- -
- 100%
- +
– Крысы, готовы свой город сожрать, лишь бы их шкурки целы были.
– Именно, Марк Фабий, – тихо ответил Сципион, глядя на далекие стены. – И мы используем этих крыс, чтобы прогрызть дыру в стене, которую не берет таран. Запомни, иногда слабость врага — лучшее оружие. И самая опасная слабость — слабость духа.
На следующий день, как и было приказано Флакком, с южной стороны осадного кольца, там, где командовал Аппий Клавдий, началось представление. Грандиозное и тщательно режиссируемое. С высоты северного вала Сципион наблюдал в свой кристаллический бинокль. Это был поразительный спектакль дисциплины и обмана. Легионеры Аппия Клавдия снимали палатки и делали это с видом озабоченной спешки, но без паники. Обозы, телеги, запряженные волами, выстраивались в длинные колонны. Конюхи выводили лошадей и навьючивали их. Дым от костров, на которых якобы готовили походный паек, вился густыми клубами. Манипулы строились в длинные походные колонны по четыре человека в ряд. Знамена, серебряные орлы легионов и манипулярные значки выносились вперед. Со стороны это выглядело как начало масштабного марша. И все это делалось на виду у капуанских стен. Сципион видел, как на башнях и зубцах быстро множились темные точки голов. Весть о приготовлениях римлян должна была молнией облететь весь город. Что они думали там, за стенами? Что Рим, испугавшись приближения Ганнибала, снимает осаду? Или что они наконец выходят дать ему генеральное сражение? И в том, и в другом случае для осажденных это была искра надежды. Значит, Ганнибал близок. Значит, давление вот-вот спадет. Значит, можно продержаться еще немного.
«Vident, proditores vident et credunt — Они смотрят, предатели смотрят и верят…» — снова услышал шепот у себя в голове Сципион.
Он знал, что Аппий Клавдий, мастер таких эффектов, наверняка позаботился и о случайных выкриках, которые могли долететь до стен. Криках типа: «Живей, живей! Ганнибал уже у Тифаты» или «Консул приказал быть у реки к вечеру». Все вокруг должно было работать на единую легенду. А вечером, когда сумерки начали сгущаться, окрашивая небо в цвет старого вина и пепла, была запущена вторая часть плана. Лучник, которого Сципион лично отобрал из критских вспомогательных отрядов, был худым, жилистым человеком с лицом, похожим на высушенную кожуру. Его звали Ликос. Он не говорил по-латыни, лишь кивал. Но его мастерство было легендарным. Он мог попасть в яблоко на расстоянии двухсот шагов. А сегодня Публию нужно было, чтобы стрела, тяжелая, с утолщенным, полым наконечником из свинца, пролетела высоко над стеной и упала в определенном квартале, недалеко от дома Овиниев. В свинцовый цилиндр были вложены аккуратно свернутые письма Меция и Овиния к их семьям. Письма, написанные под диктовкой Сципиона и тщательно проверенные на двойные смыслы и случайные оговорки.
Сципион, закутавшись в темный плащ, наблюдал с башни. Рядом стоял Ликос. Лучник долго щупал ветер влажным пальцем, прикидывал расстояние, выбирал стрелу из колчана. Потом, без лишних движений, натянул тугой составной лук, сделанный из рога, дерева и сухожилий. Лук затрещал. Ликос взял поправку на ветер, поднял лук выше. И выпустил. Стрела с тонким свистом рассекла вечерний воздух. Она описала высокую, плавную дугу, черную на фоне багрового заката, и исчезла за зубцами капуанской стены. Ни крика, ни шума не последовало. Она просто растворилась в сгущающихся сумерках чужого города.
«Полетело», — подумал Сципион. Семя брошено в почву, удобренную страхом и голодом. Прорастет ли оно, или его найдут карфагенские патрули и предадут огню, а с ними и наши надежды на быстрый исход осады? Он простоял на башне еще долго, уже после того, как Ликос ушел, и стемнело окончательно. В городе, как и всегда, горели редкие, тусклые огни. Но ему показалось, что в районе, куда упала стрела, на мгновение вспыхнул и погас другой огонек, быстрый, как сигнал. Может, это была просто свеча в окне. А может, знак. Теперь все зависело от воли и хитрости какого-то грека-вольноотпущенника по имени Филодем и от алчной, животной жажды жизни двух предателей, чьи письма теперь были в сердце вражеского города. Сципион повернулся и спустился с башни. Он сделал все, что мог. Остальное было делом времени, случая и той самой хрупкой человеческой природы, которую он только что попытался использовать как рычаг для разрушения целого города.
