- -
- 100%
- +
- Чертков Витя – подумал еще пару секунд и добавил: – Кореша зовут меня Черт. Я тут, знаешь, к бате пришел прибраться немного. Табличка вон погнулась, поправить хотел. Утром, сам знаешь, хлопоты, суета, малых кормить надо. Вот я то там рубликом перекинусь, то здесь. Да и ночью потише.
Я посмотрел ему за спину и увидел погнутую медную табличку на старом надгробии, с которого на меня смотрел старый и грозный мужчина. На табличке было написано «Чертков Андрея Викторович» и даты, отделяющие границы его жизни.
- А ты чем занимаешься? – спросил меня Черт.
- Я работаю адвокатом в крупной компании. Помогаю людям, оказавшимся в трудной ситуации – слукавив, машинально засунул руку во внутренний карман пальто, чтобы достать визитку, но ощутил лишь холод крестильного крестика внутри.
- Так зачем тебе моя помощь? Помоги себе сам! – Черт снова рассмеялся. Его смех был для меня неприятен и неуместен. Он словно обесценивал сакральность места и положение, в котором я оказался. – Не бзди, адвокат, сейчас все решим. Дрожишь весь. На, выпей. Его внутренние карманы, в отличие от моих, не были пусты. Он достал грязную бутылку многоразового использования и передал ее мне. Этикетка на бутылке отсутствовала, а горлышко было забито целлофановым пакетом.
Тара впитала в себя весь набор запахов ее хозяина и была словно его воплощением в стеклянном исполнении. С отвращением я вытянул пакет, посмотрел на горлышко бутылки. Оно было побито и исцарапано в нескольких местах. Я вспомнил, как последний раз пил алкоголь два года назад. Вспомнил каждый раз, когда в мыслях представлял, как волью в себя эту огненную воду, каждый раз, когда отговаривал себя сделать это, разрывая сделки с совестью. К тому моменту рот уже заполнился слюной, тело требовало успокоения и тепла, а все мысли в голове кричали, чтобы я сделал этот глоток. Черт вторил им:
- Пей, пей! Не мешкай!
Преодолевая тошноту, вызванную вкусом пойла и запахом его тары, я сделал несколько быстрых и жадных глотков, отпив по меньшей мере полбутылки. Оторвав рот от горла, я онемел на несколько секунд, пытаясь сдержать рвотные позывы. Ослабленный и изможденный организм, соскучившийся по ощущению опьянения, с радостью принял вливаемое, и я, почувствовав головокружение, присел на скамейку, находящуюся рядом.
- Закуси – сказал Черт, взяв первую попавшуюся конфету, лежавшую в изголовье могилы – от бати не убудет.
Конфета, полученная из рук Черта, вызывала во мне отвращение не меньшее, чем крепкий алкоголь. Но, дожевав ее, я ощутил, что мне стало значительно легче. Мое положение уже не представлялось столь безвыходным, а проблемы столь серьезными. Мне наконец-то удалось убежать от них и перестать бояться. Рядом с Витей я чувствовал себя в полной безопасности, и я цеплялся за него, как тонущий за спасательный круг, или скорее даже как тонущий за того, кто хорошо умел плавать. Черт протянул мне дешевую сигарету, пропитанную тем же противным запахом, который стал уже для меня родным, который ассоциировался у меня со спасением. Закурив, я окончательно уверовал в Черта и, увидев его отвратительную улыбку, улыбнулся в ответ.
- Гляди-ка, и себе помог, и батю моего помянул – Витя снова закашлял смехом, и я засмеялся с ним громко и звонко, не стесняясь тревожить спящих.
Дождавшись окончания приступа смеха, Витя слегка лукаво спросил: - Адвокат, тебе в больничку надо бы. Дай пару тыщенок, а я сбегаю до автомата и вызову тебе такси.
Сквозь туман алкогольных паров я поймал себя на мысли, что не рассказал Вите обстоятельства этой ночи. Поэтому я слегка заплетающимся языком поведал о том, как очнулся, о том, как пытался выбраться и о том, что все карманы мои пусты. Последняя фраза заставила Витю слегка насторожиться.
