В поисках рая

© Илья Баксаляр, 2026

ISBN 978-5-0068-9521-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Несколько сотен человек застыли посреди изумрудного океана травы, чувствуя себя песчинками, выброшенными на чужой берег. Гравитация здесь казалась чуть иной, а воздух – густым, словно пропитанным пряными испарениями незнакомых цветов. Тяжёлые туши космопланов, высадившие свой живой груз, уже рвали небо, устремляясь в облака. Их силуэты таяли, превращаясь в черные точки, пока дрожащий рокот двигателей окончательно не растворился в вышине.

Наступила тишина – не та благословенная земная тишина, что дарит покой, а ватная, звенящая пустота, от которой закладывало уши. Казалось, сама планета затаила дыхание, присматриваясь к непрошеным гостям.

Вокруг посадочной зоны стояла стена травы в человеческий рост – живой изумрудный занавес, отсекавший переселенцев от горизонта. За этой плотной растительностью не было видно ничего; воображение рисовало там дремучие чащи и скрытые угрозы. Лишь одна узкая тропа, словно звериный лаз, уходила в зелень, намекая на путь в неизвестность.

Толпа представляла собой пеструю карту Земли: разные расы, языки, остатки культур, смешанные в едином котле отчаяния и надежды. Здесь были только молодые – те, кому на родине нечего было терять, кроме долгов и безнадежности. Они косились друг на друга, оценивая: кто станет другом, а кто – обузой. Взгляды резали воздух, полные недоверия и скрытого страха.

Солнце еще не взошло, но на краю неба уже пульсировали лиловые зарницы – предвестники чужого рассвета. Люди начали хаотично разбирать вещи, небрежно сброшенные из трюмов в общую кучу.

В стороне от суеты замерла Аннет. Худенькая, с выбивающимися из-под платка светлыми прядями, она смотрела на горизонт, но представляла далекие свинцовые волны Северного моря. В сердце, казалось бы, давно выжженном нуждой и холодом, вдруг шевельнулась острая игла сожаления о покинутом доме.

Она выросла в шотландской глуши, в семье рыбака, где детей было больше, чем еды – девять ртов. Отец, угрюмый и просоленный ветрами, сутками пропадал в море на дряхлом катере, пытаясь собрать крохи, оставшиеся после прохода гигантских автоматизированных сейнеров корпораций, вычищавших прибрежные воды до дна. Мать, превратившаяся в комок оголенных нервов, вымещала бессилие на детях. Чаще всего доставалось Аннет.

Воспоминания пришли не картинкой, а звуком: звон разбитой посуды, пьяный хрип отца, хлопок двери и истеричный вой матери, проклинающей судьбу. В такие моменты в глазах матери вспыхивало безумие, и удары сыпались на Аннет – за длинные белокурые косы, за молчание, за то, что она просто была рядом.

Побег в соседний Абердин не стал спасением. Город встретил её холодным блеском металла. Роботы были повсюду: они мыли полы, стояли за кассами, строили дома, вытесняя людей на обочину жизни. Аннет перебивалась грошами, ночевала в сырых чуланах и всё чаще приходила к обрыву над морем. Бездна внизу не пугала – она обещала покой.

Аннет вспомнила тот последний вечер. Ливень, прибивающий к земле, свинцовые тучи и скользкая трава под ногами. Ей привиделось падение в ледяную черную пасть, и тело само дернулось назад. Нога поехала по грязи, мир кувыркнулся, и наступила тьма. Очнулась она уже в палате, где пахло озоном, а рядом стоял врач и вербовщик…

– Позвольте, я вам помогу.

Живой мужской голос разрушил поток воспоминаний. Аннет вздрогнула и обернулась. Она как раз пыталась взвалить на плечи неподъемный рюкзак. Перед ней стоял парень лет двадцати трех.

– Спасибо, я сама, – буркнула девушка, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Рефлекс одиночки сработал мгновенно: помощь не бывает бесплатной.