А где-то в темноте, за пределами двойных римских валов, в холмах Кампании, уже двигалась другая сила. Армия, ведомая человеком, который был мастером игры на тех же самых человеческих слабостях. Два мастера психологической войны, старый и молодой, еще не знали, что их пути уже начали сходиться. И новое поле их незримой дуэли лежало здесь, у стен Капуи, где надежда должна была умереть раньше, чем защитники.
*****
На следующий день после того, как стрела с письмами исчезла за стенами Капуи, над Кампанией установилась странная тишина затаившегося дыхания, подобная той, что наступает в лесу перед появлением хищника. Воздух, обычно наполненный отдаленным гулом двух огромных лагерей и одного умирающего города, словно застыл. Даже птицы, вечные спутники войны, питающиеся на ее отбросах, замолкли или улетели прочь, будто почуяв новый, незнакомый вид опасности. Демонстративные приготовления Аппия Клавдия на южной стороне продолжались с театральной тщательностью, но теперь они обрели новое, двойное назначение: продолжать изощренный обман осажденных и одновременно быть готовыми к реальному, стремительному маршу на случай, если Ганнибал все же решит атаковать именно здесь, решив судьбу осады одним яростным ударом.
Для Публия Корнелия Сципиона осада Капуи стала школой скучного, но невероятно напряженного ожидания. Война, прежде представлявшаяся ему чередой маршей, стычек и битв под открытым небом, свелась к инженерным чертежам, графикам караульной службы, скрупулезной проверке запасов провизии и фуража, и к поддержанию безупречной, словно отточенной дисциплины среди людей, чье главное занятие теперь заключалось в том, чтобы терпеливо, изо дня в день, наблюдать за смертью других. Это была война нервов, воли, выдержки. Война, где победа измерялась глубиной вырытого рва, прочностью бревен частокола и отсутствием пустот в амбарах с зерном. Его сектор ответственности — участок северо-восточного периметра, протянувшийся от пятиугольной башни до редута, прозванного легионерами «Могилой Галла» в память о жестокой ночной стычке здесь год назад, когда отряд галльских наемников из гарнизона едва не прорвал еще не достроенный тогда вал. Шестьсот шагов земли, превращенной человеческим трудом в искусственный обрыв. Под его началом формально находилось две манипулы принципов, около 300 человек каждая, и вспомогательная когорта пелтастов из Апулии, легких пехотинцев, чьи небольшие щиты и дротики были идеальны для метания со стен. Его задача, которую он сформулировал для себя в первый же день, была проста и невероятно сложна одновременно: чтобы на его участке ничего не происходило. Ни прорывов, ни паники, ни ослабления бдительности. Идеальная стабильность как залог общей победы. Каждое утро, еще до того как первые бледные полосы зари окрашивали восток в цвет влажного пепла, он начинал свой обход. Его будил Марк Фабий, его тень и правая рука, уже согревший у небольшого, разрешенного уставами костра воду для умывания и приготовивший грубый хлеб с оливковым маслом и чесноком. Сципион умывался ледяной водой, стегающей кожу, как напоминание о бодрости, облачался в простую, без отделки льняную тунику, поверх — кольчугу, уже протертую на плечах до блеска, и накидывал плащ. Его шлем с черным гребнем он не надевал, неся его под мышкой — знак того, что трибун на своем посту, но пока не в боевой готовности.
Его сопровождали Марк Фабий и центурион первой манипулы, старый ветеран по имени Спуринна. Его левая рука не сгибалась в локте после давнего ранения, но он мог этой рукой держать щит так, что его не брал ни один дротик. Голос у него был хриплым, похожим на скрип несмазанных колес тяжелой осадной машины.
– Ночью было тихо, трибун, – докладывал Спуринна без тени эмоций, стоя по стойке смирно, но с естественной, небрежной выправкой, которая приходит после тридцати лет в строю. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели куда-то в пространство за спиной Сципиона. – Патрули докладывают, что было два перебежчика. Женщина, лет двадцати, с младенцем на руках, ребенок уже мертвый, не донесла. Сама едва жива, кожа да кости. Мужчина, старик, без левой ноги. Говорит, что свои же выкинули его за ворота, чтобы даром хлеб не жрал. Отправил обоих в лазарет к медикам и к фрументариям на допрос. Больше движений не было. Только шум в городе, похожий на драку, ближе к утру, да огни на стенах тусклее стали. Масло, наверное, экономят.
