- -
- 100%
- +
Глава 1: «Перваявстреча»
Я расскажу одну историю, которая началась, казалось бы, совершенно банально. Ещё до того, как они встретились, — две абсолютные противоположности.
Давайте не будем забегать вперед, а начнём с самого начала, просто потому, что это очень важно — с той самой первой случайной встречи, переросшей в борьбу за спасение друг друга, а затем и самих себя.
Он родился в небольшом посёлке, окружённом горами и болотами. Ничего примечательного в его семье не было. Отец был кузнецом, мать собирала травы и лечила людей. Мальчика звали Джек. С самого детства он слышал сказки о тёмных силах, бродящих по ночам. Как и многие в его возрасте верил, что они настоящие.
Мать Джека звали Лира. В посёлке её не называли ведьмой, хотя за глаза может и шептались. Она собирала растения на рассвете, пока туман ещё цеплялся за болотные кочки. Никогда не брала лишнего: ветку зверобоя, несколько листьев подорожника, горсть ромашки. Всё это укладывала в полотняный мешочек, туго перетянутый бечёвкой.
На поясе у неё всегда висели ещё два таких мешочка. Один с солью, другой с угольным порошком. Соль — от дурного глаза, уголь — чтобы присыпать раны, если кровь никак не хотела останавливаться.
Лира редко говорила о добре и зле. Она вообще мало говорила. Но Джек всегда слушал и запоминал.
Однажды он разодрал колено о камень. Сидел на земле, ревел, размазывал грязь по щекам. Она опустилась рядом, промыла рану, не торопясь, посмотрела на него.
— Боль есть, — сказала она. — От неё не убежишь. Но можно перетерпеть.
Он тогда не понял. Запомнил только, как спокойно двигались её руки.
У неё были сухие, жёсткие ладони. С тёмными пятнами от сока трав, с выступающими венами. Пахли они мятой, полынью и чем-то ещё — горьким, незнакомым. Эти руки могли быть нежными, когда она трогала лоб больному, и твёрдыми, когда нужно было вправить сустав или удержать человека, который бился в панике.
Однажды в дом ворвался сосед. Кричал, что у него ребёнок горит, весь красный, не дышит почти. Лира не побежала. Взяла с полки пузырёк, капнула в чистую тряпицу, повернулась к нему.
— Дыши, — сказала она. — Если ты сейчас задохнёшься от страха, я буду лечить двоих.
Сосед выдохнул. Они пошли вместе.
Джек не знал, верила ли мать в тёмные силы. Он верил. Как и все дети в посёлке. Ночами он лежал и слушал, как ветер скребёт по ставням, и представлял, что за окном ходит что-то с длинными руками. Утром всё проходило. Днём темнота казалась глупостью.
Он любил вечера. Когда они сидели у очага, и мать рассказывала не сказки, а истории. Про охотника, который шёл домой по следу из собственной крови и дошёл. Про женщину, которая прятала чужих детей в погребе, пока снаружи кричали солдаты.
— Выживание — это тоже храбрость, — говорила она.
И Джек верил. Потому что так говорила она.
Когда на посёлок напали, Лиры дома не было. Она помогала роженице на другом конце деревни.
Джек прятался в сарае. Он слышал крики, топот, звон железа. Пахло дымом. Он сидел, зажав уши, и считал до ста. Потом до двухсот. Потом просто сидел.
Когда он выбрался, улица была чёрной от копоти. Отец лежал у кузницы. Джек не подошёл близко. Он постоял немного и пошёл искать мать.
Она вернулась к утру. Шла медленно, прижимала к груди полотняный свёрток с порошками и бинтами. Лицо серое от пепла.
Увидела Джека. Остановилась.
— Живой, — сказала она. Не спросила. Просто сказала.
И пошла дальше. Лечить тех, кто ещё дышал.
Она обмывала мёртвых, перевязывала живых, говорила с теми, кто трясся и не мог вымолвить ни слова. Джека она отправила помогать на кухню — носить воду, резать бинты. Он не спорил. Ему было даже легче. Когда что-то делаешь, меньше думаешь об отце.
Хоронили погибших на третий день. Общая яма. Без речей. Священника не было — его дом сгорел вместе с ним.
Лира держалась прямо, будто её позвоночник выковали из того же железа, что и отцовские инструменты. Она не плакала. И Джек не плакал. Он смотрел на неё и думал, что если она может — то и он сможет.