Но молодой человек не стал играть в вежливость. Просто подошел и легко, одним движением перекинул её рюкзак себе на левое плечо. На правом у него уже висела собственная спортивная сумка.

– Зачем вы набрали столько вещей? – спросил он с легкой усмешкой.

Аннет промолчала, опустив глаза. Украдкой она рассмотрела его: высокий, с той естественной, природной статью, широкие плечи, уверенные движения. Загорелое лицо светилось внутренней силой, а васильковые глаза смотрели спокойно и глубоко, словно держали в себе бескрайнее небо. В них не было той затравленности, что у остальных. Её потянуло к этому теплу, как замерзшего путника к огню.

Девушка поймала себя на том, что смотрит на его чувственные губы, и в груди кольнуло странное, забытое чувство. Смутившись, она резко отвернулась.

– Как тебя зовут? – спросил красавец просто. – Аннет Грехам. – Откуда ты? – Шотландия. – Я – Эндрю. Эндрю Вуд. Из Миннесоты. – А ты-то что тут забыл? – вырвалось у неё. – В Америке, говорят, жить хорошо.

На долю секунды его лицо закаменело, словно девушка нажала на больной нерв, но маска безмятежности вернулась мгновенно, сверкнув идеальной улыбкой.

– Может, и хорошо, – Эндрю пожал плечами. – Но скучно. Всё расписано наперёд. Хотелось большего… найти себя в другом мире. Вот и согласился на это турне. А ты?

Аннет почувствовала в его словах недосказанность, но в горле встал ком.

– Так надо, – выдавила она универсальный ответ. – Разумный ответ, – кивнул Вуд, деликатно отступая от опасной темы. – Начнём жизнь заново – с чистого листа.

Вуд крепко сжал её ладонь – рука была горячей и надежной – и крикнул толпе, беря на себя роль негласного лидера:

– Эй, друзья! Чего стоим? По тропе – вперёд! Мы сюда не загорать прилетели, а новую жизнь строить!

Он шагнул в зеленый коридор первым, увлекая Аннет за собой, словно буксир. Остальные, нуждаясь хоть в каком-то вожаке, потянулись следом.

Солнце встало, и луг превратился в раскаленную сковородку. Тропа петляла, издеваясь над людьми. Влажность была такой, что одежду можно было выжимать; воздух густел, как пар в бане. Колонна растянулась на сотни метров, послышалось злое ворчание:

– Зачем мы согласились на этот эксперимент? Бросили, как скот в поле… выживай как хочешь! – Это пекло нестерпимо!

Вуд не обращал внимания на нытье:

– Прибавьте шагу, друзья! Скоро выйдем. Помните? Бог терпел – и нам велел! Нам обещали новую жизнь, и мы её возьмём. Теперь всё зависит от нас.

Лес вырос внезапно. Трава сменилась исполинскими корнями, воздух стал прохладным и сумрачным. Кроны деревьев смыкались на головокружительной высоте, образуя гигантский готический собор, куда солнце проникало лишь редкими пятнами.

Эндрю шел первым, внимательно смотря под ноги, перешагивая корни. Аннет, прихрамывая на левую ногу, старалась держаться его плеча как единственного ориентира стабильности. За ними тянулась вереница уставших людей, каждый из которых тащил за спиной не только рюкзак, но и груз прошлого.

Вдруг воздух над головами разорвали тяжелые, ухающие хлопки. Что-то огромное, крылатое пронеслось в кронах, и следом ударил вопль – пронзительный, скрежещущий, чужой, словно предупреждение: «Не входить!».

Толпа встала как вкопанная. Инстинкты, спавшие веками в комфорте цивилизации, проснулись мгновенно. Парни схватили палки и камни, кто-то нырнул в кусты. Женщины сбились в дрожащие стайки.

Аннет зажмурилась, ожидая удара, и инстинктивно вцепилась в Эндрю обеими руками. Он не оттолкнул. Наоборот, обнял – крепко и просто, создавая вокруг неё кокон безопасности. В этих объятиях было столько тепла, которого она не знала всю жизнь, что по щекам покатились слезы.

