- -
- 100%
- +
— Теперь контроллер на первую позицию — и вперёд!
Что я и сделал. Вагон потихоньку покатился вперёд, дёрнувшись перед началом манёвра, возмущаясь, что мы потревожили его покой.
— Ты его сейчас растормозил. Теперь надо разогнать. Первая позиция на контроллере — манёвровая, долго её держать нельзя. Примерно пять секунд. Дальше начнут перегреваться реостаты. За сгоревшие реостаты тебя никто по головке не погладит. Если сразу перейти с первой позиции на вторую, вагон резко рванёт, пассажиры попадают.
— Так что же делать? На первой нельзя, на вторую тоже... Как быть? — недоумённо спросил я.
— Трамвайщики народ смышлёный, кое-что придумали...
— И что?
— Полторашку!
На моём лице появилась улыбка от неожиданного ответа. Я ожидал услышать всё что угодно, но точно не «полторашку»!
— Пива?
— Было бы славно, но нам нельзя — мы за рулём, точнее, за контроллером. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Смотри!
Он взялся за контроллер, перевёл его на первую позицию, затем повёл на вторую, но, не доведя до неё, оставил рукоятку посередине.
— Поэтому эта придуманная позиция на контроллере называется «полтора»: ни первая, ни вторая. Ни вам ни нам. Полторашка поможет тебе плавно разогнать трамвай. Когда переводишь контроллер на вторую позицию — чего не происходит на первой, — подключается групповой реостатный контроллер (ГРК). Но водители называют его сервомотором. Не доводя контроллер до второй позиции, оставляя его между, ты не даёшь ГРК отщёлкнуться до конца, что обеспечивает вагону плавное ускорение.
Он продемонстрировал «полторашку». Вагон действительно плавно пошёл на разгон, избегая резких рывков.
— По депо не разгонишься. Согласно правилам технической эксплуатации, скорость по депо составляет пять километров. Пока что поползаем, поучишься давать «полтора», после выедем из депо на линию. Там уже подразгонимся, поучимся гнать вагон на выбеге.
Я никак не мог поймать эту причудливую «полторашку». Тык-пык, тык-пык — никак. Меня начинало выворачивать изнутри. Злость брала верх, опуская вниз моё спокойствие. Раза с тридцатого у меня получилось изобразить этот трамвайный пируэт — так называемую полторашку.
У кабины водителя замаячило лицо моей сокурсницы Оксаны, недвусмысленно намекающее: твоё время вышло, настал мой черёд. Так и подгоняла меня Оксана все три месяца, стоило мне оказаться в кабине водителя. Оксана была человеком нервным и весьма эгоистичным, поэтому считала, что ей всегда нужнее.
Вечером мне позвонил Лёня спросить, как у меня успехи в обучении.
— Привет. Ну как у тебя там успехи на твоих трамваях?
— Привет. Учимся потихоньку. Сейчас по депо ездим, точнее, ползаем.
— А когда ездить начнёте, а не ползать?
— Фиг его знает. Не задаюсь вопросами, плыву по течению.
— Ну вообще-то едешь по рельсам.
— Точно. А вот что я тебе хотел рассказать.
— Рассказывай.
— Оксана наша опять причудила. Заканчивается перерыв, начинается теория. Забегает Оксана. Вся красная, надутая, дышит прерывисто, как ручной насос. Садится за парту, руки под мышки, сидит и сверлит взглядом одну точку на стене. Мы с ребятами переглянулись между собой, гадая, что произошло. Ну, разгадка сама зашла к нам в класс. Заходит уборщица, не успевает что-то сказать, и тут Оксана как завизжит во всю глотку: «Она меня убить грозилась, я её посажу». Ну и дальше какие-то визги, больше похожие на звериные. Наш преподаватель спрашивает у уборщицы: «Что случилось?» Лёнь, ты тут?
— Да тут.
