Спираль. Корни Империи

Глава 5. Холод

Одержимость не спрашивает разрешения выйти на улицу.

Петербург, 16 июля 1813 года.

Июльский вечер ещё держал над Петербургом долгий северный свет. Солнце опустилось к крышам Васильевского острова, но до настоящих сумерек оставалось далеко.

Нагретый за день камень отдавал тепло, от Невы тянуло сырой прохладой, водой и смолой. По набережной грохотали колёса экипажей, где-то за домами перекликались извозчики, звенела конская упряжь. У воды мальчишки возились с удочками. Тут же возле причала двое грузчиков ругались над бочкой, которую никак не могли вкатить на телегу. Что при таком шуме собирались наловить мальчишки, оставалось загадкой.

После жара лаборатории воздух казался Бекетову почти свежим. Он шёл быстро, едва замечая людей. Петербургу не было никакого дела до того, что он нёс под сюртуком.

Внутренний карман ощутимо оттягивал тяжёлый свёрток. Сначала через несколько слоёв ткани ещё чувствовалось тепло, но через несколько минут оно исчезло. Бекетов придержал свёрток ладонью и почувствовал, что из-под сукна уже тянет холодом. Он прошёл ещё несколько шагов, сжал свёрток крепче, и пальцы почти сразу свело.

Бекетов остановился и резко отдёрнул руку. Холод въелся в ладонь и потянулся через суставы к запястью. Так зимой прихватывало руку, если слишком долго держаться за железную скобу на морозе, но сейчас вокруг стоял тёплый июльский вечер.

Он растёр ладонь. Кровь вернулась быстро, пальцы слушались, кожа не побелела. Бекетов выждал немного и снова сжал свёрток через ткань. Холод вернулся сразу, такой же резкий.

Александр Павлович вынул свёрток из кармана и потрогал ткань снаружи. Она оставалась тёплой. Тогда он развернул край сукна и коснулся тёмной сердцевины указательным пальцем. На этот раз руку сразу не отдёрнул и выдержал несколько секунд. Сначала заболела подушечка пальца, затем холод пробрался под ноготь и потянулся к суставу.

Бекетов убрал руку, дождался, пока боль отпустит, и повторил опыт другой рукой. Холод снова пополз от кончика пальца к суставу.

Он посмотрел на металл, медленно расправил пальцы и прошептал:

— Что же ты такое?

Бекетов завернул сердцевину и снова прижал свёрток ладонью через ткань. Холод вернулся сразу. Теперь уже было ясно: обычным остыванием после печи этого не объяснить.

К прежней прочности и странному звону теперь прибавился холод, которому Бекетов пока не находил объяснения. Семь месяцев металл отвечал ему трещинами, крошкой и бесполезным шлаком. За один вечер сороковая дала больше вопросов, чем предыдущие тридцать девять плавок вместе взятые. И все они теперь сходились к одному: к маленькой коробочке, оставшейся на лабораторном столе рядом с весами и бумажными свёртками.

Из всего, что отличало сороковую от прежних проб, настойчивее всего возвращалась мысль к В-1. Но одной удачной плавки для вывода было мало. Завтра следовало повторить состав, жар, время и работу мехов.

— Две доли... — пробормотал Бекетов. — Всего две доли.

Он посмотрел на свёрток.

— Нужно повторить. Тот же жар, тот же состав...

Александр Павлович осёкся, осознав, что всё это произнёс вслух, стоя посреди улицы. На него с удивлением посмотрел проходивший мимо офицер, державший под руку даму. По виду ему сейчас скорее следовало тащить уголь к литейной печи, чем являться без доклада к коллежскому советнику.

Бекетов опустил взгляд на разорванный рукав и закопчённый сюртук, провёл ладонью по лицу и поморщился, задев подпалённую бровь. Дама и офицер уже отвернулись с деликатным равнодушием людей, привыкших не замечать чужих странностей на прогулке. Улица между тем жила отдельной жизнью: из открытой лавки пахло хлебом и горячим тестом. У водяной бочки визжало колесо; возчик шёл рядом и лениво понукал лошадь, а та принимала его увещевания с мудрым безразличием. Бекетов запретил себе произносить хотя бы слово и быстрым шагом направился к дому Кавелина на 21-й линии.