– Это знак! – истеричный женский визг разрезал тишину. – Плохой знак! Нам суждено несчастье! Назад! Мы прокляты!

Слова утонули в шуме леса.

– Постойте, друзья! – голос Эндрю звучал твердо. Он прижал Аннет чуть крепче. – Это птица. Не кара и не предостережение. Хватит паники! Если мы оступались в прошлом, это не значит, что небо против нас. У нас есть руки и головы – будем ими пользоваться.

Но лес ответил новым шумом. Сверху зашуршало, зашевелилось, будто сама тьма пришла в движение. Раздался резкий, нечеловеческий крик совсем рядом. Сумерки сгустились, и люди, даже те, кто не верил в Бога, начали шептать молитвы, глядя вверх с ужасом.

– Боже праведный, пощади нас…

И тут грянул гром – тысячи крыльев одновременно ударили по воздуху. Стая взмыла вверх разноцветным вихрем, их крики заглушили все звуки. Люди вжались в землю. Только Эндрю стоял неподвижно.

– Друзья! – крикнул он, перекрывая шум. – Мы слишком суеверны. Это птицы! Просто странные птицы!

Он осторожно взял лицо Аннет в ладони. Его касание было теплым и успокаивающим.

– Я рядом. Не бойся. – Эндрю развернулся к остальным: – Вставайте. Идём. Новая жизнь впереди.

Стая растворилась в чаще. Переселенцы двинулись дальше, и к вечеру, измотанные и грязные, они вышли к высокому берегу. Внизу ревела широкая река, разбиваясь о камни в белую пену. Через неё был переброшен старый подвесной мост, который жалобно скрипел на ветру.

Эндрю первым ступил на шаткие доски – уверенно, будто на асфальт. Аннет шла след в след. Когда они оказались на другом берегу, перед ними открылась равнина. В лучах закатного солнца проступили контуры селения – обещанный рай.

– Ура, друзья! Мы пришли! – воскликнул Эндрю.

На волне эйфории он обнял Аннет и несмело коснулся губами её щеки. Это прикосновение обожгло обоих сладкой искрой. Вуд тут же отстранился, смутившись, но внутри уже разливался тягучий ток. Молодой человек отпустил её, но Аннет всё ещё держалась за его рукав, боясь потерять этот контакт.

– Нам надо идти, – прошептал Эндрю. – Пойдём.

Переселенцы оказались у высоких ворот. Селение было окружено крепким частоколом, напоминающим крепостную стену. Впереди ждала неизвестность, но Аннет впервые чувствовала: она не одна. Словно невидимая рука нажала кнопку «Сохранить», зафиксировав этот момент покоя.

У ворот их встретил диссонанс. Посреди дикой природы стоял безупречный господин во фраке и галстуке-бабочке, похожий на дворецкого из старого кино.

– Здравствуйте, господа. Лукас Санчес. Представитель мистера Элвиса Джонсона. Готов сопровождать вас во всём, – его голос был ровным и прохладным. – Простите, что не встретил у площадки: требовалась подготовка. Итак, вас тысяча: пятьсот мужчин, пятьсот женщин.

Санчес оглядел толпу взглядом хирурга перед операцией: – По подписанному контракту вы проведёте оставшуюся жизнь здесь. Верно?

Над толпой повисла тишина. Осознание того, что путь назад отрезан, ударило по нервам.

– Но мы так не договаривались! – раздался голос из толпы. – Кто пожелает покинуть проект, может вернуться на площадку. Космопланы далеко ещё не улетели, – бесстрастно парировал Санчес.

Пауза затянулась.

– Да нет, что вы! – Эндрю вышел из строя. – Мы не бросили всё, чтобы возвращаться в прошлое. С той жизнью покончено. Так ведь, друзья? Раз судьба не сложилась там – попробуем здесь. Терять больше нечего.

Толпа одобрительно загудела. Слово «прошлое» здесь было синонимом боли.