— А то молчишь как мёртвый, я подумал, вдруг связь оборвалась, а я тут рассказываю пустоте.
— Да тут я, тут, продолжай.
— Ну вот спрашивает препод у уборщицы, что случилось. Ну и уборщица говорит, что попросила Оксану не заходить в служебный туалет, а пользоваться общим. Так Оксана, как я и говорил, человек чересчур вспыльчивый, на неё с кулаками накинулась. Ну а уборщица не робкого десятка, видно, осадила Оксану в ответ, ну и та растерялась, аж убежала.
— А уборщица что, догонять её побежала?
— Да.
— Ну у вас там, конечно, и бабы!
— Что есть, то есть. Ну эта Оксана, конечно, не совсем адекватная какая-то. Вот подойдёт моя очередь садиться за управление. Я только сяду, проеду круг, так она сразу бежит и начинает: это так, а это вот так, учит, комментирует, отвлекает, а потом и вовсе сгоняет. Ей даже инструктор делает замечание и просит отойти, присесть в салон. А ей хоть кол на голове теши.
— Ну а как ты хотел? В трамвайке работать некому, вот и берут всех подряд. «Я его слепила из того, что было, а что было, то и всплыло».
— Точно, — согласился я, посмотрев на часы, которые показывали 23:01.
— Слушай, время позднее, завтра рано вставать.
— Всё, давай, понял. Ложись.
— Пока.
— Лёнька, подожди!
— Чего?
— Забыл! Я тут понял, что главное в управлении трамвая! Знаешь?
— Нет, конечно! Это же ты у нас великий трамвайщик, а я так, просто великий заводчанин. Ну и что же главное-то?
— Главное в управлении трамвая — это поймать «полторашку»!
В телефоне раздался громкий смех Лёни, после чего тот произнёс:
— Ну тогда я каждую пятницу управляю трамваем!
***
«Нет... Нет... Нет!» — голос дрожал от ужаса. Сердце билось учащённо, страх пульсировал в голове. Что делать?! Мысли путались, руки тряслись... Трамвай стремительно мчался вниз по склону, словно живое существо, вырвавшееся на свободу. Тормоза отказали. Паникующие пассажиры, пытаясь удержаться за поручни, мелькали в зеркале водителя. Люди кричали, пытались выбраться наружу, хватаясь за двери. Сквозь стоны и вопли слышался глухой грохот колёс по рельсам, звон стекла и жуткий металлический скрип дверей, срывающихся с петель.
Прохожие на улицах замерли, парализованные зрелищем разворачивающейся катастрофы. Кто-то достал смартфон, стараясь заснять трагедию на камеру. Другие закрывали глаза, не в силах смотреть на неизбежное. Стрелки приборов перед моими глазами замерли, будто отказываясь верить в происходящее. Безуспешно пытаясь затормозить, я чувствовал себя беспомощным свидетелем надвигающейся беды. Пассажиры метались по салону, падали друг на друга, цеплялись за любые доступные опоры.
Среди паникующих и ищущих спасения людей один отличался исключительным спокойствием. Я узнал Лёньку. Он прижимал телефон к уху, словно ждал чьего-то ответа. Зазвонил мой мобильник, и я понял: Лёня пытается до меня дозвониться.
Раздался резкий скрежет металла, пассажиры посыпались на пол, кто-то выпрыгивал из открывшихся дверей прямо на асфальт. Крики, слёзы, хаос... Рельсы стонали под тяжестью неумолимо несущегося вагона, и звук громкого удара сотряс воздух. Последнее, что я увидел сквозь мечущихся в ужасе пассажиров, была бегущая ко мне с воплями «Моя очередь! Дай порулить!» Оксана.
«Просыпайся!» — я вскочил в холодной постели. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Это всего лишь сон, очередной кошмар. Просто ужас: вагон без тормозов, крики пассажиров и несущаяся на меня Оксана в финале...
