Мирэ

Солдат поднял голову и уставился на вошедших женщин. Глаза его расширились, он облизнул сухие губы, привстал и часто задышал, не в силах отвести взгляд от сосков Мирэ. Лицо солдата было густо усеяно рыжими пятнышками, короткие, будто вставшие дыбом волосы, поймавшие из окна отблеск закатного солнца, полыхнули огнем. Мирэ словно молнией ударило: тигр, настоящий тигр!

Тетушка Ли схватила Мирэ за руку и потащила в кладовку, где хранились припасы.

– Русские, как медведи, – шепнула тетушка Ли. – От них всего можно ожидать. Особенно от пьяных. Грудь кормящей, что ли, никогда не видал? Вскочил, будто ему лоно показали…

– Откуда он здесь? – вопрос сам сорвался у Мирэ с языка.

– Китайский ханшин[25] дешевле водки. И вдвое пьянее. Завтра выпьет натощак стакан воды – и опять целый день пьяный. Заходят к нам русские, которые в слободе живут, и пришлые тоже. Кто горе залить, кто радость разделить, кто скуку развеять. И нам выгодно, и им не накладно. Но важно вовремя выпроводить – пока у них злость наружу не выскочила. Когда русский сильно пьяный, очень злой. Как раненый тигр!

– Вы тоже заметили, что он на тигра похож? – поразилась Мирэ.

– Медноволосых здесь много! – накладывая кимчи из горшка в миску, закивала тетушка Ли. – Но сами русские таких не любят. Считают их обманщиками и оборотнями.

– Оскорбляют тигров?!

– Считают их не за тигров, за лис считают. С такими надо осторожно. Могут и в полицию донести, что мы потихоньку ханшином торгуем. Вы пока посидите здесь, дам ему кимчи, перец мозги прочистит. Потом мой хозяин его выпроводит, я вас выпущу и на женскую половину отведу. Будете со мной жить. Остальные комнаты у нас гостями-мужчинами заняты. – И тетушка Ли вышла, закрыв за собой дверь.

Мирэ села на скамеечку возле крохотного оконца и приготовилась ждать. Очень хотелось есть, от запаха квашеных овощей прямо слюнки текли. Тело все еще покачивалось в такт движению повозки, глаза закрывались…

Вдруг мягкая тяжесть на плечах и пронзительная боль в груди заставили ее вскрикнуть и открыть глаза. Сидя на задних лапах, словно кот, а передние положив Мирэ на плечи и вывернув морду набок, к левой груди присосался тигр и довольно урчал. Высосал левую грудь, потом правую и, мягко толкнув, повалил Мирэ в проход между горшками с кимчи. Мирэ поняла, что сейчас тигр овладеет ею и что лоно ее, пронзенное тянущей сладостной болью, к этому готово и на это согласно.

И только тут Мирэ осознала, что перед ней дух гор Хорани и если он в нее войдет, то станет ее хозяином. Она будет принадлежать духу, потому что за свое спасение обещала служить ему всю жизнь. А она должна родить мужу сына, как же иначе отблагодарить его за добро и заботу о ней и ее младшей сестре? И ведь мужу уже исполнилось тридцать, а у него до сих пор нет детей.

– Господин дух гор Хорани! У меня есть долг перед мужем! Позвольте мне остаться верной женой и родить ему наследника! – взмолилась Мирэ.

Дверь кладовки надсадно завизжала и распахнулась, дух Тигра в тот же миг растворился в потоке света. В проеме двери стояла тетушка Ли.

– Почему кричите? – громким шепотом спросила она.

– Сон приснился, – извиняющимся тоном пробормотала Мирэ. – Простите меня. – И принялась суетливо поправлять задравшийся подол юбки.

Тетушка Ли мелко замахала собранными щепотью пальцами, сверху вниз, слева направо, как махал на Мирэ рукой пастор из Ёнгиль[26]. А потом обмахнула себя, но уже справа налево и, достав из-под кофточки медный крест на шнурке, поцеловала его.

– У нас тут бывает, что духи залетают полакомиться, – призналась тетушка Ли. – Хочу кресты над дверью и окном нарисовать. А то по утрам замечаю, как будто меньше риса в кулях и кимчи в горшках, чем было с вечера. Даже черточками отмечала. И ведь точно: меньше!

