Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929-1939

Он для нее «папаша», а она? «Я была Лотхен Тухольского» – так она назвала свои мемуары. Из них мы узнаём, что ее диван называется «полем греха», а Тухольский так громко храпит, что она каждый раз примерно в два ночи перебирается в комнату для гостей. Но Лизе Маттиас этого мало, она хочет заполучить своего писателя целиком и полностью – без всех этих коллег из редакции, без других завсегдатаев кофейни, без этого гудящего, гремящего, нервного Берлина. Она хочет уехать с ним в отпуск. Но она еще не знает, что означает для женщины отпуск с Куртом Тухольским – а для него любовь важна как материал для следующей книги. После того, как он в свое время провел романтический отпуск со своей возлюбленной Эльзой Вайль в Райнсберге, появилась захватывающая «Райнсберг: иллюстрированная книга для влюбленных», а после путешествий по Пиренеям с Мари Герольд, тогдашней женой, нетрудно догадаться, вышла «Книга Пиренеев».

А когда он в апреле 1929 года отправляется с Лизой Маттиас в Грипсхольм в Швеции, то уже видит это название в кавычках. Они мчатся на север в роскошном кабриолете Лизы, «шевроле» с номером IA 47–407. И когда год спустя Тухольский добавит к своим романтическим приключениям в Швеции несколько фантастических подробностей и переформатирует их в книгу «Замок Грипсхольм», то напишет в предисловии посвящение некому «IA 47–407». Это ни о чем не говорит его жене Мари в далеком Париже, а вот посетители кафе на Курфюрстендамм и в Шёнеберге всё понимают, глядя с террас, как Лиза Маттиас невозмутимо паркует свой громадный автомобиль прямо на тротуаре в любое время дня и ночи. Лиза Маттиас, со своей стороны, тихо гордится, что вполне очевидно слывет любовницей великого Тухольского. Но не будем торопиться. Сначала им нужно доехать до Швеции! Так вот, они лежат на весьма зеленой лужайке в шведском местечке Леггеста, на озере Меларен, напротив величественного замка Грипсхольм на другом берегу, и жмурятся в камеру. Из взгляды говорят: посмотрим, куда это приведет. Но это хороший, солнечный снимок. Вскоре они находят небольшую дачу, деревянный домик, окрашенный в замечательный красный цвет, и пробуют свои силы в качестве любовной пары, хотя Лиза опять записывает, что «особого эротического интереса не испытывает». Но он такой забавный, этот Тухольский, и она охотно позволяет соблазнять себя. А по утрам, когда на дворе щебечут птицы, когда солнце уже разбудило кошек, щекоча их своими лучами, а в этих лучах мелькает комнатная пыль, когда на кухне пахнет кофе и хорошим настроением, – в такие моменты они иногда даже считают себя счастливыми. Тогда они идут на озеро, купаются, брызгаются, смеются. Едят фруктовый мусс. Лиза трудится на кухне и готовит ванильный соус для своего «папаши». А сама она для него «мать, люлька, товарищ», – скажет потом Тухольский, и для него это звучит романтично. Вечером они занимаются любовью, Лиза снова идет искупаться на озеро, великолепно прохладное в эти часы, а Тухольский садится за импровизированный письменный стол и пишет своей жене Мари в Париж: «В остальном дела так себе – живу тут как отшельник». Ну-ну.

* * *

Иногда Пикассо приходится писать свою жену Ольгу. В последние годы он почти постоянно писал ее изящное тело балерины, но теперь главной его моделью стала Мария-Тереза Вальтер. «Как ужасно, что женщина сразу видит по моим картинам, что ей нашли замену», говорит Пикассо. И ощущение того, что тебя заменили, буквально сводит Ольгу с ума. Она кричит, скандалит, а потом снова на несколько недель уходит в депрессию и добровольно уезжает в клиники на тихих далеких озерах. А ее гнев питает творческие силы Пикассо, усиливаемые чувством вины и упрямством.