Я подошёл к окну, пропускавшему бледный лунный свет. Посмотрел во двор: там одиноко горел уличный фонарь, освещая пустой тротуар. Неудивительно — глубокая ночь. Через пару часов опустевшие улицы начнут наполняться первыми спешащими на работу людьми. Интересно, а на чём они поедут? На автобусе или на трамвае? Я представил, как сижу за управлением трамвая, а ко мне идут те самые ранние пташки. Сопоставил эту картину с ужасным сном. Снова неуверенность подкралась к сердцу и пробрала всё тело. В голову лезли мысли: а нужен ли мне этот трамвай? Стоит ли он того? Работа водителем общественного транспорта — это ответственность за пассажиров и пешеходов. Одна запоздалая реакция может стоить человеку жизни. Или неисправность вагона, как в моём сне, приведёт к множеству жертв. Точно ли мне это всё нужно?!
Я всё глубже закапывался в черноту своих мыслей, теряя надежду на проблеск света.
«Нет, так нельзя», — одёрнул я себя. Надо гнать эти мысли прочь и ложиться спать. Утро вечера мудренее, тем более завтра выходной. Да, точно, завтра выходной. Пожалуй, завтра вечером сяду в трамвай, покатаюсь, посмотрю со стороны, как работает водитель. А потом решу, нужно мне это или нет.
Я выпил стакан молока и лёг в кровать. В оставшуюся ночь плохие сны меня больше не беспокоили.
***
Я шёл по улицам вечернего города. Под ногами хрустел снег, и мои следы оставались позади, указывая направление движения случайным прохожим. Падающие снежинки потихоньку прикрывали отпечатки ступней. Я надел наушники и включил подборку инструментальной музыки, идеально вписывающуюся в этот снежный вечер. На остановке показался трамвай, и я перешёл с шага на бег, успев заскочить в открывшиеся двери. Не хотелось мёрзнуть на морозе в ожидании следующего.
Я сел в конец салона, снял шапку, расстегнул куртку, позволяя теплу, исходящему от отопления, окутать меня. У меня была привычка — рассматривать окружающих. Люди всегда были источником моего вдохновения. Человек — удивительное существо, способное сочетать в себе крайности прекрасного и ужасного. Его умение приспосабливаться к любым условиям поражает воображение. Именно благодаря этому качеству человечество достигло невероятных высот в искусстве, науке, культуре. Люди создали великие произведения, совершили научные открытия, исследовали самые отдалённые уголки планеты. Но одновременно человек способен и на страшные деяния. Он может разрушать и уничтожать всё вокруг, проявляя жестокость и агрессию. Это противоречивое сочетание доброты и зла делает каждого из нас уникальным и неповторимым. Ведь именно в наших руках выбор: создать нечто прекрасное или нанести непоправимый ущерб окружающему миру.
Я смотрел на входящих и выходящих. У трамвая разная публика. Бабушки и дедушки, сопровождающие внуков на кружки и секции; молодёжь, проезжающая одну остановку, прячась от мороза; работяги, спешащие домой. Такие разные, но на самом деле одинаковые. Все просыпаются по утрам, спешат на работу или учёбу, чтобы получить зарплату, которая пойдёт на погашение ипотеки, кредитов, коммунальных платежей и покупку продуктов. Все мы белки в замкнутом колесе, цель которых — вертеться, чтобы потреблять. Мы можем делать вид, что все мы разные, но нет: все дышим одним и тем же воздухом, у всех две ноги и две руки. Разница лишь в объёме серого вещества, заложенного родителями в наши головы. Наверное, это наше главное отличие — наличие мозгов и их количество. А может, я ошибаюсь, и всё на этом свете устроено иначе. Кто знает? Да никто! Философы всё время ищут ответы на вопросы: кто мы? зачем мы? откуда мы? в чём смысл жизни? По мне всё просто: мы люди. Мы существуем для того, чтобы жить и быть. А смысл у каждого свой. У кого-то в семье и детях, у кого-то в построении карьеры, у кого-то в получении удовольствия. Все эти смыслы нужны. Ведь если бы мы жили по одному принципу, то имели бы схожие сценарии, а это весьма скучно. И тогда бы я не рассматривал людей, черпая от них вдохновение, сидя в салоне этого тёплого трамвая.
