Виктор-Спасшийся (Часть I)

Глава 7. Хищник

Проснулся я оттого, что затекла шея, и первое, что я сделал, ещё не открыв глаз, — нащупал сквозь рукав кнопку и погасил кольцо.

Это стало у меня привычкой в первое же утро: гасить, едва проснусь. Спящий я был смертельно опасен, а проснувшийся становился опасен себе самому, потому что дальше начинался день, а день — это когда надо есть, лезть в котомку, отдирать от себя колючки и хвататься руками за что попало, и всякий раз бить себя разрядом за собственную забывчивость мне было ни к чему. Гасить сразу, включать только на дело или на ночь. Простое правило, и я взял его себе на всю оставшуюся жизнь.

Утро было серое, сырое, с туманом в низинах. Я выбрался из валежника, весь в трухе и мокрый от росы, и первым делом, ещё до еды, разобрал при свете всё, что вчера взял с мёртвого, — потому что вчера я хватал впотьмах и в спешке, а хозяин должен знать своё имущество наперечёт.

Разложил на накидке. Нож с зазубринами. Огниво: кресало, кремень, трут. Плошка. Бечёвка. Пустая баклажка. Полкаравая, сало, лук, сушёные плоды. Тряпица с одиннадцатью медными и двумя белыми. Всё.

Небогато для человека, но для меня, у которого позавчера не было и нитки, это было целое состояние, и я оглядел его с холодным удовольствием, как оглядывает опись человек, привыкший к описям. Потом я съел кусок хлеба с малым ломтиком сала, ровно столько, чтобы унять сосание, и не больше, потому что еда была тут не едой, а запасом, а запас надо растягивать. Соль сала так обожгла мне язык, что заломило скулы. Я сидел на бревне в чужом лесу, жевал чужое сало и был почти доволен, и это, пожалуй, было самое странное чувство из всех, что я испытал на той планете.

Потом я стал думать, и думал долго, сидя на том бревне, потому что дело мне предстояло новое и незнакомое: жить.

До сих пор всё было просто. Не утонуть. Не замёрзнуть. Одеться. Задачи стояли по одной, и каждая была величиной с жизнь. Теперь я был одет, обут, сыт на три дня и при деньгах, и передо мной впервые открылось то, чего у меня не было с самого падения, — время. А время — вещь опасная. Пока ты бежишь, ты не ошибаешься; ошибаться начинают те, у кого появился досуг.

И я положил себе на этот досуг три дела, по важности.

Первое — уйти подальше. Труп в промоине лежал в дне пути позади, и всякий шаг от него был мне прибавкой к жизни.

Второе — язык. Без языка я оставался немым зверем, а немой зверь может только прятаться и убивать, и рано или поздно его затравят. Учить язык мне было не у кого и не по чему, и оставалось одно: слушать. Слушать чужую речь, как слушают шум машины, в котором надо разобрать отдельные стуки, и запоминать сочетания звуков, что повторяются чаще прочих, и связывать их с тем, что при этом делают люди. Работа была муравьиная, но иной у меня не было.

Третье — понять цену деньгам. Одиннадцать медных лежали у меня на груди, и я не знал, богат я или нищ. Это надо было выяснить прежде, чем я вздумаю что-нибудь купить, потому что человек, дающий за краюху хлеба серебро, запоминается всякому торговцу на всю жизнь.

Два последних дела решались одинаково — глядеть и слушать, — и я, поднявшись с бревна, пошёл дальше по дороге не как путник, а как соглядатай.

Три дня я так шёл.

Шёл я обочиной, в двадцати шагах от колеи, по кустам и опушкам, а на дорогу выходил редко и ненадолго. Ночевал в стороне, в чаще, с кольцом на ночном ходу. Огня не разводил ни разу, хотя огниво жгло мне карман: огонь ночью в лесу виден за версту, а мне видимость была ни к чему. Ел помалу, пил из ручьёв, вставая на колени и глядя, как вода бежит, — свою воду, из своего ручья, никем не тронутую.

А на людей я глядел.

Их на этой дороге было довольно. Шли пешие с мешками, ехали повозки, гнали скот, проходили бабы с корзинами, дважды проезжали конные, при которых я вжимался в землю и не дышал. Я лежал в кустах у бродов, у мостков, у поворотов, — везде, где люди сходятся, останавливаются и говорят, — и слушал. Слушал часами, до звона в голове.

Сперва это был сплошной мрак, как и в первый раз. Потом мрак стал понемногу расслаиваться.