И вот 5 мая 1929 года Пикассо соглашается еще раз написать портрет Ольги. Если раньше позирование было для них игрой, соперничеством, эротическим состязанием, то теперь оно превратилось в холодную войну. Никто не произносит ни слова. Пикассо внимательно смотрит на нее и рисует. Она не чувствует восхищения с его стороны, она мучится от своей наготы и мерзнет, сидя в кресле. В ней копится ненависть к себе и к этому мужчине, которого она так любила и который теперь изменяет ей. Пикассо стоически продолжает писать. И вот наконец он заканчивает и ставит на еще влажном полотне подпись. Ольга надевает кимоно и заходит мужу за спину, чтобы взглянуть на картину, и в этот момент у нее подкашиваются ноги от ужаса. На картине изображена не женщина, а чудовище, с искаженным от ужаса лицом, с причудливо изогнутыми конечностями. Не говорят ни слова, она одевается и уходит.

Пикассо встает у окна, курит и думает о Марии-Терезе, которая собиралась зайти попозже. Когда Пикассо пишет Ольгу в 1929 году, это уже не портретные сессии, а изгнание бесов. Пикассо хочет такой живописью стереть ее из своей души. А что это значит для нее, ему безразлично. Он называет картину «Большая обнаженная в красном кресле». Это первый из заключительных актов долгой драмы.

* * *

Эрих Мюзам часто забывает о том, что он женат. Не то чтобы он не любил свою Ценцль, вовсе нет. Он любит ее. Подчеркнем – в первую очередь ее характер.

Но есть ведь столько неотложных дел: Мюзам, этот огромный, неутомимый социалист-революционер с мощной бородой, коммунистический пророк, пропагандист «дикой жизни» и более гуманной Германии, отсидел пять лет в тюрьме за свою деятельность в Мюнхенской советской республике, а теперь ежевечерне носится по городу, агитируя молодых рабочих за анархизм и призывая к борьбе за свободу. Еще он часто ходит в театр, любит выпить в богемных барах Берлина и Мюнхена, играет в шахматы, флиртует, пишет статьи для коммунистической газеты Красное знамя, ездит по стране, много выступает. А когда он встречает особенно интересных революционерок и революционеров, то приводит пять или шесть к себе домой, в революционный дом-подкову Бруно Таута[7], и поясняет Ценцль, что все эти люди пока поживут у них. Анархизм ведь не может заканчиваться на пороге квартиры, говорит он ей. Она ворчит и отправляется к плите, готовить придется на семерых или восьмерых вместо двоих. Она знает, что как минимум с одной из юных революционерок он уже бывал и в постели. Когда она плачет из-за этого, Мюзам смотрит на нее в растерянности: он же всегда говорил ей, что готов только на «свободолюбивый» брак. Никто не имеет права никого ограничивать. Разве она не помнит, что сама согласилась? Да, я помню, отвечает Ценцль, но теперь она больше не согласна. Она закатывает скандал, рыдает, кричит, и Эрих Мюзам спасается бегством, на несколько дней или на несколько недель. Это не шутки – быть женой анархиста. 1 мая 1929 года, в День труда, он шагает по улице, без Ценцль, которая предостерегала его. Он идет с колонной коммунистов по улицам района Трептов, выступает с пламенными речами, происходят первые мелкие стычки с полицией. На следующий день то же самое в Нойкёльне, там рабочие построили баррикады и ведут уличные бои с полицией. Заканчивается всё бойней, берлинским Кровавым маем, за этим следует запрет боевой организации немецкой компартии «Рот Фронт» (кстати, Бертольт Брехт наблюдал за уличными боями из окна квартиры своего друга Фрица Штернберга и, вероятно, под впечатлением от увиденного стал еще более фанатичным коммунистом). А 6 мая, когда еще не улеглись страсти по тридцати трем погибшим и 250 раненым, неисправимый романтик Эрих Мюзам идет в клуб молодых анархистов на Вайнмайстер-Штрассе, недалеко от Александерплац, и выступает там с докладом. Название – «К вопросу о свободной любви». Отправился ли он потом домой к своей Ценцль или занялся свободной любовью в другом месте – история умалчивает.