Горевать она не разрешала.
— Потом, — говорила она. — Сначала живые.
А потом пришла лихорадка.
Тихая, как воровка. Сначала заболела семья у западных ворот. Потом ещё одна. Через неделю слегло полдеревни.
Лира лечила всех. Настои, компрессы, отвары. Джек бегал за водой, рвал травы, какие она называла, держал миски.
Но люди всё равно умирали.
Однажды вечером она села на лавку и долго смотрела на свои руки. Джек подумал, что она устала. Он принёс ей чашку воды. Она взяла, но пить не стала.
— У меня жар, — сказала она.
Джек замер.
— Ложись, — сказал он. — Я принесу твои травы.
— Уже пила.
— Тогда выпей ещё.
Она покачала головой. Но легла.
Джек ухаживал за ней, как мог. Варил отвары, которые она говорила. Менял тряпицы на лбу. Сидел рядом ночами, слушая её дыхание — хриплое, неровное.
Она таяла.
Однажды вечером, когда огонь в очаге уже догорал, она открыла глаза и посмотрела на него.
— Не всё можно починить, сынок.
Джек молчал.
— Ты вырастешь хорошим человеком, — сказала она. — Просто не сдавайся. Это всё, что нужно.
Он хотел сказать, что она поправится. Но не смог. Горло сжало.
Она умерла ночью. Тихо. Джек проснулся уже в одиночестве.
Он сидел у очага до утра. Смотрел на угли. Потом встал и ушёл.
Злость пришла позже. Через несколько дней, когда он уже шёл с беженцами по дороге на юг.
Злость на неё. На отца. На всех, кто остался в той яме. На себя.
Он злился, что она лечила всех подряд. Что не убереглась. Что оставила его одного. Что сказала «не всё можно починить» — как будто это что-то объясняло.
А потом злость кончилась. Осталась пустота.
Это был судьбоносный день для Джека и Джилл, тогда они встретились впервые.
Обессиленные путники были в дороге уже много дней, и вот на горизонте появилась небольшая деревенька. Дома в ней были старые, люди не очень приветливые.
Деревня появилась на горизонте к вечеру. Дома старые, покосившиеся. Люди выходили на улицу, смотрели на беженцев и уходили обратно. Закрывали ставни. Кто-то крестился, кто-то просто отворачивался.
Беженцы разбили лагерь на краю, возле сухого ручья. Джек помогал ставить шалаши из веток и вытряхивать старые шкуры. В животе было пусто. Еда заканчивалась.
На следующее утро он проснулся рано. Солнце ещё не поднялось, но небо уже светлело. Он лежал и смотрел на тряпичный потолок, прикидывая, где раздобыть еды.
А потом вылез и пошёл по деревне.
Люди смотрели на него из-за заборов. Он чувствовал эти взгляды. Но ему было всё равно. Если умирать, то хотя бы не от голода.
Он проходил мимо крайнего дома, когда заметил её.
Девочка стояла у окна. Совсем молодая как он, может, младше. Светлые волосы, сбившиеся в неряшливый пучок. Она смотрела прямо на него, не прячась. Не как другие.
Их взгляды встретились.
Она улыбнулась. Легко, будто они были знакомы сто лет.
Джек стоял как дурак. Хотел отвернуться, но не мог. Потом, не зная, что делать, он нашарил в кармане клочок бумаги. Скомкал его, разгладил. И стал складывать.
Он умел делать журавлика. Мать научила. Однажды, давным-давно, они сидели у очага, и она показывала, как сгибать углы.
Теперь его руки сами всё помнили.
Он подошёл к окну. Протянул журавлика. Девочка смотрела то на бумагу, то на него.
— Меня зовут Джек, — выдавил он.
И ушёл. Быстро, почти бегом.
Сзади донёсся голос:
— Джилл!
Он не обернулся. Но имя запомнил.
В эту ночь, ему снилось её лицо, улыбка и волнение возникшее между ними.
Качели он нашёл на следующий день.
Тропа увела его в лес, за деревню. Там, среди молодых берёз, стояли старые качели. Цепи ржавые, доска треснула, краска облупилась. Но держались.
Джек сел. Оттолкнулся — раз, два, три. Ветер ударил в лицо.
И на несколько секунд всё исчезло. Дорога, лагерь, голод, смерть. Остался только ветер и это простое движение вверх-вниз, вверх-вниз.
