубым, Адинай не был бы так удивлен, поражен, потрясен до самой глубины своей души. Он и Матан долго смотрели друг на друга широко открытыми глазами, словно увиделись впервые в жизни. – Я хочу, чтобы твоя Яэль стала бы моей Яэль, – прервал молчание ростовщик. – Мою Рахиль взял в свое небесное царство элохим Яхве, а мне одному все мои удачи ни к чему, я передам их все в руки Яэль…

– Да мог ли я такое… адонис Матан… Я, ини[62], мог ли надеяться… Барух хашем!

– Твой долг я… – ростовщик махнул рукой, показывая тем самым, что Адинай выходит из числа его должников, – и отары овец и коз ты сможешь удвоить…

Подбежал Тамир, поклонился Матану, взял у отца пустой поднос и важно, задрав голову, пошел в дом. За ним, взявшись под руки, пошли Адинай и Матан.

Вечером, когда Олекса пригнал с пастбища отару – ему уже настолько верили, что позволяли одному быть в поле, без надзора, он не узнал Яна, который был мрачнее той тучи, которая нависала над селением накануне. Туча вылила на землю дождь и ушла. Все высохло, а глаза Яна были мутны от слез.

– Да что случилось, друже?! – обратился к Яну сильно обеспокоенный Олекса. – Эрев тов…[63]

– Какой эрев тов! Матан был… шамен[64]… камцан[65]! – бессвязно лепетал Ян. – Но иш ашар[66]! Он… теперь хатан[67] Яэль!..

– Яэль его выбрала?

– Отец!.. Адинай его выбрал… Уйду в ир[68]!.. Уйду! – схватился Ян за голову.

– Не спеши, – старался успокоить Яна Олекса, – сначала поговори с Адинаем… Может, он…

– Ах, – отмахнулся рукой Ян, – не может!.. Тут нужны кэсэф! А мне где их взять? Я хоть уже не раб, но я мискена[69]… Кэсэф – вот он наш элохим!

– А что же Яэль?

Ян только развел руками.

После отъезда ростовщика Яэль в слезах упала на колени перед отцом.

– Я не хочу замуж за Матана… Не отдавай! – плакала она, хватаясь за полы его халата.

– Даст[70], – сурово сказал отец и приказал: – Кум! – Но, видя, что дочь содрогается от рыдания, смягчился, взял ее за плечи, поднял и прижал к себе, целуя в голову. – Дочка, дочка… Яэль… Не плачь… Ну, жених он… не совсем тебе нравится… Но ты будешь носить самые красивые одежды, жить в большом, красивом доме, у твоих ног будет вся Рамалла… Да что Рамалла, он говорил мне, что покупает дом в Иерусалиме… Там весь мир! Подумай! – Адинай сел и посадил дочь рядом, обняв ее за плечи: – Твое счастье с Матаном – это счастье Тамира, младших твоих братьев, твоей только что родившейся сестренки, мне и матери… Ради всех нас согласись выйти замуж за Матана…

В тот же вечер Олекса увидел в глазах Яэль слезы, страдание и беспомощность. Эта безысходность охватила и его. Нет, у него и мысли не было, что может взять в жены такую девушку, но ее предстоящее замужество сводило его с ума. И он решил бежать. «Надсмотрщиков больше нет, от поселка до Рамаллы два километра, от Рамаллы до Иерусали не более тринадцати, пару перебежек – и я там! А в большом городе, как в муравейнике, нетрудно затеряться, скрыться. Хафеш[71], – вот что мне нужно, – вспомнил он хорошее еврейское слово. – Отец говорил, что в Иерусалиме есть монастырь, где живут и молятся русские монахи, – прикидывал план своего побега Олекса, – уйду к ним и приму схиму… И никто меня не найдет. Господь спасет меня!»