– Да! Мы готовы! – подтвердил Эндрю. – Прекрасно, – кивнул Санчес. – Добро пожаловать домой.

Ворота открылись, и люди ахнули. Это была отредактированная реальность. Королевский сад, изумрудные лужайки, дорожки из брусчатки, деревья, высаженные под линейку. В пруду плавали лебеди, словно вырезанные из фарфора.

– Это ваше селение. Имя дадите сами, – Санчес повел их вглубь. – Жилища: двухэтажные – для одиночек. Для пар – просторные дома с бассейнами. Когда появятся дети – переезд в виллы.

Люди шли, разинув рты. Аллеи вывели к светлым шале, затем к району для семейных – с панорамными окнами и умным климат-контролем.

– До вилл – когда будут дети, – напомнил Санчес с улыбкой, в которой не было тепла.

Затем они вошли в супермаркет. Прохлада кондиционеров и полки, ломящиеся от еды: фрукты, овощи, деликатесы, вина. Идеальная выкладка.

– Вот это да. Америка отдыхает, – присвистнул Эндрю.

Аннет робко подошла к Санчесу: – Здесь, наверное, всё очень дорого? – О, нет, – усмехнулся он. – Для жителей – бесплатно. Берите, сколько пожелаете. – Я могу взять эти ягоды? – Конечно. Новая жизнь без забот о деньгах. На втором этаже – одежда и техника. – А работать придётся? – с надеждой и страхом спросила она. – Вы – самые счастливые люди Вселенной, – мягко рассмеялся Санчес. – Делайте, что хотите: рисуйте, пишите, любите. Единственное требование – рожать детей. Остальное сделают роботы.

Словно в подтверждение, из-за стеллажа выкатилась тележка-робот и начала ловко расставлять товары. За ней проследовали андроиды – пугающе похожие на людей машины.

Толпа вышла наружу с полными сумками, пьяные от изобилия. Пары уже складывались сами собой – так было не так страшно в этом идеальном мире. Аннет оглянулась и почувствовала укол паники – Эндрю исчез. Мир снова стал серым и враждебным. Слеза обиды скатилась по щеке.

– Аннет, что с тобой? – знакомый голос. Эндрю стоял перед ней, запыхавшийся. – Случилось что-то? – Нет… просто устала, – шепнула девушка, вытирая лицо. – Прости, – он виновато улыбнулся. – Я отлучился выбрать дом, пока лучшие не разобрали.

Вуд опустился перед ней на корточки, бережно взял её холодные пальцы в свои ладони.

– Я выбрал дом для нас. Она вздрогнула. – Пойдём, покажу. – Эндрю говорил тихо, но в его голосе звучала твердая нота, которой невозможно было сопротивляться. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой. – Вы… вы издеваетесь? – выдохнула девушка, и слезы хлынули градом. – Я говорю правду, – Вуд смотрел прямо в душу, без лжи и оговорок.

И в этот миг декорации обрели смысл. Принц из её снов стоял перед ней в реальном саду. Где-то вдалеке бесшумно скользил робот, а лебеди продолжали свой идеальный танец. Рай улыбался широко, и, хотя за его улыбкой могли скрываться зубы, Аннет поняла главное: она больше не одна.

ГЛАВА ВТОРАЯ

На атлантическом побережье Америки начиналось утро.

За панорамными окнами пентхауса ещё держался вязкий сумрак, а тишина в квартире стояла такая непривычная, что казалось, будто гигантский мегаполис внизу набрал в лёгкие воздуха перед тем, как выдохнуть миллионами голосов и клаксонов. На востоке, там, где небо встречалось с океаном, вспыхивала заря – розово-золотые нити осторожно вплетались в серую ткань предрассветных облаков, проступая между частоколом крыш. Нью-Йорк – негласная столица мира, Молох из стали и стекла – спал чутким сном бетонного монстра, копя силы перед днём, в котором не останется места для покоя.

Лишь на восемьдесят шестом этаже одного из самых высоких зданий Манхэттена – башни «432 Парк-авеню» – горел свет. Два одиноких прямоугольника в чёрном, устремленном в небо силуэте, словно маяк для тех, кто не спит.