Он не заметил, когда она появилась.
— Ты умеешь? — спросила Джилл.
Она стояла на тропинке, держала корзину с яблоками. Та была большая, тяжёлая — девочка едва удерживала её обеими руками.
— Что умею? — не понял Джек.
— Качаться.
Он пожал плечами:
— Садись.
Она поставила корзину на траву, подошла. Села осторожно, будто боялась, что доска сломается. Джек встал за её спиной и толкнул.
Она взвизгнула. Потом засмеялась.
— Сильнее! — крикнула она.
Он толкнул ещё. Она взлетела выше, платье раздулось, волосы растрепались. Смех у неё был звонкий.
Так они и провели время. Джилл качалась, Джек толкал, потом они менялись. Корзина с яблоками стояла рядом, и в животе у Джека урчало всё сильнее.
Джилл заметила. Спрыгнула, подошла к корзине, достала одно яблоко.
— Держи.
Оно было тёплое от солнца. Шершавое, с румяным боком. Джек впился зубами. Сок брызнул на подбородок. Они сидели на траве и ели.
Потом разговорились. О глупостях. О том, что облако вон там похоже на дракона, а вон то на лодку. О том, что, если раскачаться очень сильно, можно улететь. О том, что, есть яблоки на траве всегда вкуснее.
Время шло незаметно.
Джилл вдруг вздрогнула, будто кто-то позвал её из дома. Подхватила корзину.
— Мне пора.
— Давай помогу. Она тяжёлая.
— Я сама.
Она пошла по тропинке. Гордо, прямо. А потом споткнулась о корень и полетела в траву. Яблоки рассыпались по земле, покатились в разные стороны.
Джек хотел засмеяться, но сдержался.
— Я же говорил, — сказал он.
Джилл сидела на земле, смотрела на рассыпанные яблоки. А потом вдруг засмеялась. Заливисто, без всякого стеснения.
— Теперь ты точно мне поможешь! — сказала она.
Он собирал яблоки, ползая на коленях. Они катились, прятались в траве. Некоторые он незаметно совал в карманы. Не из жадности, просто хотелось оставить себе немного этого дня.
Когда корзина снова наполнилась, они стояли друг напротив друга. Запыхавшиеся. С травинками в волосах и пылью на ладонях.
— Спасибо, — сказала она.
— Да ладно.
— Нет, правда.
Джек не знал, что на это отвечать. Он опустил глаза и увидел у неё в руке журавлика. Бумага помялась, но фигурка держалась.
— Ты его сохранила, — сказал он.
— Конечно!
Она улыбнулась, взяла корзину и пошла по тропинке. На этот раз не споткнулась.
Джек стоял и смотрел ей вслед. Потом достал из кармана яблоко и откусил.
Весь оставшийся день Джек потратил, шатаясь по окрестностям. Просто в лагере не сиделось. Люди ссорились за место у костра, кто-то плакал.
Джек уже возвращался к лагерю, солнце садилось, тени становились длиннее.
И тут он заметил её.
Она сидела на корточках возле старого пня, почти сливаясь с сумерками. Что-то маленькое, тёмное лежало у неё на ладони.
Он подошёл, максимально тихо.
Это была птица. Маленькая, серо-коричневая. Раненая, с беспомощно поджатым крылом. Девочка пыталась перевязать его тонкой полоской ткани, но узел не держался.
— Она не выживет, — сказал Джек.
Джилл не подняла головы.
— Знаю.
Он хотел уйти. Стоять над чужой беспомощностью было невыносимо. Но что-то держало.
— Зачем тогда? — спросил он.
Она долго молчала. Пальцы её всё возились с тканью, скользили, снова пытались завязать узел.
— Потому что она тёплая ещё, — сказала Джилл. — Пока тёплая, надо что-то делать.
Джек сел рядом. Просто сел. Она не прогнала.
— Дай подержу.
Она осторожно передала ему птицу. Та была почти невесомая. Сердце билось часто-часто, как у загнанного зверька.
Джилл снова взялась за ткань. На этот раз узел получился. Слабый, кривой, но получился.
Они сидели молча. Птица дышала. Сумерки сгущались.
Потом дыхание стало реже. И совсем стихло.
Джилл опустила голову. Джек видел, как вздрагивают её плечи. Она не плакала. Просто сидела, уткнувшись лбом в колени.
— Прости, — сказал Джек.