* * *

Единственное письмо, которое в 1929 году Владимир Набоков, будущий великий, а пока неизвестный писатель, написал своей жене, содержит только два слова и один восклицательный знак: «Таис поймана!» Может быть, он кладет это письмо ей на кровать, пока она еще спит в залитой солнцем комнате в Ле-Булу в Пиренеях – там, в маленькой гостинице, они проводят свой первый настоящий отпуск. А та, кого он поймал, – бабочка, редкий испанский представитель семейства парусников, и Вера улыбается, видя записку, она знает, что ее муж ничего не любит так сильно, как бродить ранним утром по лугам, когда ботинки намокают от ночной росы, и ловить белым сачком бабочек.

А саму Веру Владимир Набоков несколькими годами ранее поймал с помощью слов, которые адресовал ей через газету русских эмигрантов Руль в виде стихотворения под названием «Встреча (И странной близостью закованный…)». В нем были строки, понятные одной ей: «Еще душе скитаться надо. Но если ты – моя судьба…» Вскоре скитания неспокойного сердца закончились, и он понял, что его судьба – Вера. И Владимир Набоков написал: «Должен сообщить тебе одну вещь… Может быть, эту вещь я уже тебе сообщал, но на всякий случай сообщаю еще раз. Кошенька, это очень важно, – пожалуйста, обрати внимание. Есть немало важных вещей в жизни, например теннис, солнце, литература, – но эта вещь просто несравнима со всем этим, – настолько она важнее, глубже, шире, божественнее. Эта вещь – впрочем, нет нужды в таком долгом предисловии; прямо скажу тебе, в чем дело. Вот: я люблю тебя».

И Вера, эта яркая и редкая бабочка, поняла, что хватит порхать. Они поженились и стали пробивать себе путь в таком странном Берлине двадцатых годов. Большинство русских, бежавших в Германию после Октябрьской революции, давно уже перебрались в Париж. Вера занимается переводами и работает в адвокатской конторе, Владимир дает уроки тенниса, снимается в массовке на студии UFA, обучает смышленых мальчиков из Груневальда шахматам, а пожилых дам – русскому языку. Но, разумеется, больше всего он пишет. И этот замечательный отпуск на юге весной 1929 года они смогли позволить себе благодаря издательству Ullstein, которое действительно издало сначала фрагмент, а потом и целый роман «Король, дама, валет» и выплатило Набокову огромную сумму в 7500 марок. А тот, кстати, описал в книге свое с Верой счастье: «Он давно заметил эту чету, – они мелькали, как повторный образ во сне, как легкий лейтмотив, – то на пляже, то в кафе, то на набережной. Но только теперь он осознал этот образ, понял, что он значит. У дамы в синем был нежно-накрашенный рот, нежные, как будто близорукие глаза, и ее жених или муж, большелобый, с зализами на висках, улыбался ей, и по сравнению с загаром зубы у него казались особенно белыми. И Франц так позавидовал этой чете, что сразу его тоска еще пуще разрослась».

Вера и Владимир Набоков – очень необычная пара, потому что они счастливы вместе сейчас и останутся счастливыми в будущем.