Салон опустел, оставив меня и водителя наедине. Я решил, что это прекрасная возможность подойти, познакомиться и расспросить о работе. Встал и, покачиваясь в такт движущемуся вагону, направился к кабине водителя. Дверь была открыта, будто приглашая подойти.
— Здравствуйте! Извините за беспокойство. Меня зовут Влад. Я учусь на водителя трамвая и хотел кое-что спросить, уточнить насчёт работы.
В салонном зеркале, установленном в кабине, на меня посмотрели зелёно-карие глаза, напоминающие янтарь. За управлением сидела молодая девушка с тёмными волосами по плечи. Аккуратные хитрые глазки, тонкие ровные губы и большие круглые очки, идеально подходящие к её внешности. Её глаза, губы и очки на пол-лица походили на мордочку лисёнка, задумавшего маленькую хитрость. Она улыбнулась, показав ровные, ослепительно белые зубы. От этой улыбки мне стало не по себе.
— Привет, — произнесла она, переведя взгляд обратно на лобовое стекло. — Меня зовут Юля. Я тебя сразу узнала. Видела в депо. Приятно познакомиться!
— Взаимно, — покраснев, выдавил я.
Я всегда был робок и, если бы сразу заметил, что за управлением сидит молодая девушка, ни за что не решился бы подойти. Но пути назад не было.
— Что ты хотел узнать? — слегка улыбнувшись и не сводя взгляда с дороги, спросила она.
— Тяжело ли работать?
— Как и везде, есть свои достоинства и недостатки.
— Но для вас что сложнее всего?
— Слушай, переставай обращаться ко мне на «вы». Я так смотрю, ты мой ровесник, поэтому давай на «ты».
— Хорошо! — смущённо согласился я. — Что для тебя самое сложное в работе?
Она, не мешкая ни секунды, выдала ответ, удивив меня скоростью, будто этот вопрос ей задавали часто и она давно привыкла на него отвечать.
— Люди. Не удивляйся. Когда поработаешь с ними немного, поймёшь, что страшнее пассажира в нашей работе нет ничего. Да и вообще, мне кажется, у любого человека, работающего с людьми, ответом на этот вопрос будет «человек».
Она подняла на меня свой янтарный взгляд и пристально посмотрела:
— А ты ожидал услышать что-то другое?
— Если честно, да.
— И что же?
— Думал услышать что-то вроде: «Управлять трамваем, ответственность за пассажиров и пешеходов. Если проморгаешь пешехода, его можно просто-напросто раздавить. А потом жить с этим всю жизнь».
— Влад, если хочешь работать водителем, гони эти мысли прочь. Так и с ума сойти недолго, притом что ты ещё даже не работаешь, а уже о таком думаешь.
— Если честно, я в смятении. Стоит ли мне продолжать учиться?
— Я, когда училась, тоже переживала, смогу ли. Как видишь, смогла! Но скажу честно, мне было очень сложно. Как вспомню первый самостоятельный рабочий день, так плакать хочется.
— Если не секрет, что там случилось в первый день?