Сципион кивал, его острый взгляд уже скользил по линии бруствера, выискивая малейшие изъяны: не осыпалась ли где земля под тяжестью частокола, не прогнили ли нижние бревна от сырости, не ослабло ли натяжение веревок, удерживавших подвижные бревна-баллисты, готовые обрушиться на головы штурмующих. Он подходил к часовым, стоявшим через каждые двадцать шагов. Его вопросы были всегда одинаковы, но интонация менялась от строгой до почти отеческой.
— Номер и имя.
— Торий, из Арреция, трибун. Четвертая когорта, вторая манипула.
— Что видел за ночь?
— Огни на стенах, трибун. Сначала у центральных ворот горели ярко, потом к утру почти все потухли. И крики доносились перед самым рассветом. Не боевые, а как дерущиеся псы. Или люди голодные.
— Спал на посту?
— Никак нет, трибун, клянусь Юпитером. — Легионер, юный парень с еще мягкими чертами лица, но уже загрубевшими руками, вытягивался в струнку. Темные круги под глазами выдавали накопившуюся усталость.
— Вижу, приказываю сразу спать, когда сменишься. И ешь свою порцию чечевицы и сала до конца. Не меняй на вино у маркитантов, сколько бы они ни сулили.
— Так точно, трибун!
Затем следовала инспекция смертоносной полосы между двумя валами. Здесь, на утоптанной, лишенной всякой растительности земле, патрулировала легкая конница союзников-кампанцев, тех немногих, что сохранили верность Риму, когда их родина переметнулась к Ганнибалу. Их командиром был пылкий Луций Бовий из Нолы, его лицо всегда было искажено мстительной злобой. Год назад капуанский кавалерийский рейд сжег его родную усадьбу, перебил скот, убил родителей и младшую сестру. Он жил теперь только одной мыслью — возмездия.
— Никакого движения, господин трибун, — докладывал Бовий, его конь беспокойно переступал с ноги на ногу. — Только вороны. Их тьма-тьмущая, как туча. Собираются стаями у нашего внешнего рва и у подножия стены. Чуют падаль. Иногда слышно, как они дерутся из-за чего-то там. — Он кивком указывал на город.
Днем, после утреннего обхода и короткого завтрака с центурионами, где обсуждались текущие проблемы, Сципион погружался в рутину, которая и была сутью затяжной осады. Он принимал отчеты от начальника инженерной службы своего сектора, угрюмого грека из Тарента по имени Деметрий, о состоянии осадных машин. Громадные баллисты, способные метать камни весом в пятьдесят фунтов на триста шагов, требовали постоянного ухода. Торсионы из бычьих жил боялись сырости и пересыхания, деревянные рамы могли перекоситься. Катапульты-скорпионы, точные и смертоносные на короткой дистанции, нуждались в ювелирной настройке. Каждый день Деметрий со своими людьми проверял натяжение, смазывал механизмы смесью жира и воска, заменял треснувшие детали.
Затем проверка работ строителей. Они углубляли и очищали рвы, которые постоянно засыпались ветром и дождем, укрепляли склоны валов плетеными фашинами, ремонтировали мостки и лестницы. Эта работа была изнурительной и опасной, иногда со стен города летели редкие, но меткие стрелы. Сципион лично следил, чтобы у строителей были щиты для прикрытия и чтобы работы велись посменно, без переутомления.