* * *

Восьмого июля 1929 года Жан-Поль Сартр всё-таки встречается с Симоной де Бовуар, впервые вне стен Сорбонны. На этот раз в компании Рене Майо, в своей маленькой комнатке студенческого общежития. Всего 76 студентов со всей Франции допущены к «агрегасьон»[8] в École Normale; тот, кто сдаст этот экзамен, может потом всю жизнь преподавать философию в высших школах Франции. Письменный экзамен позади, сейчас все готовятся к устному, который считается убийственно трудным. Обстановка накалена, кандидаты должны знать всю историю европейской философии. Когда Симона де Бовуар входит в комнату Сартра, ее смущают грязь, беспорядок и запахи, но она старается держать себя в руках. Все садятся, и она сорок минут излагает свое понимание метафизики Лейбница. Сартр и Майо не мучат гостью вопросами, они ожидали более неформальной встречи, особенно Майо, который весьма увлечен Симоной и теперь разочарован таким официальным визитом. Во время доклада она только раз сбивается, когда замечает, что абажур ночника сшит из красного дамского белья. Она не знает, что это подарок Сартру от Симоны Жоливе, его любовницы из Тулузы, элитной проститутки с литературными амбициями, – и хорошо, что не знает. После ухода Симоны двое друзей подыскивают для нее прозвище. Сартр хочет назвать ее Валькирией, потому что она показалась ему целомудренной нордической богиней войны. Нет, отвечает Майо, она похожа на бобра, который разгрызает древо познания и строит из него новые дома, поэтому она – le Castor. Оба согласны. И во время следующей встречи Симона де Бовуар получает титул «Бобёр». Этому имени она будет верна всю свою жизнь. Семнадцатого июля объявляют результаты письменного экзамена, Сартр и де Бовуар сдали и допущены к устному экзамену, а познакомивший их Рене Майо провалился. Он немедленно уезжает из Парижа. А Жан-Поль Сартр в этот вечер впервые приглашает Симону де Бовуар на ужин, заказывает хорошее вино и говорит: «Отныне я буду заботиться о вас, Бобёр». Но на следующее утро им нужно снова учить философию – в результате они не расстаются еще две недели. Только он и она, в обществе Канта, Руссо, Лейбница, Платона. Иногда чашка кофе, вечером бокал вина, потом вестерн в кинотеатре. И на следующий день она начинает заниматься в восемь утра. Никакими нежностями пока и не пахнет. Но с другой стороны, их мысли уже тесно переплелись. Тридцатого июля объявляют результаты устного экзамена. Первое место занял Жан-Поль Сартр, второе – Симона де Бовуар. Счастливая обладательница второго места на следующий день уезжает с семьей к тете в деревню, чтобы провести долгое лето среди полей и холмов Лимузена. Она бродит по лугам, думает о Сартре, но гораздо чаще – о его симпатичном друге Майо, и записывает в дневнике: «Я нуждаюсь в Сартре и люблю Майо. Я люблю Сартра за то, что он дает, а Майо за то, какой он есть». Но потом она неожиданно приглашает навестить ее в Сен-Жермен-ле-Бель не Майо, а Сартра. Тот сразу садится на поезд, заселяется в небольшую гостиницу поблизости, и они видятся ежедневно, лежат на поляне в каштановой роще, пьют сидр, едят сыр с багетом и философствуют. Тепло, август, с гор дует легкий ветерок. Они осторожно целуются. А когда темнеет, они мечтают об общем будущем. Это лучшие дни их жизни.

* * *

Когда танцующая обнаженной Жозефина Бейкер и итальянский граф Джузеппе Пепито Абатино собираются пожениться в Париже, они просто устраивают пресс-конференцию в отеле «Риц». Во всем мире пишут об этом событии, все рассматривают фотоснимки счастливой смеющейся пары, и с этого момента они считаются мужем и женой. История Золушки, родившейся в трущобах Сент-Луиса и покорившей сердце элегантного европейского графа. На этом всё. В ЗАГС жених идти не собирается, потому что там неизбежно выяснится, что он вовсе не итальянский граф из древнего рода и не прославленный лейтенант кавалерии, а всего лишь сицилийский каменотес.

Зато Жозефина Бейкер – это настоящая Жозефина Бейкер, раскованная двадцатиоднолетняя афроамериканка, которая не училась в школе, лишена ложного стыда и чувства времени, зато имеет безупречное чувство ритма и неподражаемый танцевальный талант. Но сначала каменотес Пепито превращает ее тело в абсолютно современную скульптуру. Еще в двадцатые годы стало понятно: он сделает это тело брендом. Он воспевает ее талант, подчеркивает ее причуды и уничтожает ее критиков. Жозефина Бейкер превращается в «Жозефину Бейкер» – она воплощает в танце не только свое имя, но даже кавычки, они так красиво порхают спереди и сзади, прямо как ее фирменный знак – юбочка из банановых листьев.