В просторной, минималистично обставленной столовой Элвис Джонсон завтракал в одиночестве. Он сидел за длинным столом из редкого черного дерева, и его фигура казалась маленькой на фоне огромного окна во всю стену. Он сделал глоток горячего кофе – горького, без сахара, как, всегда любил, – и перевел взгляд на город.

Первые лучи солнца коснулись шпилей небоскрёбов, и те вспыхнули, будто по команде невидимого офицера на каменном плацу зажглись тысячи факелов. Стекло, бетон, металл – всё заиграло, ожило, обещая ясный, триумфальный день. Элвис по привычке потянулся к сэндвичу с ветчиной… и его рука замерла на полпути.

За стеклом мир переменился мгновенно, словно кто-то щелкнул переключателем. Солнце трусливо спряталось за набежавшую тучу, Манхэттен накрыла бледно-серая, траурная шаль. Резкий порыв ветра ударил в стекло, и дождь, начавшийся внезапно, нарисовал на идеальной поверхности окна тысячи бисерных слез, которые тут же сорвались вниз тонкими, дрожащими струйками.

Пейзаж, только что бывший четким и геометрически выверенным, стал мягким, акварельно-размытым. Музыка наступающего утра сменила тональность с мажорной на тревожно-минорную.

– Как быстро всё чередуется… – тихо произнес Элвис, опуская руку. Сэндвич остался лежать на тарелке. – Ещё пять минут назад – триумф света. Теперь – дождь, туман и серость. И на сердце – такой же немой холод.

Но дело было, конечно, не в погоде. Она была лишь зеркалом.

В свои тридцать лет Элвис Джонсон был самым молодым мультимиллиардером планеты. Его личное состояние перевалило за немыслимые девятьсот пятьдесят миллиардов. Деньги давно перестали быть средством, они превратились в абстракцию, в цифры на серверах, лишенные веса и запаха. Он мог купить всё – острова, правительства, даже время (лучшая медицина продлевала жизнь). Но Джонсон гнался за другим – за смыслом, который нельзя было купить на аукционе.

Он жертвовал сотни миллионов на благотворительность, строил школы в Африке и больницы в Азии, но с горечью понимал: это лишь пластырь на гангрену. Благотворительность чаще усыпляет совесть богатых, чем реально меняет судьбы бедных. Ему хотелось сделать ход конем, перевернуть шахматную доску, повернуть оптику мира, помешанного на прибыли, обратно к человеку.

– Я строю кремниевый мозг, – пробормотал молодой миллиардер своему едва заметному отражению в темном стекле, – учу машины думать, заменять нас в шахтах и на заводах… А человека – как высшую ценность, как искру – мы по-прежнему не умеем беречь. Мы выбрасываем людей на свалку истории, как устаревшие модели айфонов.

Память щелкнула, словно старый кинопроектор, и перед глазами побежали кадры другой жизни. Не той, что здесь, среди пентхаусов и личных джетов.

Затерянный в западных краях Америки штат Айдахо. Дикие, суровые просторы, зажатые между горных хребтов. Снежные шапки вершин, из-под которых вырываются ледяные, кристальные ручьи, чтобы, пробиваясь через корни вековых сосен, влиться в мощную, своенравную реку Снейк. Край, где когда-то жили гордые индейцы не-персе, помнящие землю без границ. Начало XIX века – группа отчаянных переселенцев во главе с Эндрю Генри, основавшая маленький форпост Льюистон, выросший со временем в уютный, но значимый городок.

Дом на окраине. Простой, деревянный, пахнущий смолой и уютом. Из окна его детской спальни были видны белые гребни скал, похожие на зубы дракона. Он вспомнил вечерние прогулки с отцом по бескрайнему лугу, за которым начиналась таинственная стена хвойного леса. Отец держал его за руку – его ладонь была шершавой и теплой.