Она покачала головой:
— Ты ни при чём.
Они ещё посидели немного. Потом Джилл встала, отряхнулась.
— Мне пора.
— Угу.
— Пока.
Она пошла по тропинке. Джек остался. На ладони всё ещё чувствовалось тепло птицы.
Он выкопал небольшую ямку палкой, положил птицу, засыпал землёй. Сверху положил камень. Не потому что красиво, а чтобы найти место, если вернётся.
Не вернулся.
На следующий день беженцы уходили.
Джек проснулся от шума — люди собирали вещи, сворачивали шкуры, тушили костёр. Пахло дымом и сырой золой.
Он встал, потянулся. Тело ныло от сна на земле.
Джек знал, что уходит. Знал, что вряд ли вернётся.
Но ноги сами понесли его в деревню.
Дом Джилл был крайним. Окно, у которого она стояла в первый день, было закрыто ставнями. Джек постоял немного. Потом поднял с земли веточку и положил на подоконник.
Глупо. Но пусть.
Он уже повернулся, чтобы уйти, когда дверь открылась.
Джилл стояла на пороге. Заспанная, в мятой рубашке. В руке тот самый журавлик.
— Ты уходишь, — сказала она.
— Угу.
Она спустилась с крыльца. Подошла. Протянула ему яблоко. Побитое, с вмятиной на боку.
— На дорогу.
Джек взял. Оно было прохладное — видно, лежало у неё под подушкой.
— Спасибо.
Она пожала плечами:
— Кушай.
Они стояли напротив друг друга. Никто не знал, что сказать.
— Ну, пока, — сказал Джек.
— Пока.
Он пошёл. Дошёл до поворота. Обернулся.
Она всё ещё стояла у крыльца. Маленькая, босая, с журавликом в руке.
Джек поднял руку. Она махнула в ответ.
И он ушёл, не оборачиваясь больше.
Яблоко он съел через час. Оно было кислое. Но он доел до сердцевины.
Беженцы шли на юг. Говорили, там есть город, где берут работников. Говорили, там еда и стены. Говорили, там можно начать заново.
Джек не верил. Но шёл.
В первый день он думал о Джилл. О яблоках. О качелях. О птице.
Во второй день он думал о матери. О её руках. О мешочках, которые он так и не взял с собой. Они остались в доме, на полке у очага. Может, кто-то другой нашёл их. Может, так и надо.
На третий день он перестал думать. Просто шёл.
Впереди не было ничего. Но нужно было идти.
Глава 2: «Орден ицена»
Почти месяц понадобился, чтобы добраться до столицы. Потом — ещё пара лет, чтобы обжиться
Джек, ещё будучи юнцом, вступил в Орден и стал учеником знаменитого магистра-инквизитора Элиаса. Учитель заменил ему отца, открыл мир, полный зла и теней, которые охотились на людей по разным причинам.
Орден, куда попал Джек, был очень древней организацией. Его члены клялись защищать человечество от сверхъестественных угроз, руководствуясь Кодексом Света — сводом правил, сочетавшим строгие ритуалы, знание древних языков и боевые искусства.
Джек шагал рядом с Элиасом, и каждый шаг давался ему труднее. В этот день он впервые оказался так близко к главному залу Ордена — буквально на расстоянии вытянутой руки от сердца древнего братства.
Когда он взялся за массивную ручку, Элиас едва заметно кивнул.
— Ну, вот и он, легендарный зал, — пробормотал Джек, глядя на огромную дверь.
В тот же миг воспоминания, давно похороненные под слоями лет, хлынули в голову, как вода сквозь треснувшую дамбу.
Лес дышал прохладой. Ветер подхватывал листья и кружил их в воздухе. Джек был совсем юнцом, но он уже знал, что некоторые тени слишком опасные, чтобы быть обычными.
Джилл бежала за особенно красивым кленовым листом, её легкое платьице развевалось на ветру, а светлые косички подпрыгивали в такт шагам. Она свернула в самую густую часть леса, туда, куда даже днём проникало мало света.
— Джилл, стой! — его крик утонул в шуме ветра.
Он бросился за ней, сердце колотилось в груди, словно пыталось вырваться наружу. Он слышал легенды о духах, которые заманивали детей в чащу, и они больше не возвращались.
Становилось трудно дышать. Джек остановился, прислушиваясь. Тишина давила на уши, даже птицы перестали петь.