Мирэ вспомнила, что на ней тоже есть крест, и стала шарить рукой по груди. Нефритовая бусина, что привязала в детстве ей на шею мать, была на месте, а креста не нащупала. Может, в пути шнурок развязался и крест соскользнул?! Или это дух Тигра с нее снял?

– Отец Басили[27] говорит, что через крест голодные духи не пройдут, – сообщила тетушка Ли.

– Чей отец? – не поняла Мирэ.

– Ничей. Нет у него детей. Главный шаман здесь. С богом Есу говорить может. Сильный шаман. У него на лице растет больше волос, чем у любого корейца на голове. И на голове тоже много. Он их не заплетает: торчат во все стороны из-под шляпы без полей. А от мужчин наших потребовал косы отрезать. Видно, чтобы с богом Есу напрямую не разговаривали, а только через него.

– И что? Отрезали? – ужаснулась Мирэ. Мужчина без косы – это унизительнее, чем без штанов.

– А что было делать? – вздохнула тетушка Ли. – Чтобы получить русский паспорт, надо трижды в речку окунуться и крест получить. А мужчинам с косой отец Басили крест одевать отказывался.

– На нас с мужем тоже кресты надели в Кандо. Но косу ему оставили, – призналась Мирэ.

– Вас там к другому богу обратили.

– Тоже Есу молились.

– Того Есу здесь не признают. Ваш муж как сюда приехал, косу отрезал. Отец ему правильный крест одел, запись в толстой книге сделал и бумагу для полиции написал. Знаете, как зовут теперь вашего мужа?

Мирэ оторопело покачала головой.

– Ким Мат-беи Иба-но-бичи[28].

– Такое длинное имя! – поразилась Мирэ. – Как запомнить?

– Можно кратко: Ким Мат Беи.

Из зала послышался вежливый, словно воркование голубя, голос дядюшки Ли. Он, похоже, уговаривал русского солдата уйти. Тетушка Ли прислушалась, вздохнула.

– Противится солдат, – пояснила она Мирэ. – Не хочет уходить. Ругает ханшин. Говорит, что дерьмо и пахнет дерьмом. А зачем тогда покупал? Зачем целую бутылку выпил? Пил – молчал. Теперь грязные слова говорит.

Мирэ еще раз пошарила по груди, огляделась вокруг. Креста нигде не было. Стало тревожно. Без креста тигр вернется и овладеет ею.

– Мне тоже нужно к отцу Басили. Мой крест потерялся в дороге.

– Аигу! Как плохо! Но сейчас нельзя. Началось великое воздержание перед весенним воскресением Есу. Еще тридцать пять дней. Отец Басили сейчас только молится.

– Мне без креста никак, в меня дух войти хочет, – призналась Мирэ.

Тетушка Ли опять принялась махать правой рукой: обмахнула себя, Мирэ, все углы в кладовке.

– Надо перед доской матери Есу попросить защиты. Она добрая. Она детей дает. Ее сразу про все просить можно. И подношений ей делать не надо. Только огонек перед доской зажечь, чтобы она лицо ваше увидела. Она все даст, если очень старательно попросить.

– А где такая доска? – встрепенулась Мирэ.

– У меня в задней комнате есть. Сейчас мой хозяин солдата выпроводит, я проведу.

Тетушка Ли приоткрыла дверь, прислушалась, заволновалась.

– Ой, плохо, плохо! Солдат отказывается уходить, пока вас снова не увидит. Говорит, что вы японская кисэн[29], что мы вас украли и держим здесь насильно.

– Неужели я похожа на кисэн? – поразилась Мирэ.

– Не похожи, – успокоила ее тетушка Ли. – У японских кисэн и одежда совсем другая, и лица выбелены, и рты накрашены, и волосы стоят дыбом, как открытая раковина морского гребешка. У солдата грязное дело на уме.

И Мирэ знала какое.

– Аигу, грозится полицию позвать! – заметалась тетушка Ли по кладовке. – Полезайте-ка вон в тот угол. Я вас пустым кулем прикрою!