Отец. Мейсон Джонсон. Доброе, открытое лицо, мягкая улыбка, прячущаяся в усах, и лучики морщин, разбегающиеся от прищуренных глаз, когда он смотрел на солнце или смеялся. Отец был целым миром.

Матери Элвис не помнил. Её образ был пустотой, вырезанной из семейного альбома. Она оставила его на третий день после родов в роддоме Льюистона. Старожилы говорили – была красива, даже добра… но слаба. Когда Мейсон, сияющий от счастья, с букетом полевых цветов пришел забирать жену и первенца, его встретила пожилая медсестра. В её взгляде смешались усталость, профессиональная жесткость и жалость, от которой становилось тошно.

– Что с Ирен? – Мейсон побледнел, букет выпал из рук. – Где она?! Осложнения? – С ней всё в порядке, мистер Джонсон, – голос медсестры был тихим, но в нём звенело осуждение. – Физически. Она ушла. Рано утром, через служебный вход. Вещей не взяла. Оставила отказную на ребёнка. – Этого не может быть… Это ошибка… – За сорок лет работы я видела разное, – вздохнула женщина, поправляя очки. – Мужчины сбегают часто – трусость у них в крови, увы, не редкость. Я презираю таких. Но чтобы мать… при живом, любящем муже… – её лицо перекосило от брезгливого отвращения, словно она говорила о грязном белье. – Такое я вижу впервые. – Нет! – закричал Мейсон. – Она умерла! Вы врете! Ирен умерла при родах, спасая его! Скажите правду! Дайте мне с ней проститься!

Мужчина был готов разодрать себя, разрушить этот мир, лишь бы страшная правда стала ложью. Смерть была бы понятнее, благороднее предательства. Вместо холодного тела жены ему протянули теплый, пищащий комочек, завернутый в казенное байковое одеяло.

– Ваш сын. Теперь вы – отец. И мать.

Мейсон смотрел в черные глазки-пуговки младенца, и его сознание упиралось, как перепуганный конь перед стеной огня. «Этого не может быть. Моя Ирен…». Но малыш заплакал – пронзительно, требовательно, беззащитно – и что-то внутри Мейсона с хрустом треснуло, сломалось и тут же, в ту же секунду, срослось заново, но уже иначе. Он осторожно, как хрустальную вазу, взял ребенка на руки и ушел, перешагнув через рассыпанные цветы.

…Пустой дом встретил их тишиной. Мейсон не умел готовить, не знал, как включить стиральную машину, какие смеси покупать, как пеленать. Он не понимал, как жить без Ирен, вокруг которой вращалась его вселенная. Отец был беспомощен, как и этот кричащий сверток.

Убитый горем мужчина уложил сына на свою большую кровать, сел рядом на пол и закрыл лицо руками. Казалось, он мгновенно постарел на много лет. Ему чудился шелест её платья в коридоре, фантомный запах её духов «Шанель», легкие шаги на кухне. Мужчина вскакивал, бежал на звук – и встречал лишь пустую, равнодушную темноту.

– Почему?.. – шептал Мейсон в пустоту. – Я же всё для тебя… Цветы, подарки, любовь… Чего тебе не хватало?

Отчаяние накрыло его черной волной. Он прошел в кабинет, открыл нижний ящик стола. Достал пистолет. Тяжелый, холодный металл привычно лег в ладонь. Дуло смотрело в висок. Палец нашел курок. Одно движение – и боль уйдет. Тишина. Покой.

В соседней комнате заплакал ребенок. Живо, надсадно, требуя еды и тепла. Этот звук разрезал тишину, как нож масло. Рука Мейсона дрогнула. Пистолет глухо упал на ковер, не выстрелив.

– Что же я делаю… Господи, что я делаю…

Он сорвался с места, вбежал в спальню, схватил сына и прижал к груди, укачивая, шепча бессвязные слова. Снаружи, за тонкими стенами дома, хлестала метель, выла вьюга, а внутри, в его разбитом сердце, разгорался крошечный, упрямый огонек. Огонек ответственности и он не погас.