— Джилл! Ты где?! — его голос эхом отразился от стволов деревьев.
И тут он увидел её. Джилл парила над травой в центре небольшой поляны, её глаза были широко раскрыты от ужаса. Вокруг неё кружилась серая дымка, а в воздухе витал запах сырости и плесени. Существо, похожее на тень с горящими глазами, медленно приближалось к ней.
Джек достал из-за пояса маленький серебряный крестик — который подарил ему отец перед смертью. На нём был выгравирован древний символ защиты.
— Во имя света, уходи! — его голос дрожал, но он заставил себя сделать шаг вперёд.
Существо зашипело, его очертания задрожали. Джилл начала падать, но Джек успел подхватить её. Тварь не отступала, она кружила вокруг них, пытаясь пробиться сквозь защиту артефакта.
— Держись за меня! — крикнул Джек, выставив крестик перед собой.
Он читал тексты, которым отец научил его, голос становился всё увереннее. Существо отступило, но не исчезло полностью. Оно наблюдало за ними, ожидая момента для атаки.
Джек понимал, что должен защитить девочку любой ценой. Собрав всю свою храбрость, он произнёс слова, которые отец говорил ему перед сном:
— Пусть свет укажет путь, пусть тьма отступит. — и бросил крестик прямо в монстра.
Существо задрожало, истошно закричало и растворилось в воздухе. Джилл без сознания лежала у него на руках.
Когда она пришла в себя, её глаза были полны благодарности.
— Ты... ты спас меня, — прошептала она, её голос дрожал.
Джек помог ей подняться. В тот момент он понял — это не случайность. Это его судьба.
— Обещай, что больше не будешь ходить сюда одна, — сказал он серьёзно, глядя ей в глаза.
— Обещаю, — кивнула Джилл и смущённо улыбнулась.
И в тот момент между ними возникла связь, которая была сильнее страха и опаснее любых духов. Связь, которая определила их будущее.
Джек посмотрел на тёмный лес, который теперь казался ему не просто местом опасности, а полем битвы, где ему предстоит сражаться всю жизнь, но теперь он знал ради кого. Тогда он и выбрал дорогу сюда, в Орден.
Под чутким руководством Элиаса Джек быстро осваивал премудрости Ордена. Он научился читать древние руны, распознавать признаки проклятий и создавать защитные барьеры.
Первые задания казались ему испытанием: выслеживание призраков на городских кладбищах, очищение домов от духов, изгнание мелких демонов.
Но с каждой победой его душа всё больше каменела. Замкнутость вытесняла живые чувства. Людские трагедии и тяжесть собственного бытия оставили глубокие шрамы. Джек жил, потеряв счёт годам.
Но чувство пустоты и одиночества становилось всё сильнее. Так мальчик успел стать юношей, а та девочка отпечаталась в его памяти.
В один из дней Элиас вызвал Джека к себе в кабинет.
— Пришло время, — произнёс наставник, протягивая свиток с печатью Ордена. — Ты готов к настоящему испытанию. В горах на севере обнаружен Зеркальный Лабиринт. Говорят, он отражает не облик, а душу. Те, кто входит туда, либо выходят просветлёнными, либо не возвращаются вовсе.
— Почему именно я? — спросил Джек.
— Потому, что только тот, кто борется с тьмой внутри, может пройти это испытание, — ответил Элиас. — В Лабиринте ты встретишь отражения своих страхов, сожалений и нереализованных желаний. Если победишь их обретёшь силу, способную переломить ход борьбы с древним злом.
Джек отправился в путь один. Так требовал ритуал.
Дорога через горы была полна опасностей: ночные твари, ловушки древних заклинаний, миражи, манящие к пропастям. Но Джек шёл вперёд, ведомый клятвой данной наставнику.
Вход в лабиринт не охранялся. Зеркальные стены отражали фрагменты его прошлого, настоящего и будущего.
В большей части образов присутствовала женщина с бледными волосами, но он не видел деталей её лица. Иногда она излучала свет, но были моменты, когда вокруг неё сгущалась тьма. Она громко смеялась или безмерно грустила.
Каждое отражение пыталось сломить его волю, заставить погрузиться в немое отчаяние. Но Джек остановился перед самым мучительным видением — собой, ставшим таким же стеклянным и бездушным, как те твари, с кем он боролся.