Куль изнутри пах пылью и лежалой чумизой. Вместо голодного жжения пришла тошнота. Мирэ слышала, как дверь скрипнула и тихо закрылась за тетушкой Ли. Перед глазами поплыли круги, Мирэ ощутила, что дух гор снова рядом. Стала читать заклинание, которому научил французский пастор, обращаясь к отцу Есу за защитой, и, дотянув руку до груди, принялась мелко-мелко креститься. Все тело дрожало, и куль на Мирэ дрожал. Зубы стучали, язык не слушался, да и из всего заклинания Мирэ вспомнила только начало и конец. Их она и соединила.

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Не вводите нас в искушение, защитите нас от зла! Да будет так. Амен!

Произнесла и ужаснулась. Получается, что она назвала духа гор злом. Но ведь это не так. Дух гор – великая сила, неподвластная человеку, и с любым может сделать все, что захочет. И доброе, и недоброе. А небесный отец Есу? Он ведь тоже может и любить, как любят своих детей добрые матери, и наказать, если пойти против его законов. Листок с законами, написанными на хангыль[30], пастор дал Мирэ с собой, благо муж научил ее женской азбуке. Мирэ поняла в законах не всё, но поняла главное. Нужно почитать родителей, не убивать, не спать с чужим мужем, не красть, не клеветать, не желать чужого. Но самое первое – не обращаться к другим богам. Значит, обращаться к Небесному императору[31], к богине жизни Самсын-хальмони, к Семи богам Великой Медведицы[32] и даже к богам – хранителям дома[33] нельзя! А к духам? В том листке ничего не сказано про духов! Можно или нет?

В голове пронеслись слова тетушки Ли, что Есу, к которому Мирэ обратили в Кандо, над русской землей не властвует. Здесь другой Есу! А дух гор, получается, один – и там, и здесь!

А может, русский Есу – брат того Есу, к которому ее обратили? Может, отец у них все-таки один? Может, ее мольба будет услышана? Но как попросить так, чтобы не оскорбить духа гор?

В минуты опасности голова соображает быстро. И Мирэ придумала:

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Позвольте мне сохранить тело для моего мужа! Да не овладеет мною никто из уважаемых духов, высших или низших, добрых или злых! Да будет так! Амен!

Мирэ слышала, как надсадно ругался пьяный солдат, как булькавшими ручейками непонятных слов увещевали его хозяин и хозяйка. Жесткая пенька куля царапала лицо. Ноги онемели. Снова стал жечь желудок. Шершавый, как пористый камень, язык едва шевелился во рту.

– Да не овладеет… мною… медноволосый… солдат… Отец наш небесный… спасите и сохраните! Амен!

Хлопнула входная дверь. Все стихло. Мирэ облизала сухие губы, выплюнула попавшую в рот ворсинку. А потом послышался голос дядюшки Ли, вовсе не ворковавший, а проклинавший:

– Носатый[34] сукин сын! Пусть ханшин встанет тебе поперек горла! Пусть твое лицо почернеет! Пусть у тебя отнимутся ноги и ты никогда больше не переступишь порог нашего дома!

– Аигу! Не надо так расстраиваться, хозяин! Заболеете! – увещевал голос тетушки Ли.

Но дядюшка Ли, гремя посудой, продолжал поносить солдата.

– Чтоб он заболел дурной болезнью! Чтоб у него отвалился перец[35]! Почему русские в прошлой войне японцам проиграли? Потому что все военные секреты выбалтывали одноногим[36] красоткам!

Тетушка Ли зашла в кладовку, держа в дрожавшей руке керосиновую лампу, стянула с Мирэ колкий мешок.

– Вылезайте, – разрешила она. И расстроенно добавила: – Чтобы солдат не вызывал полицию, пришлось дать ему в три раза больше, чем он заплатил за ханшин. Добился своего! Купит себе на вечер караюки-сан в Доме цветов.

Мирэ знала, кто такие караюки-сан. В городе Ёнгиль, откуда бежали они с мужем, эти утешительницы мужского одиночества появились вместе с японскими военными. Днем они выходили на прогулку целыми группами и ходили уточками туда-сюда по главной улице под зонтами, торжественно выставляя из-под полы халата маленькие ноги, обутые в белые носки. Они шагали на высоких дощечках, скашивая ступни внутрь, чтобы полы халата не распахивались при ходьбе. Ногу из-под халата всегда было видно только одну, за это их и прозвали одноногими. Но Мирэ не могла представить, чтобы в свободном русском городе тоже работали японские кисэн.