Александр Павлович взлетел по лестнице, на последнем пролёте вспомнил, что собирается явиться к коллежскому советнику, а не тушить пожар, и сбавил шаг.

Поправил воротник, посмотрел на манжеты и ладони. Размазанная по коже копоть придавала визиту оттенок производственного совещания.

Он потёр руки одна о другую. Стало хуже.

— Прекрасно, — пробормотал Бекетов. — Теперь ещё и равномерно.

Дверь открыл молодой слуга, взглядом прошёлся по его волосам, манжетам и серому пятну на щеке. Лицо осталось образцово спокойным. Хорошая прислуга в Петербурге видела вещи и похуже учёного после плавки.

— Вам кого-с?

— Петра Алексеевича Кавелина. Он дома?

— Никак нет-с.

Бекетов ещё улыбался, поэтому ответ дошёл до него с некоторым запозданием.

— То есть как?

— Не возвращались ещё.

— Совсем?

Слуга моргнул и посмотрел на Александра Павловича с лёгким недоумением.

— С утра-с.

Вопрос действительно вышел глупым. Кавелин либо дома, либо отсутствует; промежуточные состояния человеческого тела к делу отношения не имеют.

— А где он?

Бекетов мысленно выругал себя за очередной глупый вопрос.

— Не могу знать-с. Пётр Алексеевич утром изволили уехать по службе. Передать что-нибудь?

Бекетов коснулся груди, там, где лежала завёрнутая в ткань сердцевина.

— Скажите, что приходил Александр Павлович Бекетов. Пётр Алексеевич поймёт.

— Слушаюсь.

— И что дело...

Он осёкся.

— Просто скажите, что я приходил.

Слуга кивнул.

Выйдя на улицу, Бекетов наконец почувствовал, насколько устал. Ноги налились тяжестью, во рту пересохло. Он остановился под аркой и достал часы: было без четверти девять. Нелепо получилось: тащил образец через два квартала, примчался к человеку домой, а теперь понесёт обратно, причём после всех разговоров Кавелина о том, что рабочим образцам полагается находиться в лаборатории.

Уже под аркой Бекетов снова коснулся свёртка и понял, что холод не ослабел. Напротив, теперь он чувствовался даже через приоткрытую ткань.

— Ещё холоднее... — произнёс Александр Павлович.

Сердцевина, разумеется, объясняться отказалась. Со двора донёсся смешок. Бекетов поднял голову и увидел служанку у сарая. Та улыбалась, глядя в его сторону. Он сделал вид, что разговаривал вовсе не с куском металла, а вспоминал важный научный спор, и вышел на улицу. Обратно Бекетов решил идти коротким путём через хозяйственный проезд между двумя дворами.

***

За спиной послышались быстрые шаги. Бекетов начал оборачиваться, но не успел. Что-то тяжёлое ударило его в затылок, и мостовая резко оказалась перед самым лицом.

Где-то рядом с равными промежутками капала вода. Каждый звук отдавался в висках тупой болью. Пахло сырой соломой, лошадиным навозом и пылью.

Бекетов открыл глаза. Перед лицом лежала грязная доска, чуть дальше полз муравей, таща белую крошку втрое крупнее собственной головы. Бекетов некоторое время следил за ним, прежде чем попытался поднять голову. Но стоило приподняться, как желудок сразу сжался и к горлу подкатила тошнота. Он переждал приступ, снова опустив голову на камень.

Бекетов осторожно провёл рукой по затылку: волосы слиплись, пальцы стали тёмными от крови.

— Замечательно... — слабым голосом пробормотал Бекетов.

Он перевернулся на спину и полежал, пока небо между стеной и забором перестало качаться. Когда Бекетов осторожно сел, в голове зашумело сильнее.

Сколько он пролежал? Он нащупал часы. Серебряная крышка была поцарапана, но механизм шёл; стрелки показывали двадцать минут десятого. Выходило, что без сознания он пробыл не больше получаса. Только тогда он заметил ещё одну странность, до которой боль в голове не позволяла добраться раньше. Ему больше не было холодно под левым ребром.