— Нет, — прошептал он. — Я не стану таким. Я буду помнить боль, но не позволю ей убить во мне человека.
В этот момент зеркала начали трескаться. Из последней трещины вырвался луч света, который окутал Джека. Дыхание сбилось, внутри что-то изменилось, пробудилось понимание, что борьба со злом начинается с сохранения человечности.
Вернувшись в Орден, Джек предстал перед Элиасом другим человеком. Глаза его больше не были холодными — в них появился тёплый, живой свет.
— Ты прошёл испытание, — кивнул наставник. — Теперь ты готов к следующему шагу. В архивах Ордена есть сведения о пророчестве, которое связано с тобой.
— Тут ты найдешь почти все ответы. — Наставник взял с полки очень старую книгу и подтолкнул её Джеку.
Джек с осторожностью раскрыл древний фолиант. Пожелтевшие страницы едва не рассыпались под пальцами. На одной из них был изображён человек, окружённый собственными силуэтами.
Он бегло изучил книгу и резко её закрыл. «Этого не может быть». Подумал Джек. Его глаза округлились. Собственный пульс стал отдавать дробью в висках.
После разговора Джек вышел, а Элиас остался один. В комнате повисла тишина — такая плотная, что в ней, казалось, можно было разглядеть оседающую пыль. Она ложилась на книги, на край стола, на тёмное дерево шкафа, будто сама старалась скрыть лишнее, сделать всё тише и незаметнее.
Он подошёл к шкафу, провёл пальцами по шершавой кромке старой шкатулки, проверяя, на месте ли она.
Щёлкнул крошечным замком. Звук прозвучал неожиданно громко, как щелчок капкана, и Элиас на миг замер. Прислушиваясь, не услышал ли кто-нибудь снаружи. Внутри, на слое выцветшего бархата, лежал портрет.
Он взял его не спеша, двумя пальцами, словно боялся смазать краски. На нём был молодой Элиас.
Улыбка чуть скованная, тогда он ещё не привык к собственной уверенности, глаза светлые, полные той наивной веры, которая потом так тяжело стирается годами. А рядом с ним — вампир.
Не в цепях, не в позе пленника, а спокойно, почти по-дружески. Они вместе смотрели на что-то важное, что осталось за краем холста.
Он смотрел на лицо вампира. Когда-то он верил, что этот взгляд можно вернуть к свету. Теперь эта вера казалась такой же выцветшей, как краски на этом холсте.
На мгновение Элиас замер. Вглядываясь в эти лица, пытаясь поймать какой-то ускользающий смысл.
Потом резко, почти сердито убрал портрет обратно, захлопнул шкатулку и задвинул её вглубь полки, прикрыв сверху стопкой пожелтевших карт.
Так, чтобы не видеть.
Так, чтобы даже случайный взгляд не мог его найти.
После разговора с Элиасом, Джек несколько дней почти не спал. Его сны рассыпались на обрывки фраз наставника, и каждый раз он просыпался с ощущением, будто упустил что-то важное.
Он стал чаще посещать архив. Это холодное, пахнущее пылью и старой кожей пространство, где тишина была такой плотной, что в ней звенели собственные шаги.
Он разворачивал хрупкие свитки, осторожно придерживая края, чтобы не раскрошить пересохший пергамент. Переписывал в толстую тетрадь всё, что хоть как-то касалось проклятий.
Строчки ложились ровно, почти механически.
Названия существ, их повадки, уязвимости.
В одной колонке он записывал имена тварей. В другой известные способы уничтожения: серебро, огонь, особые руны, священные формулы.
Но однажды, когда перо уже привычно двинулось к следующей строке, Джек замер. Рука сама остановилась и вывела чуть ниже, отдельно, с нажимом:
«Возможно ли исцеление?»
Эта колонка долго оставалась пустой. И каждый раз, когда он бросал на неё взгляд, она казалась ему не обычной строкой в тетради, а чем-то вроде запретного вопроса. Который он боялся задать вслух, даже себе.
Однажды в зал Ордена вбежала заплаканная женщина. Её плащ был порван. Волосы спутаны. А в глазах стоял такой ужас, какой бывает только у тех, кто видел, как родной человек перестаёт быть собой.
— Помогите. Прошу вас. — она задыхалась, хватая воздух короткими, рваными вдохами.
Один из послушников хотел подойти, но Элиас едва заметно качнул головой — он знал, что сейчас любое прикосновение будет ей как удар.