Когда ее менеджером и любовником еще был Жорж Сименон, великий, хотя что уж там, величайший автор детективов всех времен, он только следил за порядком в документах Жозефины, следил за тем, чтобы регулярно оплачивались счета за шелковое белье и чтобы она два раза в неделю вовремя являлась на свои ревю. Но Пепито этого мало, он желает не порядка, а богатства. И Жозефина Бейкер предоставляет ему такую возможность. Впервые белый мужчина не только ложится с ней в постель, но даже женится (ну, хотя бы на словах), и это дает ей моральную опору, которой так не хватало раньше. А Пепито не только обеспечивает ей стабильность, он разрабатывает для нее карьерный план. На афишах ее ревю в «Фоли-Бержер» теперь значится: «Joséphine Baker, графиня Пепито Абатино». То есть он подарил ей не только титул, но и французский аксан в написании имени.

Пепито добился того, чтобы у женщин была возможность покупать дочерям кукольных Жозефин-Бейкер, а себе – косметику марки Bakerfix, солнцезащитное масло, лосьон для тела и знаменитый гель для укладки волос, которым любили пользоваться и сама Жозефина, и ее менеджер. А что для мужчин? Они могут, сходив на ее ревю, мечтательно вспоминать красоту и непринужденность чернокожей танцовщицы. «Un vent de folie», ветер безумия – так Пепито назвал шоу Жозефины Бейкер. Он знает свое дело, это именно тот ветер, которого в конце двадцатых годов жаждет весь Париж. Однако в какой-то момент Пепито замечает, что эффект начинает ослабевать. Тогда он первым делом велит Жозефине опубликовать автобиографию – серьезная задача, когда тебе немного за двадцать. Получается простодушно и эксцентрично, она пишет о косметике, о животных, о своем розовом халате и о Париже. Потом они решают построить в Париже дом по проекту Адольфа Лооса, великого венского модерниста. Этот дом стал бы сенсацией, символическим сооружением – снаружи полоски черного и белого мрамора, внутри только сцена для Жозефины Бейкер, первой афроамериканской звезды в Европе, а в центре здания бассейн, и Жозефина – плавающая Венера. К сожалению, ничего не получилось, потому что звезда Жозефины в Париже стала закатываться. Тогда Пепито организует ее крупномасштабное европейское турне. Оно станет необычным путешествием, в котором будет много триумфа и расизма.

Перед отъездом Жозефина должна попрощаться со своими животными. С тяжелым сердцем она оставляет в Париже своих попугаев, кроликов, котов и поросенка. С собой в поезд она берет только двух пекинесов, Фифи и Бэби Гёрл. Еще в поезд грузят пятнадцать кофров, в них 196 пар обуви, 137 костюмов и шуб. Становится понятно, почему мама Пепито пишет подруге, что вообще-то Жозефина могла бы оставить ей побольше платьев и туфель. Еще в таможенной декларации фигурируют шестьдесят четыре килограмма пудры для лица. Хитроумный менеджер Пепито благоразумно отказался от продажи этой пудры под маркой Жозефины – если бы в мире узнали, что Жозефина Бейкер перед выступлениями пудрится, чтобы стать белее, ее заклеймили бы позором все чернокожие. А для белых в Восточной Европе недостаточно даже шестидесяти четырех килограммов пудры. На ночных сценах Вены и Будапешта все рукоплещут сенсационной танцовщице из Парижа, а днем на нее обрушивается тяжелая артиллерия. Повсюду активизируются консервативные круги и церковь. Когда она прибывает поездом в Вену, на платформе ее встречает восторженная толпа, но слышен звон колоколов Пауланеркирхе, которые осуждают сладострастие и порочные танцы, предостерегают от «черного дьявола». На утренних воскресных богослужениях священники так настойчиво и образно живописуют опасность постыдных танцев, которые Бейкер исполнит вечером, что многие прихожане сразу после «Отче наш» идут за билетами. Жозефина Бейкер несколько недель собирает аншлаг в театре Иоганна Штрауса.