— Не секрет. Слушай. Я работала в первую смену. Выезд из депо у меня был в 5:20. Дежурный автобус привёз меня на работу в 5:00. За двадцать минут нужно было пройти предрейсовый медицинский осмотр, получить экипировку и принять вагон. Это был мой первый самостоятельный день, я ничего не успевала, терялась. Пришла на вагон в 5:16, через четыре минуты выезжать. Включаю вагон — он не едет. На часах 5:21, я опаздываю. Начинается сильная паника. Стоящий сзади вагон начинает звенеть, пытаясь меня поторопить, ведь подходит время его выезда. Ко мне забегает один из водителей, проверяет, правильно ли я запустила вагон. Оказывается, я забыла кое-что включить. Он включает — вагон поехал. Я несусь сломя голову, надо нагнать время. Не получается. Что сделаешь? Первый день, неуверенность, да ещё и паника берёт верх. Вагоны, идущие мне навстречу, мигали фарами. Я не понимала, чего они хотят. Потом один из водителей взял у диспетчера мой телефон, позвонил и сообщил, что у меня не горят фары. Объяснил, как их включить. Но они были включены, проблема в другом — просто перегорели лампочки. Время близилось к шести утра, а это утренний час пик. На остановках толпились пассажиры, мне казалось, что им нет конца. Они лезли и лезли, лезли и лезли ко мне в вагон и не выходили. Вагон набился просто в мясо. Я сильно опаздывала, а ещё не успела на светофор, из-за чего меня догнал идущий сзади трамвай.
Юля замолчала и резко нажала на кнопку, вызвав громкий, напоминающий школьный, звонок трамвая. Машина, несущаяся прямо на нас, резко остановилась. После этого Юля продолжила:
— Так вот. На чём я остановилась?
— Догнал идущий сзади трамвай, — напомнил я.
— Ах да, точно. Спасибо. Смотрю в зеркало: выбегает из того трамвая тётка-водитель. Вся злющая, красная и чуть ли не вприпрыжку бежит ко мне. Я замерла, двери закрыты. Она подходит, поднимает фальшборт и через уличный тумблер открывает мою дверь. Залетает в вагон. От безумия этой тётки меня огораживает дверь кабины. Она просовывает свою руку, больше похожую на сардельку, ко мне в кабину через окошко для денег, дотягивается до дверной ручки с моей стороны и со всей дури, с сильным грохотом распахивает дверь.
Я стоял, полностью поглощённый её рассказом. Мне искренне было интересно, что будет дальше. Слушая её, я вместе с ней смотрел на дорогу, успокаивая своё смущение и сливаясь с меняющимися за окном пейзажами и её голосом. Навстречу ехали автомобили, слегка ослепляя нас фарами. Она продолжила:
— Дверь открылась. Я смотрю на неё, она на меня. Её глаза широко открыты, будто сейчас выпадут из глазниц. Лицо искривилось в нервной улыбке, губы сильно сжаты. Покраснев, она стала похожа на помидор. Начала орать на весь вагон нездоровым, истеричным голосом: «Я почему должна за твоей задницей ездить?! Ты почему так ездишь?» И всё это сопровождала бранными оскорблениями в мой адрес, не стесняясь пассажиров. Завершила своё представление сильным хлопком дверью кабины. Я доехала до конечной и заплакала. После мне позвонил начальник колонны и сказал ехать в депо без пассажиров, так как я сильно опаздываю и не могу войти в график.
— Тебе что-нибудь сделали за это?
— Назначили дополнительную стажировку.
— Жесть! — выдохнул я.
— Да, коллектив у нас, конечно, своеобразный. Есть хорошие, понимающие водители, есть злые, которым пальцы в рот не клади — откусят.
Так мы и ехали до конечной, увлечённые разговором. Пересекая давно изученные трамваем пейзажи, сопровождая их ударами колёс о стыки рельсов. Время близилось к ночи, пассажиров в салоне почти не было, что подталкивало нас к разговору.
Мы ехали, не замечая никого в салоне. Вагон крался по ночному городу, сопровождая два одиночества на пути к чему-то грандиозному. Наш разговор прервал неадекватный мужчина — не с целью сделать нам замечание, а с целью самореализоваться за счёт молодых ребят. Он подошёл ко мне, показал напечатанную на принтере бумажку и заявил, что работает в лесхозе. Его требования были просты: отстать от водителя. Я удивлённо посмотрел на него: мы вроде не деревья, чтобы быть в области его компетенции. Но, увидев его мутный взгляд и учитывая поздний час, я решил не создавать проблем на свою пятую точку.