- Выведи меня от сюда тем же путем, каким ты вошел, или попроси охранника открыть ворота, и я тебя отблагодарю, найду свой кошелек и оплачу твою доброту по завышенному тарифу ночного кладбища – сказал я, нежно улыбаясь и глядя на него.
Ожидая, что уже купил своего спасителя простодушной добротой и обещанием щедрого вознаграждения, я был удивлен его неожиданной холодности и отстраненности. Он еще раз оценивающе взглянул на меня так, словно в уме перемножал два больших числа, и после, натянуто улыбнувшись, сказал:
- Говно вопрос, Адвокат. Я сейчас табличку поправлю и сразу пойдем – похлопав меня по плечу, он отошел мне за спину, и послышалась какая-то возня на фоне его хриплого дыхания.
Затягиваясь сигаретой, на выдохе я пел хвалебные, окутанные едким табачным дымом, оды Вите. Я снова чувствовал себя живым, снова чувствовал себя в полной безопасности. Не обращая внимания на то, что кроме моих мыслей уже ничто не нарушало тишину ночи, ставшей по-могильному тихой. Я спросил что-то у Вити, но он не ответил. Я обождал секунду и, словно ударенный током, резко обернулся. Никого рядом не было. В пределах кладбищенской оградки был только я, скамейка и два надгробия. Первое с погнутой медной табличкой Черткова Андрея Викторовича и второе Я прочитал. На медной табличке второго надгробного камня было написано: «Чертков Виктор Андреевич»
Глава 7
Растерянно я вращал головой, как локатором, в поиске признаков жизни. Но не слышал ни единого шороха, ни единого движения среди очертания крестов, деревьев, оград и камней. Посидев несколько минут без движения, я судорожно схватил костыль и поспешил покинуть покои семейства Чертковых. Алкоголь будто сквозняком выдуло из моей головы, однако тело все еще не поддавалось полному контролю. Поднявшись на ватной ноге, я запрыгал подальше от этого места. Мне не было страшно. В этот момент мне было противно от самого себя. Я бежал не от Черта, я бежал от того, кого он во мне пробудил.
Остановившись, чтобы отдышаться, я увидел фигуру белого, как слоновая кость, ангела под светло-серой полоской неба. Казалось, что на восточной части черного просмоленного потолка кто-то провел кистью с белилами. Вид занимающегося рассвета и ангела под ним заворожили меня. Ночь постепенно растворялась, и я боялся, что растворюсь вместе с ней. Я приблизился к фигуре ангела. Каменное изваяние, несмотря на миновавшую непогоду, было кристально белым, словно отполированным за несколько секунд до моего прихода. Оно являлось частью композиции, и взгляд крылатой фигуры из скорбно склоненной головы упирался в могильную плиту. Я взглянул на фото, взор с которого навек застыл на белом ангеле. Мое сердце тут же ощутило колючую боль, окружившую мое сердце, будто рожден был с игольницей вместо него. С надеждой на ошибку я подобрался поближе, встав между двух последних могил ряда. Посмотрел в сторону, куда взирал каменный ангел, и, прочитав имя, почувствовал, как реки слез, заполнив морщины на моем лице, бежали вниз, срываясь водопадами с подбородка. Ниже стояла дата смерти. «Она умерла через год после того, как я бросил ее Как я бросил всех!» - эта мысль свалила меня на холмик твердой земли, обрамленный каменным багетом. Я рыдал так громко и с таким надрывом, словно потерял ее только что, а не 20 лет назад.