Потом она едет дальше по Европе, со своими пятнадцатью кофрами, двумя собаками и одним мужем. В Будапешт, Прагу, Загреб, Амстердам. Она выступает даже в Базеле, а вот в Мюнхене это невозможно, в Баварии в 1929 году уже не приветствуют нудизм. А сильнее всего протесты в Берлине – в том самом Берлине, где она в 1926 году имела грандиозный успех, где ее соблазнила Рут Ландсхоф и где ею восхищался граф Гарри Кесслер, написавший для нее балет… А она-то приехала, чтобы задержаться в Берлине как минимум на полгода, может быть, даже открыть филиал своего французского клуба «Chez Joséphine» – таким хорошим она запомнила этот город, его блеск и стремительность, его толерантность. Но ветер безумия стих. Когда она выступила со светловолосой немецкой танцовщицей, один критик на следующий день возмутился: «Как вам не стыдно заставлять нашу красавицу-блондинку Леа Зайдль выступать с какой-то негритянкой?» Газета Völkischer Beobachter[9] называет ее «полуобезьяной». А те газеты, которые не публикуют расистских статей, публикуют антисемитские. Потому что организаторы турне – евреи, а сочетание обнаженной черной танцовщицы и еврейских устроителей – это уже чересчур для национал-социалистической прессы. Когда на одно из выступлений заявляется штурмовой отряд (СА) и разбрасывает зловония, Жозефина Бейкер прерывает программу, собирает вещи и исчезает. Шоу отменяется, а Жозефина и Пепито в начале лета 1929 года срочно возвращаются в Париж.

* * *

Когда Анаис Нин и ее муж Хьюго Гилер в двадцатые годы переехали в Париж, на рю Шёльшер, 11, что рядом с кладбищем Монпарнас, еще никто не догадывался ни о том, что это окажется ключевым событием для истории города любви, ни о том, что спустя тридцать лет Симона де Бовуар поселится в той же квартире. А тогда Анаис Нин записала в дневнике, разочарованная и недавним замужеством, и Парижем: «Лучше бы я сюда не приезжала. Надо уметь видеть Париж в романтическом свете, а так это сплошное фиаско». Ее муж, банкир Хьюго, беспрестанно дарит ей новые издания «Камасутры», которые покупает в книжных лавках на набережных, но Анаис пишет в дневнике: «Я люблю чистоту». Кроме чистоты она любит только свои дневники, да, они для нее – единственный эликсир жизни. На каждом из них есть маленький замочек, а ключ она носит на шее, на золотой цепочке. И только иногда она снимает ключ, когда учится танцу живота, но преподавательница считает ее слишком бездарной. Ей приходится искать что-то новое. Анаис Нин иногда целыми днями лежит в постели, пишет в дневнике о своем подавленном настроении, не понимает, что такое любовь, и поэтому буквально проглатывает роман Д. Г. Лоуренса «Влюбленные женщины». Ее впечатляет то, как Лоуренс отдается на волю хаоса, и она записывает в дневнике, что «погружение в хаос – примета нашей эпохи». А скоро оно станет приметой всей ее жизни.

* * *

А в Нью-Йорке в то же самое время Генри Миллер лежит в кровати у себя дома на Клинтон-авеню в Бруклине и тоже читает «Влюбленных женщин» Д. Г. Лоуренса. Сам он в этот момент испытывает изрядный недостаток любви со стороны этой части человечества. Генри Миллер не может смириться с тем, что его жена Джун просто взяла и привела свою любовницу Мару Эндрюс в их общую квартиру – а ему, законному супругу, пришлось взять подушку и перебраться на диван. Две женщины каждую ночь кутят в барах, и в один из вечеров Миллер в отчаянии вешает свидетельство о браке на зеркало в прихожей, чтобы они сразу увидели этот документ, когда ввалятся в квартиру, спотыкаясь и хихикая. Но они проходят мимо, сразу в супружескую постель.