Элвис очнулся от набежавших воспоминаний, словно вынырнул из ледяной воды, залпом допил остывший, невкусный кофе, так и не притронувшись к сэндвичу, и со стуком поставил чашку на блюдце.

Ночь прошла рваной лентой – серые, липкие видения выталкивали его на поверхность сна, оставляя привкус тревоги. С тех пор как он запустил этот проект – дерзкий, безумный, идущий поперек горла всей мировой финансовой элите, – чувство перемены, стоящей на пороге, не покидало его ни на минуту.

За стеклом туман сгущался, превращая Нью-Йорк в призрачный город, а потом, наоборот, истончался, открывая мокрые крыши, словно кто-то сдвигал крышку гигантского черного ящика. Элвис подошел к рабочему столу, на котором стояла изящная черная колонка – единственный гаджет в этой комнате.

– Элизабет, покажи, как обстоят дела на Объекте.

Так он называл далёкую планету – эксперимент, ставший делом его жизни, оплаченный им до последнего цента, до последнего болта на обшивке модуля.

– Одну минуту, мистер Джонсон, – отозвался бархатный, идеально вежливый женский голос ИИ.

Тонкий, почти невидимый экран на стене вспыхнул, разрывая серость нью-йоркского утра буйством красок. Зелень тропиков, яркие пятна экзотических цветов, воздух, который даже через экран казался густым и пряным. На фоне этой дикой красоты возникло лицо Лукаса Санчеса – безупречное, гладкое, непроницаемое.

– Добрый день, мистер Джонсон. – Ола, сеньор Санчес. Как наши друзья пережили первый день в селении? Как прошла адаптация? – В целом – неплохо, – уголок губ Санчеса дрогнул в едва заметной усмешке. – Шок, конечно, когда они узнали, что продукты в супермаркете бесплатны… сработал инстинкт. Они смели всё с полок. Абсолютно всё. Набрали столько, что половину придется выбросить – продукты просто сгниют у них в домах. – Не страшно, – спокойно, без тени осуждения сказал Элвис. – Это рефлекс бедности. Завезите ещё. Забейте склады под завязку. Люди должны поверить – не умом, а нутром, что голод здесь отменен. Навсегда. – Понял. Будет сделано. – И объясните людям главное: теперь их работа – это они сами. Учиться, писать стихи, творить, любить, ругаться, мириться. Жениться, рожать детей. Жить. Вопросы выживания, хлеба насущного – больше не их забота. – Я донесу это до них, сеньор.

Элвис уже потянулся к сенсору, чтобы отключить связь, но задержал руку.

– И ещё, Лукас. Активируйте протокол глобального видеонаблюдения. Я хочу знать о жизни наших колонистов всё. Каждый конфликт, каждую улыбку, каждую слезу. – Система «Аргус» уже активна, сеньор. С той секунды, как они прошли через ворота. Каналы закрытые, шифрование квантовое, сигнал идет через вашу сеть спутников «Орион». Задержка сигнала – ровно сутки, как и рассчитывали. – Отлично. Спасибо, сеньор Санчес. Конец связи.

Экран погас, вернув стене её первозданную белизну.

– Благодарю, Элизабет, – бросил Элвис в воздух. – Всегда к вашим услугам, мистер Джонсон. – Передавай весь видеопоток в «Лабораторию номер пять». Свяжись с Роем Маккейном в Центре управления. Необходимо организует круглосуточное дежурство. Мне нужна детальная аналитическая сводка каждое утро, ровно в десять ноль-ноль. – Принято, сэр. – И… направляй сырые данные профессору Марояме. Пусть его суперкомпьютер ищет паттерны, анализирует социальную динамику, эмоциональный фон. Мне нужна сухая математическая оценка жизнеспособности этой утопии. – Уже сделано, – голос ИИ сменил тональность с деловой на мягкую, почти домашнюю. – Мистер Марояма приступил к работе вчера утром. Его ежедневные доклады запланированы на 11:00. Я уже расчистила ваш календарь на это время.