Бекетов медленно сунул руку во внутренний карман, пальцы прошли до самого шва. Он проверил ещё раз, уже торопливее, расстегнул сюртук, ощупал подкладку — пусто.

Бекетов опустился на колени и начал искать. Перебрал грязную солому, ощупал щели между камнями, заглянул под доски и дважды вернулся к месту, где очнулся. Перед глазами всё расплывалось, но он продолжал искать, пока не пришлось признать очевидное: сердцевины здесь не было.

Бекетов наконец сел, привалившись спиной к забору. Кошелёк по-прежнему оттягивал боковой карман. Серебряные часы остались при нём, только левый внутренний карман был растянут. Край подкладки вывернулся наружу, на ткани осталась грязная полоса.

Бекетов вытер ладонь о штанину и поморщился: кровь с затылка уже стекала за воротник, тёплая и липкая, резко напоминая о холоде, который ещё недавно лежал у груди. Обычный грабитель забрал бы часы и кошелёк. Здесь не тронули ни то, ни другое, зато исчез свёрток. Значит, сердцевина не выпала при падении. Её искали. Кто мог знать, что он понёс образец из лаборатории?

Состав сороковой Анна записала. Результаты испытания тоже. Но о холоде она не знала, а полное описание образца они закончить не успели. Теперь сердцевина исчезла, и новое наблюдение оставалось только в его памяти. В лаборатории были бумага и чернила. Нужно добраться и записать хотя бы это, пока он ещё помнил.

Бекетов попытался встать, ухватился за забор и несколько секунд простоял, прижавшись плечом к доскам. Потом заставил ноги двигаться. Держась то за стену, то за забор, выбрался из проезда и пошёл вдоль домов. Прохожие смотрели на него, один пожилой господин даже остановился, явно собираясь спросить, требуется ли помощь, но Бекетов прошёл мимо, глядя строго перед собой и концентрируясь на том, чтобы не споткнуться и не распластаться на земле.

У служебных ворот Горного корпуса стояла тяжёлая подвода с ящиками. Возница ругался, требуя открыть вторую створку; Семён Матвеевич распоряжался разгрузкой, повернувшись к улице спиной. Стоило сторожу увидеть кровь, и его немедленно отправили бы к лекарю. Бекетову же прежде всего нужно было записать то, что произошло с образцом.

Не доходя до ворот, он свернул в узкий проход вдоль музейного крыла. В его конце находилась низкая дверь, через которую к нижним печам заносили уголь и материалы. Ключ от неё Кавелин получил у смотрителя ещё зимой, когда плавки всё чаще стали затягиваться до вечера. Он дважды промахнулся ключом мимо скважины, на третий раз замок поддался.

За дверью было темно и прохладно. Бекетов прислонился лбом к каменной стене; прохлада немного уняла боль, и он смог идти дальше.

До лаборатории оставалось пройти нижним коридором и спуститься на один пролёт. Когда Александр Павлович наконец добрался до неё, он вошёл и притворил за собой дверь. В лаборатории пахло остывшей печью и химическими солями. Он добрался до стула и сел.

Нужно было записать всё, что он ещё помнил. Бекетов подтянул к себе первый попавшийся лист и взял перо. Рука дрожала так сильно, что кончик несколько раз стукнул по краю чернильницы.

«Образец…»

Бекетов попытался ухватиться за край стола, но пальцы скользнули. Он свалился со стула, ударился плечом и следом виском о каменный пол. В глазах вспыхнуло белым.

***

Петербург, 17 июля 1813 года. Утро.

После вчерашней сороковой плавки Анна спала урывками. Стоило закрыть глаза, и перед ней снова возникал образец после удара, уже разобранный взглядом на линии и пропорции: стекловидная корка в мелкой сетке трещин, сохранившая форму сердцевина. Даже лёжа в постели, она мысленно поправляла вчерашний рисунок, вспоминала толщину оболочки и направление первого разлома.

Бекетов наверняка придёт раньше неё, устроит печь, забудет позавтракать и к девяти часам предложит ещё три способа испортить остатки сырья.

Дверь лаборатории оказалась незаперта, и Анна ещё успела подумать, что Александр Павлович, скорее всего, снова вовсе не ложился и встретит её возле печи с очередной безумной идеей. Она толкнула дверь и уже хотела поздороваться, когда взгляд зацепился за перевёрнутый возле стола стул, а затем опустился ниже.