Я начал различать, где кончается одно слово и начинается другое, — по паузам, по ударениям, по тому, как речь спотыкается. Потом стал замечать повторы. Есть в каждом языке слова-затычки, которые человек говорит по десять раз на дню, ничего ими не сообщая, и вот эти-то и лезут в ухо первыми. Одно короткое, гортанное, вроде каркающего га, они говорили при встрече, всякий раз, поравнявшись друг с другом на дороге, — и я положил про себя, что это привет. Другое, длиннее, с придыханием, звучало, когда один другому что-нибудь давал или показывал. Третье, злое, короткое, я слышал от возчика, когда у него завязла телега, и потом ещё от бабы, уронившей корзину, и понял, что это брань.

Три слова за три дня. Смешная добыча. Но я был навигатор, а не поэт, и знал цену малой, но верной величине: три слова, взятые точно, лучше трёхсот, взятых наугад. Я повторял их про себя на ходу, беззвучно шевеля губами, и складывал в память, как складывают монеты в тряпицу.

Про цены я узнал меньше. Раз я видел, как у мостков баба отдала прохожему что-то из корзины, а тот сунул ей в ладонь одну медную монету, и я тщательно запомнил, какова была та монета и каков был кусок. Один раз — это не расчёт, а слух. Но и слух — начало.

На четвёртый день меня взяли в оборот.

Место было дурное, и я это видел, да только другого пути там не было: дорога уходила в промытую овражину, стиснутую с двух сторон осыпями и кустами, так что и обойти её было негде, а лезть в самую крутизну со стороны — значило потерять полдня и наделать шума. Я постоял, поглядел и полез в овражину, держась ближе к правой осыпи, и был настороже, но настороже я был всегда, а в тот раз это мне не помогло.

Они вышли сверху, с осыпи, и спереди, из кустов, разом, как выходят люди, которые тут не первый день и место знают лучше меня.

Их было трое. Первый — молодой, рыжий, с дубиной, второй — постарше, кривой на один глаз, с топором на короткой ручке, третий, вышедший спереди, — сухой, длинный, в засаленном колпаке, и у этого был нож. Одеты они были не лучше меня, а хуже: рвань, обмотки, у рыжего одна нога вовсе в тряпье вместо башмака. Голодные, злые, обыкновенные. Не разбойничья шайка из песен, а трое оборванцев, которые сидят в овраге и берут, что мимо идёт.

Я остановился и опустил плечи. Сердце у меня не колотилось, и это было хорошо, но в голове разом сделалось очень пусто и очень быстро, как бывало на вахте, когда на экране что-нибудь идёт не так.

Расклад я прочёл в один взгляд, и был он скверный.

Трое. Все моложе и крепче. Один с ножом стоит спереди, шагах в пяти, и на дорогу мне не выйти. Двое сзади и сверху. Кричать некому, бежать некуда, драться нечем — нож на поясе я и вынуть не успею, а вынув, только рассмешу их. Всё, что у меня было, — это кольцо, а кольцо работает только на касании, и, стало быть, вся моя жизнь зависела сейчас от одного: захотят они меня хватать руками или сразу забьют издали дубиной. Второе было проще и вернее, и, будь они умнее, они бы так и сделали, и на этом бы всё кончилось. Умирать мне было бы обидно и глупо.

Я нажал кнопку через рукав прежде, чем они подошли.

Спасла меня их бедность. Они ведь вышли не убивать, а брать. Убить путника — дело простое, да только с мёртвого не спросишь, где зашиты деньги, а тряпьё моё было им, видно, нужнее моей смерти. И рыжий, ухмыляясь, подошёл ко мне вплотную, сказал что-то короткое и весёлое своим и взялся рукой за ворот моей накидки, чтобы тряхнуть меня, как трясут мешок.

Кулак его сгрёб дерюгу вместе с моим воротом.

И через дерюгу его прошило.

Меня ударило знакомой злой болью от кисти в грудь, а рыжий обвис у меня на руках всей своей молодой тяжестью, и дубина стукнула о камень. Я не удержал его и уронил, и он лёг на дно овражины лицом вверх, с открытыми глазами и с той же глупой спокойной рожей, что была у путника на дороге.

Стало очень тихо.

Двое стояли и смотрели на упавшего. Я видел, как у кривого медленно, тяжело ползёт по лицу непонимание. Он не увидел ничего: старик стоял смирно, руками не махал, ножа не вынимал, ничего не бросил, — а парень лёг. Кривой сказал что-то, коротко и вопросительно, и толкнул рыжего ногой, и рыжий не отозвался.

А потом кривой сделал то, чего я и ждал: он шагнул ко мне и схватил меня за плечо, чтобы тряхнуть и спросить, что тут такое.

Второй разряд прошёл через меня следом за первым, и в груди у меня заныло уже нехорошо, и кривой лёг рядом с рыжим, уронив свой топорик.

Длинный в колпаке отскочил.