Мирэ оправила одежду и, прикрыв грудь концами головного платка, выглянула из двери в большую комнату. Никого из гостей там уже не было.

– Простите, что создала вам такие трудности и ввела вас в расходы, – извинилась Мирэ, кланяясь дядюшке Ли. – Я оплачу вам разницу.

Хозяева виду не показали, но предложением были довольны.

– Извините, что ничем особенным не могу угостить вас, – как положено, извинилась и тетушка Ли, подавая Мирэ плошку с лапшой и расставляя аппетитные закуски. – Кушайте!

– Поем с удовольствием! – пообещала, тоже как положено по обычаю, Мирэ и принялась шумно всасывать лапшу и причмокивать, чтобы доставить приятность хозяевам. Но и в самом деле, давно не доводилось ей есть пшеничную лапшу. И сидеть на высокой скамейке, свесив ноги до пола, было удобно – животу свободнее, чем за низеньким корейским столиком.

Она управилась с едой раньше, чем усталые постояльцы стали заполнять переднюю комнату, возвращаясь с работы. Но даже в самую дальнюю комнату, куда отправила Мирэ тетушка Ли, долетал запах рыбы, и Мирэ поняла, что постояльцы работают в порту. А потом едкий запах табака перебил и запах рыбы, и запахи чеснока, сои и перца, которыми сдабривали еду. Это насытившиеся мужчины закурили свои длинные трубки.

Подобрав ноги, Мирэ сидела на тюфяке и неотрывно смотрела на доску, висевшую в дальнем от входа правом углу комнаты. На доске была нарисована усталая мать Есу с набрякшими мешками под большими, как у коровы, скорбными глазами. Она держала на руке младенца с лицом старика и морщинами на лбу. Мать живого бога, которому пришлось так тяжело мучиться перед смертью, искупая перед породившим его отцом все злые дела людей, казалось, предвидела страшные испытания, предстоящие ее малышу. Нет, Мирэ для своего сына страданий не хотела. И она решила, что о ребенке будет просить победительницу духа оспы Самсын-хальмони, хоть заповеди небесного отца Есу и запрещают ей это делать. А у матери Есу попросит только защиты. Хотя как может защитить ее земная женщина, которая даже своего единственного сына уберечь от мук не смогла?

Мысли в голове Мирэ мешались и путались, а в сердце снова пробралась тревога. Вправду ли так силен Есу и его родители, чтобы защитить всех, кто носит крест? В заповедях говорится только про отца Есу, а про самого Есу и его мать ни слова. Может, им и поклоняться нельзя? Ночью Мирэ не смогла даже заснуть от страха – боялась, что во сне, пока она без креста, в нее войдет дух гор. Валик из шелухи то и дело шуршал под ее головой, не давая спать и тетушке Ли.

Утром, еще до света, тетушка Ли поднялась, открыла стоявший у стены ящик, достала огромный теплый платок размером с одеяло – накрыть Мирэ голову. На ноги поверх посон[37] велела надеть странную обувь – овальные лаковые шкатулки, черные снаружи, красные внутри. Сказала, что в них ноги не промокнут. А потом повела к отцу Басили.

Шли они долго: вдоль моря сначала под горку, потом в гору. В новой обувке идти по рыхлому снегу было легко, и лишь на затоптанных тропинках ноги порой скользили.

Незаметно стало светать. На улицах появились прохожие, и никто не обращал внимания на странное, как ей казалось, одеяние Мирэ: клетчатый коричневый платок, прикрывающий голову и почти все тело, белесую холщовую юбку, торчащую из-под платка, и блестящие, как лак, шкатулки на ногах.

Корейская слобода скрылась за гребнем, город выпрямился, стал выше ростом, чище и опрятнее. Окруженный со всех сторон лысыми округлыми горками, все еще прикрытыми снегом, он сиял в утреннем свете белеными боками, красным кирпичом, рыжим деревом и серебристыми крышами одного цвета с беспокойным морем. Мирэ никогда не видела такой большой воды и таких огромных лодок, железных, черных, что недвижно, как скалы, стояли среди волнующейся воды далеко от берега, все с толстыми потухшими трубами, по три на каждую лодку. Вокруг, будто мухи возле быков, роились маленькие лодки, с парусами и без. Во всем, что видела сейчас Мирэ, чувствовалась неуемная сила, сила тысячи тигров.