Ее любовь ко мне была чиста и неопровержима. Как маленький ребенок в собственной матери, она не находила во мне изъянов и не представляла своей будущей жизни без меня. Она сама выстроила мне памятник, который очищала от мусора и охраняла от всех ветров. Я, уверенный, что любовь должна страдать, заставлял ее страдать, видя в унижениях подтверждение ее чувствам. Говорят, что человек встречает на своем пути три любви. Одна от Бога, вторая от дьявола и третья от народа. В моей жизни была одна – первая. В ее жизни была единственная - вторая. Вспоминаю, с какой радостью и полными надежд глазами, она сообщила мне, что у нас будет ангел. И как я в течении долгого времени пытался достать денег в своем безденежном мире, чтобы не пускать ангела в этот мир. Не сумев собрать нужной суммы, я занял ее у тех, у кого занимать не стоило. И поняв, что вернуть деньги не в состоянии, я убежал. Оставив ее смиренную, растерзанную наедине с последствиями моего ужасного решения. Ангел так и не посмотрел в глаза любви от Бога.
Я был уверен, что с нами она потеряла смыслы, и сердце остановило свой бег. Сквозь слезы я еще раз взглянул на ее фотографию. Ее лицо было печально-белым, словно по венам курсировал одна сплошная боль, вытеснившая собою кровь. Я стоял на коленях, смотрел в застывшие глаза снимка и умолял о прощении. Истерика, слезы, сопли и после громкие сухие всхлипывания. Я переживал поистине самый тяжелый момент этой ночи. Я так долго бежал от ответственности, от своего прошлого, что оно, наконец, меня нагнало и беспощадно мстило мне взглядом с холодной надгробной плиты.
Я занимался самобичеванием, хлеща свое сердце воспоминаниями эпизодов, когда был с ней. Особую боль доставляли те, когда я был с ней несправедлив. Эти мысли скопом топтались и разрывали тесную черепную коробку. Я обхватил голову руками, с силой сжимая ее. Краем глаз я коснулся фотографии на последней надгробной плите ряда. Она принадлежала Ее матери, которая, видимо, также не смогла пережить утрату самого дорого. Пальцы еще крепче впились в кожу головы, ногтями разрывая остывшую рану на затылке. Боль физическая отвлекала рассудок от боли внутренней, но не заглушала ее. Стоя на коленях, я опустил ладони вниз и посмотрел на них. Мои руки были в крови.
Если бы я верил своим словам, то в эту минуту молился бы и клялся всем Богам, что отныне не буду бежать, что с этой минуты принимаю себя, свои поступки и ответственность, которая приходит с ними. Я осознал, что если бы умер сегодня, то душа моя, засаленная и потертая, никогда бы не увидела света, и не осталось ни одного человека, кто бы помолился, за ее успокоение, пролив слезу. С последней мыслью я почувствовал жар в груди. Сунув руку под пальто, я сжал ту область, под которой за ребрами находится сердце. На внешней стороне ладони я ощутил тепло металла, с которым кожу разделяла лишь тонкая ткань. Я посмотрел на Ее фото и только сейчас заметил, что уголки ее губ были слегка задраны кверху. Она улыбалась. С той самой последней мыслью, предвестником жара в груди, я вспомнил все...
Глава 8
Сидящим на коленях между ангелом и надгробной плитой я встретил рассвет. Серая полоса на востоке выгнала с неба всю черноту. Абсолютная тишина висела в воздухе, нарушаемая редким шелестом падающих желтых листьев. Внешний и внутренний мир объединились в умиротворении. Даже одежда моя, подсохнув, перестала подпускать к телу осеннюю прохладу. Извинившись еще раз, я поднялся, нежно провел ладонью по Ее надгробной плите и, опираясь на крест-костыль, медленно заковылял к себе.
«Здравствуй, Мам!» - обратился я к безымянному кресту, вернувшись к месту захоронения своей семьи. «Мама» - я уже отвык произносить это слово, которое хранило в себе столько доброго тепла и холодного презрения. Это слово взывало к ностальгическим воспоминаниями, в которых мать гладит меня по волосам, целуя в макушку, и нежным голосом успокаивает, пока в стальную дверь ломится пьяный отец, мечтая нам сделать больнее, чем было ему самому. Это слово напоминает мне о той, другой матери, что победила дракона, но сама при этом стала им. В «маме» слышится ощущение ненужности в квартире, наполненной запахом перегара и пьяным храпом. День за днем я брал серебро в гонке за материнским вниманием, уступая зависимости. В той квартире я повзрослел гораздо раньше своих сверстников, но, сбежав из нее, я так и не смог вырасти до конца.