Отскочил он далеко, шагов на восемь, и присел, выставив перед собой нож, и завыл что-то тонким, срывающимся голосом, и в вое этом я разобрал одно слово, повторённое трижды, — и слово это было не бранью и не приветом, а чем-то таким, от чего у него у самого тряслись губы. Морь, чума, поветрие, дурная смерть, — не знаю, как оно у них называлось, но смысл я прочёл по лицу без всякого языка. Он решил, что старик заразный. Что от него мрут. И это было для меня лучшее из всех объяснений, какие он мог выдумать, потому что заразного бегут, а колдуна жгут.

Я стоял и не двигался. Он не подходил.

И вот тут мне стало по-настоящему худо, потому что я понял, в чём моя беда. У него в руке был нож, а между нами восемь шагов пустого места. Ему не надо было меня хватать. Ему довольно было подобрать с осыпи камень, каких там лежало без счёта, и разбить мне голову с трёх шагов, и я не сделал бы ничего, ровно ничего, потому что вся моя смертоносность кончалась на длине моей руки. Я стоял перед оборванцем с ножом голый, как в первый день, и вся моя тайная сила не стоила в тот миг и медного кружка.

Он ещё повыл, потоптался, поглядел на двух своих, лежащих смирно, и попятился.

А я сделал то единственное, что мог: я застонал, схватился за грудь и повалился на камни.

Повалился я хорошо. Мне и валиться-то почти не пришлось врать: грудь после двух разрядов подряд ныла всерьёз, ноги были ватные. Я лёг на бок, поджал колени и захрипел, и хрип у меня вышел настоящий.

Расчёт был простой и на самое надёжное, что есть в человеке, — на жадность. Если старик от своей заразы сам подох, то он уже не опасен, а на нём накидка, башмаки, котомка и, может статься, деньги, и уходить от такого добра оборванцу, у которого одна нога в тряпье, — обидно. Пусть подумает. Пусть поборется.

Он боролся долго. Я лежал в камнях, хрипел, и слушал его шаги — как он отходит, как возвращается, как обходит по кругу, — и не открывал глаз.

Потом он подошёл и ткнул меня чем-то в спину.

Палкой. Он тыкал меня палкой, издали, на вытянутой руке, ровно как тыкал меня давеча посохом путник на дороге, и я лежал и терпел, и палка была для меня безвредна, а я для палки. Он потыкал раз, другой, третий. Я не шевелился.

И тогда он присел и потянул с меня котомку.

Пальцы его при этом легли мне на шею, на голое, повыше ворота.

Он умер, не успев ничего снять, и упал мне поперёк ног, и я лежал ещё сколько-то, задыхаясь под его весом, потому что сил столкнуть его сразу у меня не было.

Потом я выполз, сел на камень и долго дышал.

Грудь болела. Руку от кисти до плеча ломило, будто её выкручивали, и это была плата за три разряда подряд, и плату эту я запомнил: кольцо било не только по ним, оно било и по мне, и, если бы их было пятеро, я, может, лёг бы четвёртым. Ещё одно ограничение, и его я тоже занёс в свою мысленную опись, рядом с деревом.

А потом я огляделся и понял, что стал богат.

Их было трое, и всё, что у них было, стало моим, и я обирал их в тот вечер долго и обстоятельно, при последнем свете, без всякой брезгливости, как обирают поле. С длинного я снял добротные, куда лучше моих, башмаки, почти по ноге, и переобулся тут же, а свои бросил в кусты. С кривого взял топорик на короткой ручке — вещь, которой можно и рубить, и, если припечёт, кинуть. Взял хороший нож длинного, а свой, зазубренный, оставил на поясе вторым. Взял плащ, ремень, шапку, огниво, две тряпицы с монетами и один кожаный кошель, что был спрятан у кривого под мышкой на шнурке.

Монеты я считал потом, в темноте, на ощупь, и пересчитал трижды, чтобы не сбиться, — всё вместе, и своё, и взятое у них. Медных вышло шестьдесят шесть. Белых — семнадцать. И одна тяжёленькая, жёлтая, толще прочих, — я поворочал её в пальцах, погрел, поскрёб ногтем и понял, что это, надо думать, золото, и что за неё в этом мире можно, верно, получить многое, а можно и получить нож под ребро, если показать её не тому.

Была ещё баклага, полная, и от неё крепко несло кислым хмельным. Я вылил её на камни, не пробуя, и сделал это спокойно, хотя внутри у меня всё сводило от усталости и хмельное, может, и придало бы сил. Я не пью. Не пил дома, где всё было своё, и уж подавно не стану пить тут, из посуды, которую нёс в овраг человек, живший тем, что травил и резал прохожих.