Бекетов лежал на каменном полу лицом вниз, одна рука была вытянута вдоль тела, другая осталась возле ножки стола. Несколько мгновений Анна просто смотрела на него, не сразу понимая, что видит. Потом сумка выскользнула из пальцев и тяжело упала рядом.

— Александр Павлович...

Ответа не последовало.

Анна в несколько шагов оказалась возле него и опустилась на колени. Кровь уже подсохла в волосах у затылка и тёмной полосой ушла под воротник. Она схватила Бекетова за запястье, попыталась найти пульс, переставила пальцы выше и наконец почувствовала слабый удар. Потом ещё один. Анна наклонилась к его лицу и почувствовала слабое дыхание.

— Александр Павлович, вы меня слышите?

Веки Бекетова дрогнули, но не открылись.

Анна, не теряя больше времени, выбежала из подвального коридора и поднялась ко входу. Семён Матвеевич стоял возле караульной и разговаривал с долговязым кадетом. Увидев её лицо, он сразу оборвал разговор.

— Семён Матвеевич, Александр Павлович лежит в лаборатории без сознания! У него разбит затылок! Срочно нужны лекарь и носилки!

Старик побледнел.

— В лаборатории? Да когда же он вошёл?

— Не знаю!

Семён быстро посмотрел в сторону нижнего крыла и стиснул челюсти.

— Через ворота! Он при мне не проходил, — Семён Матвеевич повернулся к кадету, — Кузьма! Бегом к лекарю! Скажи: Бекетов без сознания! Пусть берёт всё что нужно! И тащи сюда носилки!

Кузьма сорвался с места. Семён подхватил связку ключей и кивнул Анне:

— Поспешим! Если этот сумасшедший очнётся раньше, чем придёт лекарь, говорить с ним буду я!

Они торопливо вернулись в глубь корпуса. Семён шёл следом, тяжело ступая по каменным плитам и на ходу расспрашивая, в каком положении лежал Бекетов и давно ли Анна его нашла. Она отвечала коротко и точно, но теперь, когда помощь уже была вызвана, ноги вдруг стали тяжёлыми.

У подвальной лестницы Семён обогнал Анну. Сырой воздух снизу ударил в лицо прохладой, пахнул углём и гашёной известью. Она спускалась следом, держась за перила крепче обычного и уже заранее глядя туда, где за поворотом должна была показаться дверь лаборатории.

Бекетов лежал там же, где она его оставила. За несколько минут ничего не изменилось. Бекетов по-прежнему лежал возле стола, бледный, с засохшей в волосах кровью. Семён опустился рядом на корточки и тихо выругался. Когда он потянулся к голове Бекетова, Анна остановила его.

— Подождите. Лекарь уже идёт.

Семён кивнул и сел прямо на край низкой скамьи, не сводя глаз с лежащего учёного. Через некоторое время Бекетов тихо застонал. Анна сразу наклонилась к нему. Он открыл глаза и некоторое время смотрел перед собой, не сразу узнавая Анну и Семёна.

— Александр Павлович, вы меня слышите?

Он попытался приподнять голову, но Анна сразу положила ладонь ему на плечо.

— Лежите. Пожалуйста. Лекарь уже идёт.

Бекетов снова посмотрел на неё, теперь внимательнее, и губы шевельнулись.

— Образец...

Анна наклонилась ниже.

— Что с ним?

— Забрали.

Она на мгновение перестала понимать смысл слова.

— Кто забрал?

Бекетов уже закрыл глаза. Голова тяжело опустилась на камень, дыхание стало глубже. Анна позвала его ещё раз, но ответа не получила и лишь тогда заметила, насколько сильно сжимает его запястье. Она заставила пальцы разжаться.

Первым в лабораторию вошёл корпусной лекарь Иван Андреевич Белозёров, невысокий мужчина лет пятидесяти, с уже раскрытой на ходу кожаной лекарской сумкой. Следом появились Кузьма и служитель с носилками. Кадет с порога увидел Бекетова на полу, и обычная весёлость сразу сошла с его лица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.