И тут в воздухе поплыл звон. Веселый и радостный. Будто начали бить сразу в десяток медных котлов, созывая людей к обеду. Мирэ подняла глаза. Звук шел от дома, ни на что не похожего. Дом был словно слеплен из многих отдельных домов, с шестью башенками по верху, и каждая несла на себе медную корону с золоченой луковицей, увенчанной тонким крестом. И цветом этот дом выделялся, он точно светился изнутри, как лампа в бумажном абажуре. Звон приманивал, омывал, обволакивал, отгонял тревогу и грусть. Это и был дом божий, кёхве, где взывал к небесному отцу Есу отец Басили, объяснила тетушка Ли.

Дом русского бога Есу был значительнее, мощнее, краше, чем дом того Есу, к которому обратил Мирэ французский пастор. Тот был строгим, белесым, как одежда простолюдина, с одной башенкой и одним колоколом. А этот… Словно шесть шаманок – две наставницы и четыре подрастающие ученицы – сплелись в общем танце. И косые перекладины, перечеркивавшие золотые кресты на макушках, тоже, казалось, пытаются войти в их круг, и только великим чудом кресты удерживаются на маленьких шариках, из которых растут.

Внутри же столько золотого блеска, что у Мирэ закружилась голова. Везде доски с нарисованными бородатыми стариками, большими, во весь рост, и маленькими, обрезанными по грудь. Их много, и все окаймлены узорами; плошки с огоньками освещают лица с коровьими, как у матери Есу, глазами, перед ними свечи толщиной в руку на высоких подставках с витыми столбиками-основаниями… Не было только скамеек, какие были в доме бога в Кандо.

А все пришедшие в кёхве люди стояли, замерев, как столбы-чжангуны у входа в деревню! Те, кто победнее, жались ближе ко входу; одетые же в темные шерстяные одежды с золотыми пуговицами стояли ближе к свечам и старцам. Впереди, на возвышении, спиной к собравшимся и лицом к золоченым дверям, над которыми была нарисована птица в лучах солнца, – отец Басили. Мирэ узнала его по длинным, пушистым, торчавшим во все стороны волосам. Он напевно читал книгу, лежавшую перед ним, и временами обмахивал себя рукой, а собравшиеся вторили его словам и движениям.

Голос у отца Басили такой силы, будто он сидел на дне большой бочки и говорил оттуда. Такого голоса не было даже у слепорожденных колдунов-пансу! Звук проникал в самую душу и тело Мирэ и наводил там порядок: живот перестал бурлить от тревоги, успокоилось сердце, выровнялось дыхание.

Тетушка Ли дождалась, когда отец Басили закончит читать книгу, кивнула Мирэ и стала протискиваться сквозь толпу, направлявшуюся к выходу. Добравшись до отца Басили, она склонилась и поцеловала ему руку, Мирэ вслед за тетушкой Ли сделала то же самое и теперь стояла, потупив голову и опустив глаза в пол, а тетушка Ли рассказывала отцу Басили про ее беду. Так Мирэ думала – по-русски она не понимала.

– Аигу! – перешла на корейский тетушка Ли, обращаясь к Мирэ. – Кресты у отца Басили закончились, теперь будут только после окончания великого воздержания!

– А что же мне делать? – растерялась Мирэ. – Без креста дух овладеет мной!

Тетушка Ли снова заговорила с отцом Басили.

– Он говорит, вчера ему принесли потерянный крест. Не нашего вида. Посмотри, вдруг твой?

Отец Басили сунул руку в складки своего длинного черного одеяния и достал деревянный крест на кожаном шнурке. И тут уж Мирэ без всяких указаний тетушки Ли бросилась на колени. Это был ее крест. Бог – отец русского Есу – показал ей, что способен на чудо. А значит, способен взять ее под свою защиту. И кажется, у русского и французского Есу один Бог-отец. Скорее всего, эти сыновья Бога – братья. И Мирэ не нарушит Божьих законов, поклоняясь ему в доме русского бога. Аллилуйя!