Потом разрешение бесконечных мелких споров: между легионером из Рима и пелтастом из Апулии — из-за места у общего костра; между двумя центурионами — из-за раздела трофеев, добытых в последней вылазке; жалоба маркитантки на то, что солдаты задолжали ей за вино. Каждую ситуацию Сципион разбирал быстро и справедливо, зная, что в условиях осады мелкая обида может перерасти в бунт. Он учился быть здесь воином и администратором, судьей, отцом-командиром для своих людей. Он также регулярно, раз в два дня, принимал доклады от своих фрументариев — военных разведчиков, внедренных в виде простых легионеров или маркитантов в другие части огромного лагеря, и особенно в лагерь Аппия Клавдия. Они сообщали о настроениях, слухах, о том, как воспринимается его собственная операция высшим командованием и простыми солдатами. Это была сложная сеть, которую Сципион начал плести почти инстинктивно, понимая, что информация — как воздух, которым дышит армия, и этот воздух должен быть чистым и подконтрольным. Иногда, в редкие моменты затишья, он стоял на валу и просто смотрел на город. И тогда сквозь привычный гул лагеря до него доносились звуки из Капуи. Нечто жуткое: коллективный, низкий, протяжный стон, похожий на гудение гигантского улья, где пчелы умирают от голода. Это был звук отчаяния, ставшего фоном существования. Однажды, когда ветер дул с востока, он услышал обрывки какой-то дикой, дисгармоничной песни, в которой не было ни мелодии, ни смысла, лишь хриплое, надрывное выкрикивание слов, оборвавшееся внезапно и перешедшее в звуки жестокой борьбы, вопли и потом тишину. Он никогда не рассказывал об этом никому, но этот звук поселился в нем глубоко, как холодный камень. Но главным, самым коварным противником Сципиона в эти дни была не Капуя, а скука и незаметное разложение, подтачивавшее дисциплину его собственных войск. Бездействие, монотонность караульной службы, отсутствие видимого прогресса — всё это разъедало боевой дух хуже, чем вражеская стрела. Легионеры, привыкшие к тяжелым, но чередующимся маршам, стычкам и громким победам, теперь кисли на одном месте. Их энергия, не находя выхода в бою, обращалась внутрь лагеря. Начались кражи провизии, пьянство, маркитанты, несмотря на запреты, всегда находили способ пронести вино, драки между подразделениями. Появились первые, пока единичные, случаи дезертирства вглубь Кампании в надежде переждать войну, затеряться среди мирных жителей или добраться до своих деревень. С такими Сципион был беспощаден. Пойманных дезертиров, после краткого, но строгого военного трибунала, он в соответствии с законом приговорил к децимации их же центурий. Жестокий ритуал. Собрали всю центурию. Бросили жребий. Каждый десятый, будь он виновен или нет, должен был быть наказан смертью от рук своих же товарищей. Жребий пал на двоих. Их вывели перед строем. Лица их были белы, как мел, но они не плакали, приняв судьбу. Их собственные сослуживцы, со слезами ярости и отчаяния на глазах, забили их насмерть дубинами и камнями. Зрелище было ужасным, унизительным, кровавым, но необходимым. После этой казни в секторе Сципиона воцарилась тишина, а скука и тоска уже не казались такими невыносимыми. Дисциплина снова стала повсеместной.
Сам Сципион в эти дни почти не спал. Четыре, от силы пять часов в сутки. Остальное время он заполнял деятельностью, которая казалась окружающим странной и излишней. Он изучал тактические карты своего участка и общие планы осадных работ, присланные Флакком. Он вел дневник, записывая все: состояние укреплений, настроение солдат, погоду, слухи из города, собственные наблюдения за противником. Он писал длинные, детальные письма в Рим: официальные рапорты консулу и в военную коллегию, но и личные послания друзьям, матери, младшему брату Луцию, своей супруге Эмилии. В этих письмах, написанных четким, энергичным почерком, сквозь суховатые формальности и традиционные пожелания здоровья домашним прорывалась его внутренняя, напряженная работа мысли. Он писал о тягостном, но величественном зрелище римского терпения, о механизме, который, подобно жерновам, медленно, неотвратимо, день за днем перемалывает мятежную волю целого народа, о странном, почти мистическом чувстве, что он является не просто командиром, а крошечной, но важной частью гигантского организма — Римской Республики, чья коллективная воля, холодная и целеустремленная, важнее жизни, страхов и сомнений любого отдельного гражданина, включая его самого.
Прошла неделя после отправки стрелы. Никакой явной реакции на письма не последовало. Надежда, которую Сципион пытался отравить, казалось, только окрепла с приближением Ганнибала. Сомнение начало точить и его самого. Может, письма перехватила карфагенская стража, может, вольноотпущенник Филодем оказался трусом, был схвачен или убит в городской резне. А может, надежда на Ганнибала, этого живого мифа, была настолько сильна, что никакие слухи, никакая логика не могли поколебать ее в сердцах осажденных. Может, его план был наивной затеей юнца, не понимающего глубины человеческого отчаяния и его способности цепляться за любую соломинку.