* * *

Рут Ландсхоф целуется только с открытыми глазами. Она буквально смотрит в рот тем, кто ей нравится. Как беспокойная птица, порхает она в конце тех самых двадцатых годов по Берлину, не переставая щебетать, от Жозефины Бейкер к Мопсе Штернхайм, к Клаусу Манну и Карлу Фольмёллеру[10], из кафе в клуб, из клуба в варьете, к вершинам и пропастям любого пола, и люди пугаются, когда она решает угомониться или даже замолчать. Но когда она улыбается, восходит солнце. Когда она не улыбается, кажется, что она плачет.

Сегодня она встречает в аэропорту Чарли Чаплина. Она должна показать ему Берлин. Но она покажет ему главным образом себя.

* * *

Шестого июля 1929 года пятидесятилетняя Альма Малер наконец выходит замуж за писателя Франца Верфеля, на одиннадцать лет моложе ее, за своего «мальчика», и теперь ее зовут Альма Малер-Верфель. Они уже десять лет прожили в «диком» браке, и Верфель очень благодарен за то, что сразу после женитьбы может вернуться в дом Альмы в Брайтенштайне. Дело в том, что они женятся в момент, когда они на самом деле на грани разрыва. Альма хочет, чтобы Верфель писал литературу «мирового уровня», а он хочет, чтобы его почаще оставляли в покое. Ведь Альма постоянно болтает только о сексе – у кого с кем сейчас отношения. Когда она входит в раж и жадно выпивает рюмку за рюмкой своего любимого ликера «Бенедиктин», стремясь к «сильным ощущениям», изнуренный Франц собирает чемодан, хватает шляпу и удаляется в тишину гор. Еврей Верфель стал бояться антисемитских выпадов своей жены. Поэтому ему нравится, что обычно она в отъезде. Когда она после свадьбы умчалась в Венецию, Верфель тайно вернулся в иудаизм – за месяц до свадьбы Альма потребовала от него выйти из иудаизма (и его родителей-евреев она на свадьбе тоже старательно избегала). Она записывает в дневнике: «Я пью, чтобы быть счастливой». А он пишет одну книгу за другой, чтобы не стать несчастным.

* * *

Он смертельно устал, едва появившись на свет в 1874 году. «Не властен я с век своих поблекших / Стряхнуть усталость племен забытых»[11], – написал Гуго фон Гофмансталь, будучи восемнадцатилетним вундеркиндом. В те годы Вена, наоборот, только просыпалась, мировой дух пробудил дикие творческие энергии – Эгон Шиле, Георг Тракль, Людвиг Витгенштейн, Зигмунд Фрейд, Артур Шницлер, Карл Краус и так далее. А Гуго фон Гофмансталь просто постоял рядом, беспомощная жертва модернистского урагана, в двадцать пять лет он уже стал легендой, а теперь, в пятьдесят пять, он элегантный динозавр, аристократ духа, невыносимый сноб, иногда сочиняющий либретто для Рихарда Штрауса. Иногда он позволяет себе немного прозы, столь же изящно закрученной, как кончики его усов. Он провозгласил, что главной целью двадцатых годов должна быть «консервативная революция». Для него это означает в том числе непрерывное утверждение института брака. Да, все его комедии и либретто – на самом деле пафосные гимны браку; своему другу Карлу Буркхардту он пишет, что в его пьесах сказано всё, что он думает по этому поводу. Но сказано, наверное, так завуалированно, что даже его собственной жене Герти приходится долго разбираться. Потому что большой теоретик брака не очень активен на практике. Кажется, его главное достоинство как мужа – терпение. Он находит совершенно правильным, что жена не интересуется темами, которые он обсуждает с друзьями. И что она уходит из комнаты, когда он собирается прочесть вслух что-то из написанного. «Брак состоит не в том, чтобы всё было общее», – полагает Гофмансталь.