Через одну остановку наш блюститель лесного закона вышел, и я снова подошёл к Юле. Проехав ещё один оборотный рейс, окрылённый вниманием красивой девушки, я направился домой. Завтра будет тяжёлый день — первый учебный выезд в город!
***
На выезде из депо со скрипом отворились автоматические ворота. Трамвай осторожно, словно птенец, впервые покидающий гнездо, выехал за пределы своего привычного ареала.
— Смотри, — Михалыч указал пальцем на контактный провод, — видишь, висит вот эта прямоугольная штука?
— Да, вижу!
— Это секционный изолятор. Его нужно проезжать на выбеге. Он обесточен, поэтому, если проедешь на ходовой, сделаешь зарезы на вставках и потреплешь нервы тяговым двигателям.
— А зачем он нужен?
— Вам что, на теории не объясняли?
— Объясняли, но, как говорится, тяжело в ученье — легко в бою. Призабыл.
— Он разделяет один фидер от другого. Главное запомни: изоляторы проезжаем на выбеге! А вот дальше видишь на проводе два кружка? Это салазки для перевода автоматической стрелки. — Он снова показал пальцем. — Если нужно перевести стрелку, подъезжая к салазкам, подключаешься на ход. Если стрелка твоя — проезжаешь их на выбеге. Понял?
— Да. Как пантограф приближается к этим кружкам, и если мне нужно перевести стрелку, я даю ход, а если нет — еду на выбеге. Правильно?
— Правильно. Чуть не забыл! Если на вагоне работает отопление, оно может само перевести стрелку. Отопление питается от высокого напряжения, и салазки воспринимают его как подключение на ходовые позиции.
— То есть нужно отключать отопление, если стрелку переводить не нужно?
— Да! Молодец! Соображаешь!
Эти слова придали мне немного сил и уверенности. Я подъехал к салазкам, убедился, что стрелка не моя и её нужно перевести. Вставка пантографа почти вплотную приблизилась к тем самым кружкам. Я плавно перевёл контроллер на ходовую позицию. Стрелка громко щёлкнула, и перья уверенно перевелись на нужный путь.
Мы заехали на окутанное зеленью трамвайное кольцо, в центре которого стояло одноэтажное здание. Михалыч указал на него:
— Это диспетчерская. Здесь мы проходим предрейсовый и послерейсовый медосмотр. А вообще знаешь что, пойдём-ка я тебе всё покажу. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Поставив вагон в тупик, чтобы никому не мешать, мы зашли в диспетчерскую.
Внутри сильно пахло чесноком, который диспетчер Надя порезала и разложила на белом листе бумаги. Она сидела за столом. У ног гудел обогреватель, напротив работал старенький телевизор с политическим ток-шоу.
— Здравствуй, Надя!
— Здорово, Михалыч! Как ваше ничего?
— Да вот привёл молодое поколение — показать, рассказать, как у нас тут что.
— Дело нужное!
Михалыч представил меня диспетчеру и повёл дальше. Он показал туалет, медицинский кабинет и комнату приёма пищи, где обедали мои будущие коллеги.
— Приятного аппетита! — открыв дверь, произнёс Михалыч.
— Спасибо! — ответили они.
Я не решался войти и ждал за дверью.
— Зайди сюда, Влад! Смотри: тут холодильник, куда можно положить еду. Вот чайник.
Обедавшие перебили Михалыча:
— Михалыч, а это кто такой?
— Наше молодое пополнение. Учится на трамвай.
Я скромно поздоровался, кивнув головой. Дамочки переглянулись и синхронно, будто сговорившись, произнесли:
— Что это он сюда пришёл? Тоже мне — учиться. Мы вот раньше учились! А сейчас что?
— Да. А сейчас что? — подхватила вторая.