Это произошло на рассвете. С севера, со стороны горного хребта, по дороге, петляющей среди холмов, примчался один-единственный всадник из конного разведывательного дозора, высланного накануне. Его конь, великолепный галльский мерин, был покрыт белой пеной, ноздри его раздувались кровавыми пузырями, а глаза были полны безумия от страха и усталости. За сто шагов от ворот лагеря животное рухнуло на передние ноги, с громким хрустом сломав их, и испустило предсмертный храп. Всадник, кампанский союзник, был выброшен из седла, но успел сгруппироваться. Он был ранен, в его правом плече торчал обломок легкого нумидийского дротика. Лицо его было исцарапано ветками, одежда порвана. Его едва держали на ногах, когда дежурный центурион привел его к палатке Флакка, куда уже спешно вызвали Сципиона и других старших офицеров. Консул Флакк, не спавший, судя по виду, уже несколько ночей, стоял, опершись руками о стол с картой. Аппий Клавдий только что прибыл из южного лагеря, его плащ был забрызган грязью. Разведчик, которому дали глоток вина, заговорил, хрипя и сплевывая кровь.
– Он здесь, Ганнибал здесь. Весь лагерь как муравейник растревоженный. В пяти милях к северо-востоку. У большого брода через Вултурн. Разбивает лагерь, но не обычный, а походный, легкий. Палатки не ставят, только насыпают вал, готовятся к движению. Видел его знамя и его самого. Он объезжал строй, его все узнают, даже на расстоянии.
Игра, наконец, начиналась. Ганнибал не прятался, не маневрировал в тени. Он вышел на свет. Он показывал себя открыто, вызывающе, как маг, демонстрирующий фокус, в котором все знают о ловкости рук, но не могут ей противостоять.
– Численность, орудия, слоны? – коротко, отрывисто спросил Флакк.
– Все силы, все, что у него есть здесь, в Кампании. Пехота в боевом порядке, конница на флангах. Слонов видел трех, может, четырех в центре. Осадных машин не видел, только походные обозы. Они не собираются долго стоять.
– Он хочет, чтобы мы его видели, – сказал Аппий Клавдий, его пальцы нервно забарабанили по эфесу его парадного меча с рукоятью из слоновой кости. – Он не прячется, выходит на арену и вызывает нас. Он хочет, чтобы мы знали, что он близко. Что он здесь, у нашего порога.
– Наш план остается в силе, – голос Флакка был тверд. – Никаких вылазок, никаких ответных провокаций. Усилить наблюдение на внешнем валу, удвоить караулы. Привести все машины в полную боевую готовность и ждать его хода.
Но ждать пришлось недолго. К полудню, когда солнце стояло в зените, наполняя воздух тяжелым, неподвижным зноем, с городских стен донесся необычный, нарастающий шум, гулкий рокот, похожий на шум прибоя, но рожденный тысячами человеческих глоток. Сципион, находившийся на своей командной башне, схватил бинокль из полированного горного хрусталя, редкую и дорогую греческую диковинку, подаренную отцом. И увидел все. На внутренней стороне стены, напротив его участка, на широкой обходной галерее, собралась огромная, плотная масса людей. Это были не солдаты в доспехах. Это были горожане: мужчины в изодранных туниках, женщины с распущенными волосами, держащие на руках или за руки полуголых, исхудалых детей. Они стояли, теснясь, и смотрели на северо-восток, туда, где, как они теперь наверняка знали, ведь вести в осажденном городе распространялись с быстротой чумы, стоял их избавитель, их карфагенский Мессия. И оттуда, с равнины, ветер, капризный посредник, донес едва слышные, но отчетливо узнаваемые звуки: резкие, пронзительные звуки карфагенских боевых рогов, трубный рев слонов и далекий, мерный гул тысяч шагов.
Надежда, которую Сципион пытался отравить своими письмами, была все еще жива. Она расцвела пышным, ядовитым, почти истеричным цветом. Он видел в линзы, как люди на стенах простирали исхудалые руки к горизонту, как некоторые падали на колени, воздевая руки к небу в немой мольбе или благодарности, как карфагенские часовые на башнях, до этого дня стоявшие мрачные, угрюмые и напряженные, теперь выпрямились во весь рост, с высоко поднятыми головами. Они перебрасывались короткими репликами, и даже на расстоянии Сципиону показалось, что он видит улыбки на их лицах. Весть о физическом приближении Ганнибала вдохнула в умирающий, разлагающийся город призрачную жизнь. Агония сменилась экстазом ожидания. И в этот самый момент, когда коллективное напряжение на стенах достигло своего пика, с южной стороны города, от лагеря Аппия Клавдия, раздался оглушительный грохот и боевые кличи. Аппий Клавдий, следуя заранее согласованному плану, начал свою атаку. Вернее, грандиозную, тщательно срежиссированную демонстрацию силы и агрессии. Его легионеры плотными рядами выстроились перед своим участком, били мечами о щиты, создавая оглушительный, ритмичный грохот, и ревели боевые песни. Десяток самых больших баллист и два десятка скорпионов произвели несколько залпов по пустому, заранее намеченному участку стены у юго-восточных ворот. Камни и тяжелые болты с воем рассекали воздух и вгрызались в древний туф, поднимая тучи пыли, щебня и обломков.