«И ты с тех пор не общался с ней?» - прозвучал первый вопрос, едва я закончил рассказ своей жизни в группе «12 шагов».
- Я не просто покинул собственный дом, я разорвал с ним связи и никогда не интересовался судьбой участников своего прошлого мира. Это больше, чем отсутствие интереса. Это мое жизненное кредо - отвечал я, подбирая слова, отделяя их от эмоций.
Однако позиция моя не казалась для остальных убедительной, поэтому раз за разом эта тема неожиданно показывалась из воды бесконечных разговоров с участниками группы. Со мной торговались, меня обвиняли или пытались запутать лестью, взваливая на мои плечи ответственность за свою мать. А я, как опытный «марафонец» уклонялся и извивался, но так и не принял этот груз. Компромисс был найден, и один из участников нашего клуба взял шефство над моей матерью, над человеком, которого он знал только по моим рассказам. Выяснив у меня ее адрес, через несколько дней он уже знал о ней гораздо больше, чем я. Сперва они общались по телефону, позже Шеф навещал ее лично, дав при этом обещание не рассказывать мне о ней ничего. Одним прекрасным теплым днем он спросил меня, может ли привезти мою маму на следующую встречу группы. Я не мог поверить, что ему удалось сделать то, чего никогда не удавалось мне. Я не верил, что она искренне хочет вырваться из плена своей зависимости, однако дал свое согласие.
Нерешительно, я шел на встречу своему прошлому, однако встретился только со словесным приветом от матери и с ее сожалениями за то, что давняя болезнь не позволяет ей приехать лично. Шеф рассказал подробности о ее тяжелом состоянии, и я потратил все свои накопления на сиделку, частную клинику и лекарства для своей матери. Шеф был убедителен, уверяя меня, что она порвала с зеленым змеем, что она идет на поправку и ждет встречи со мной, что после долгой и снежной зимы наступила теплая и нежная весна. Это был последний раз, когда мать смогла обмануть меня.
Нельзя верить морякам, пьяницам и женщинам. Обманом наполнился воздух в группе, когда Шеф не пришел на очередное собрание. И обман носил он во взгляде, который с болью отводил и скрывал от меня при следующей встрече.
Где-то через год Шеф позвонил мне и стал взволнованно чеканить слова, совершенно позабыв о грамматике. «Твоя мама срочно позвони» - с ходу начал он, как спортивный автомобиль, разгоняясь с ноля до сотни. Рефлекторно услышав это слово, наполненное холодным презрением, я бросил трубку, оборвав Шефа на месте многоточий. Я заблокировал его контакт, предварительно отправив сообщение: «Я НЕ ХОЧУ О НЕЙ СЛЫШАТЬ!».
Пару дней спустя я мчался на автомобиле по загруженной утренней трассе, когда мне позвонили из больницы и сообщили о ее смерти. В голове не укладывалось, почему эта новость так сильно отразилась на мне. До этого дня мать была далеко от меня, но она БЫЛА. Был родной дом, который, правда, мне не был нужен. Было место, где мне будут рады почти также, как бутылке неразбавленного этилового спирта. Я ощущал, как в темном огромном мире погасла последняя свеча, боровшаяся в моей душе с холодом ночи. И этот холод ночи окутал сперва метафорично, на время процессий и обрядов, а после и буквально, когда я очнулся на кладбище.
На том самом кладбище, где я остался совсем один в тот момент, когда решил отдать матери то, что она хранила 20 лет, и то, что мне совершенно не было нужно. Я дошел до автомобиля, приготовившись к отъезду, оставил все свои вещи, взял крестильный крестик на черной капроновой нитке, который хотел повесить на ее собственный большой деревянный крест. После чего я направился в сторону захоронения к началу этой истории, которую уже почти рассказал.
Я сидел возле свежей насыпи, заваленной живыми цветами и их пластиковыми копиями, когда вдали послышались лязганье замка и ржавый скрип открывающихся ворот.
Началось теплое осеннее утро.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.