— Посадили их за вагон, показали, куда нажимать, — и готово, водители!
— Да, ишь, водители! — как попугай, повторила вторая.
— Не водитель ты, а...
— Кто? Кто? — с нетерпением спросила вторая.
— А медведь из цирка, катающийся на велосипеде!
— Да, точно. Медведь из цирка!
Моя голова опустилась, взгляд упал в пол, на душе заскребли кошки. Стало неприятно и обидно от предвзятого гнёта будущих коллег. Непонятно, что я им такого сделал, что они словно с цепи сорвались. Михалыч посмотрел на меня, потом на них, глубоко вздохнул и произнёс:
— Пошли, Влад, отсюда.
Когда мы вышли, он продолжил:
— Не обращай на них внимания.
— Анатолий Михайлович, я не понимаю, что я им сделал?
Он спокойно, с выдержкой, свойственной мудрым людям, ответил:
— Дело не в тебе. У нас такой коллектив. Как Булгаков писал: «Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые». Просто прими это и не бери в голову их порывы гнева. Да и ещё кое-что: основу нашего коллектива формируют женщины, а они народ эмоциональный, в силу особенностей организма... Ну, ты меня понял.
— Да, понял.
На самом деле я не знал, какой народ женщины. Я никогда не работал в женских коллективах, и эти дамочки стали моими первыми коллегами женского пола. Я воспользовался советом Михалыча и не стал зацикливаться на этой неприятной ситуации. Где-то я читал про мысленную жвачку: если постоянно думать о неприятном происшествии, оно станет проблемой, которую ты будешь бесконечно пережёвывать. Такие ситуации нужно просто отпускать. Что я и сделал.
Михалыч был мужчиной предпенсионного возраста, слегка полноватым, с лёгкой залысиной. Спокойный, рассудительный, добрый. Работал он действующим водителем и по совместительству вторым инструктором в депо. Нашей группе он нравился больше, чем первый инструктор — тот самый, с постоянным запахом пота и фальшивой манерой общения.
Мы сели в вагон и поехали дальше, словно экспедиционная группа, отправившаяся на поиски давно потерянной цивилизации. Навстречу попадались другие вагоны, водители которых с улыбкой махали нам рукой. Среди них я надеялся увидеть того самого лисёнка в больших очках.
— Вот этот участок — скоростной. Тут можно разогнать вагон и нагнать время, если опаздываешь. Но учти: рельсы везде старые, и если слетишь с них, получишь по самые помидоры. Так что не злоупотребляй.
Впереди показалось большое скопление людей. Михалыч предупредил:
— Здесь всегда много народу. Будь максимально аккуратным и бдительным.
Будто накаркав, его слова материализовались: под вагон один за другим начали бросаться спешащие люди, пытаясь перебежать перед носом трамвая. Дальше — экстренное торможение. Сильный удар электромагнитного рельсового тормоза по рельсам, звонок, подача песка — и мой первый седой волос.
Я был в ужасе. Не ожидал, что люди настолько халатно относятся к своим жизням. «Разве можно так? Одна запоздалая реакция с моей стороны — и вместо человека мёртвое тело. И это если повезёт. А если нет — размазанная лепёшка на головке рельса».
Уверенность снова покинула меня, развеяв дурман, питавший надежды, что работа эта простая. Теперь-то я понимал: очень даже непростая.
Мы заехали в депо. Михалыч позвонил диспетчеру, чтобы уточнить, на какой путь ставить вагон. Он объяснил, что пути в депо, на которые расставляют вагоны, называются веером, а сама расстановка зависит от времени выезда трамвая. Поскольку трамвай не может обогнать впереди идущий вагон, они должны строго циркулировать, выдерживая расписание и не мешая друг другу. Поэтому вагоны обязаны выезжать из депо по установленному времени, согласно расстановке, которую определяет диспетчер. И поэтому при заезде в депо я должен обязательно звонить и уточнять, куда ставить вагон.