Тела я не прятал. Прятать три тела в осыпи было мне не по силам, да и незачем: пусть их найдут. Три оборванца, известных всей округе как разбойники, лежат в своём же овраге без единой раны, — из этого всякий сложит что угодно, только не то, что было. Морь, ссора, божья кара за грехи. А я к тому времени буду далеко.

Я собрал всё своё, взвалил и пошёл из овражины в темноту, и, поднявшись на край, обернулся и поглядел вниз, на три тёмных пятна между камнями.

Всю жизнь я был из тех, кого едят. Меня обирали начальники, обходили ровесники, теснили в очередях и вычитали из ведомостей, и я привык считать себя дичью и вести себя как дичь. А тут выходило иначе. Тут те, кто садится в овраг и ждёт добычу, сами были мне добычей, и, чем они голоднее и злее, тем вернее они лезут ко мне руками, а всякая рука, что меня коснётся, — это плащ, башмаки и кошель.

Разбойник в этом мире — самая сытная дичь на дороге. Тихого путника надо выслеживать, ждать и уговаривать подойти, а разбойник приходит сам, приходит охотно и хватает первый.

Мысль эта была нехорошая, я это понимал ясно. Она открывала мне ремесло куда более прибыльное, чем ждать одиноких у поворота, и куда более опасное, потому что там, где режут разбойников, всегда ходит и стража, и молва. Но нехорошая мысль, если она верна, от того не делается неверной, а эта была верна, и я положил её в память рядом с деревом и с болью в руке.

Я шёл всю ночь, сколько мог, и заночевал под кустом уже перед рассветом, а к полудню следующего дня дорога вывела меня на длинный пологий подъём.

С гребня открылось.

Внизу, за полями и перелесками, в дне пути, лежала в излучине широкая бурая полоса — стена, и над стеной, редким серым гребнем, стояли дымы. Много дымов, десятки, сотни; так дымит не деревня, а город. Отсюда он был мал, как ладонь, и тих, и по дороге к нему ползли повозки, крохотные, как вши.

Я стоял на гребне в чужих башмаках, с топором за поясом и с золотой монетой на груди, и глядел на первый город этого мира, и понимал, что там, за той стеной, кончается дорога, где всякий встречный один и никто не смотрит, и начинается место, где на меня будут смотреть тысячи глаз разом.

Глава 8. Осторожность

Город лежал в дне пути, и я не пошёл в него ни в тот день, ни на другой, ни на третий.

Я сидел на гребне и глядел на него сверху, как глядел когда-то на чужую карту перед подходом к незнакомому порту, и знал наверное только одно: соваться туда прямо сейчас, в чём есть, было бы самым глупым, что я мог сделать. За те четыре дня я убил четверых и разбогател, и от этой лёгкости во мне завелось нехорошее — нетерпение и уверенность, а нетерпение и уверенность губят нашего брата вернее всякой стражи. Оттого я и сел на гребне и заставил себя думать, а не идти.

Я разложил перед собой не вещи, а опасности, по порядку, от большей к меньшей, — так, как раскладывал бы отказы систем.

Первая и самая большая — вид. Я поглядел на себя чужими глазами и увидел вот что: пожилой человек в дерюжной рубахе мужика, в накидке мужика, но в добротных башмаках почти по ноге, в хорошей шапке, с плащом получше рубахи, с топором на поясе и с двумя ножами. Три человека на мне были надеты разом, и всякий, кто хоть немного смыслит, увидел бы это с первого взгляда: так одеваются не бедняки, а те, кто раздел бедняка. Я собрал на себя добычу, как собирает её тот, кто никогда не жил добычей.

Вторая — деньги. Всё моё состояние висело у меня на груди в двух тряпицах и кошеле, и стоило кому-нибудь на воротах или на постое хлопнуть меня по груди, послышался бы звон, а звон на таком человеке, как я, — это приглашение. И золото. Одна жёлтая монета, которую нельзя показать никому и нигде, покуда я не узнаю, чего она стоит и кто её берёт не удивляясь.

Третья — немота. Её никуда не денешь, с ней придётся жить и в городе, и это будет самое трудное.

Четвёртая — я сам. Мой способ. Он был хорош, но он был всегда один и тот же, а всё, что делается всегда одинаково, рано или поздно замечают.

С последнего я и начал, потому что это было главное, а всё прочее — только тряпки и монеты.

Я сидел на том гребне и считал свои четыре смерти, как считают позиции на курсе, и всякий раз выходило одно: все четверо легли от одного и того же — от касания моей руки, — и все четверо остались без раны. Один в промоине, трое в овраге. И если найдётся человек, который сложит эти четыре случая вместе и увидит между ними прямую, то прямая эта упрётся в меня, потому что во всех четырёх случаях был один общий предмет — я.