Со стороны это выглядело как начало полномасштабного, яростного генерального штурма. И капуанцы, их командиры, их карфагенские советники — все клюнули на эту наживку. Логика жителей Капуи была простой и понятной: Ганнибал отвлекает римлян с севера, римляне, пытаясь упредить его, бросаются на штурм, чтобы взять город до подхода армии спасения. Значит, нужно не просто обороняться, а контратаковать, прорвать кольцо в том месте, где римляне, по их мнению, наиболее уязвимы — там, где они отвлеклись на штурм. С грохотом, который Сципион услышал даже на своем участке, распахнулись массивные двустворчатые ворота в юго-восточном углу, что выходили на дорогу к верной Риму Ноле. И из них, как гной из вскрывшегося нарыва, хлынул поток. Это было не регулярное войско, а сброд: ополченцы в рваных, самодельных доспехах из кожи и дерева, вооруженные косами, топорами, старыми ржавыми мечами. Среди них — ядро из карфагенских наемников-ливийцев, опытных, жестоких бойцов в своих характерных остроконечных шлемах и с длинными копьями. Они рвались прорвать внешнее кольцо, пробить коридор, соединиться с Ганнибалом или, по крайней мере, расчистить ему путь, посеять панику и хаос в римских рядах. Это была отчаянная, почти самоубийственная атака людей, поверивших, что час их спасения пробил. Но именно поэтому она была и яростной, фанатичной. Защитники южного вала, готовые к такому развитию событий, встретили их холодной жестокостью. Первый залп пилумов и стрел скосил передние ряды. Но те, кто был сзади, шли по телам своих же товарищей, не останавливаясь. Они достигли рва, начали забрасывать его фашинами, телами, всем, что попадалось под руку. Завязалась жестокая, кровавая рукопашная схватка прямо на гребне вала и перед ним. Аппий Клавдий, вместо того чтобы быстро отбросить их и захлопнуть ворота, намеренно дал бою затянуться, втянув в эту мясорубку все новые и новые силы капуанцев, высасывая из города его последние резервы и его последнюю надежду. Сципион, наблюдая со своей башни в бинокль, видел весь циничный и гениальный замысел, продуманный в штабе войск Рима. Нужно было дать выход этому отчаянному, слепому порыву осажденных, позволить им истечь кровью в этой четко подготовленной ловушке. И одновременно показать Ганнибалу, наблюдающему с равнины, что римляне связаны серьезным боем, что их внимание приковано к городу, что они не могут быстро и организованно среагировать на его маневр. Это была игра в три стороны: Рим, Капуя, Ганнибал. И каждый думал, что переигрывает других.
Бой на южном участке длился несколько долгих, кровавых часов. Крики сражающихся, звон железа, треск ломающихся щитов, рев слонов Ганнибала с равнины (он, видимо, тоже начал демонстративное движение, подходя ближе) — все сливалось в одну оглушительную, безумную симфонию войны. Сципион видел, как толпа на стенах перед ним металась от ликования к ужасу. Они видели бой, слышали его шум, но не могли разглядеть исхода. Их надежда, только что взлетевшая до небес, теперь висела на волоске, раскачиваясь между победой и гибелью. На их лицах в линзы бинокля он видел смесь экстаза, страха, мольбы и ярости. К вечеру, когда солнце клонилось к горам, окрашивая небо в багровые и лиловые тона, все стихло. Вылазка была отбита с чудовищными, невосполнимыми потерями для капуанцев. Перед рвом и на его склонах лежали груды тел — сотни, тысячи. Немногие уцелевшие, искалеченные, окровавленные, откатились за ворота, которые с грохотом захлопнулись за ними, отрезая отступление для тех, кто еще оставался снаружи. Но и римляне понесли чувствительные потери. Ганнибал же, сделав несколько угрожающих движений в сторону римских укреплений, как бы оценивая их прочность, внезапно остановил свое продвижение и стал разбивать уже основательный лагерь, теперь уже всего в двух милях от внешнего рва.