Ты ещё не всё прожил. Притча о мужестве начать после утраты

Кассиан кивнул. — Теперь я понимаю, почему Севир не выставил вас за ворота. Но все еще не понимаю, какое отношение ваши представления имеют ко мне.

Кирон наклонился вперед. — Я хочу, чтобы вы вышли на сцену.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как вода падает с каменного края бассейна. Севир, стоявший у окна, медленно повернул голову.

— Вы предлагаете мне развлекать публику? — спросил Кассиан.

— Нет. Я предлагаю вам учить ее. Вы были мальчиком при обозе и стали хозяином сети, которая связывала десятки городов. Вы пережили разорительные годы, предательства партнеров, неурожаи, морские потери, ошибки в расчетах и все равно построили дело, которое росло двадцать шесть лет подряд. Потом вы добровольно оставили его. Даже если половина историй о вас преувеличена, у вас есть то, чего нет у большинства ораторов: право говорить о результате, который можно проверить.

Кирон раскрыл кожаную папку и вынул лист с записями. — Я предлагаю сначала короткий пробный тур. Несколько небольших городов в пределах Сирии, где имя Кассиана известно торговцам, но не вызовет давки. Я буду арендовать помещения, нанимать людей для объявлений, договариваться со старейшинами и следить за организацией. Вы подготовите одну основную речь о том, как человек может изменить направление собственной жизни. Если после пяти выступлений вы решите, что сцена вам чужда, я увезу вас домой и больше никогда не произнесу этого предложения.

Кассиан даже не посмотрел на Севира. — Согласен.

Кирон замолчал. По выражению его лица было видно, что он приготовил еще несколько доводов, вероятно, отрепетированных на протяжении всей дороги из Тира, и теперь не знал, куда их девать.

— Простите… вы сказали «согласен»?

— Именно. Сегодня утром я решил перестать ждать, пока жизнь сама объяснит мне, зачем я еще жив. Вы приехали вовремя. Продолжайте.

За обедом Кассиан рассказал о сне, о Маре и ее предупреждении насчет незнакомца. Кирон слушал без насмешки, а затем попросил Севира принести дорожные карты. После еды трое мужчин вернулись в библиотеку и почти два часа обсуждали маршрут.

Кирон предложил начать с Дафны, затем двигаться к Гиндару, Кирру, Халкиде и завершить первую поездку в небольшом городе у дороги на Дамаск. Между остановками не должно было быть больше половины дня пути, чтобы Кассиан не утомлялся и мог утром разбирать предыдущую речь, а вечером выступать снова. Первые залы Кирон собирался ограничить сотней или двумя сотнями мест.

— Я хочу услышать, где вы теряете внимание людей, — объяснил он. — В маленьком помещении видно каждое скучающее лицо. Большая толпа льстит оратору: шум кажется успехом. Пятьдесят человек беспощаднее пяти тысяч.

— Разумно, — сказал Кассиан. — Если я опозорюсь, пусть свидетелей будет немного.

— Вы не опозоритесь. Но будете ошибаться. Это полезнее.

Для поездки требовалась закрытая четырехколесная повозка. Кассиан вспомнил о старом дорожном экипаже, который двенадцать лет стоял под навесом у конюшен. Его построили мастера из Тарса по заказу Авла Криспа, бывшего легата Сирии. Тот подарил повозку Кассиану после большой сделки: торговец уступил ему сто шестьдесят каппадокийских коней для пограничной конницы по цене ниже рыночной. Внутри экипажа помещались четыре спальных места, складной стол и два сундука. Для упряжки нужны были четыре лошади.

— Серые арабские жеребцы еще живы? — спросил Кассиан у Севира.

— Шестеро. Двое стали ленивее хозяина, но четверо способны пройти до Тира и обратно.

— Тогда и они выйдут из отставки.

Кирон записал размеры экипажа и перешел к расходам. В каждом городе он собирался арендовать наиболее подходящее помещение: зал при гимнасии, театр, двор школы, помещение торговой коллегии или крытый двор караван-сарая. Отдельно оплачивались объявления на дощечках и переписанных листах, глашатаи, конюшня, ночлег, еда, охрана и помощники на месте.

Севир, который до этого молча сводил цифры на восковой табличке, наконец вмешался. — Вы подробно объяснили, как будут тратиться деньги. Теперь объясните, как они будут делиться.

Кирон улыбнулся. — Справедливый вопрос. Из сборов за вход сначала вычитаются подтвержденные расходы. От остатка я получаю двадцать пять процентов. Семьдесят пять переходят господину Кассиану. Это моя обычная ставка, и такую же я беру с известных ораторов, которых представляю много лет.

Севир посмотрел на хозяина.

— Меня устраивает, — сказал Кассиан. — Все, что останется после расчетов, передавайте Севиру. Он определит суммы, которые пойдут на кухни, лечебницу и фонд выкупа должников. Я не возвращаюсь к работе ради нового сундука с золотом.

— Тогда завтра утром я отправляюсь готовить маршрут, — сказал Кирон. — Мне понадобится примерно две недели. За это время вы должны написать речь и начать произносить ее вслух каждый день.

— Сколько она должна длиться?

— От пятидесяти минут до часа. Если сможете сказать главное за сорок пять — еще лучше. Я однажды слушал философа в Александрии, который говорил три часа и успел повторить одну мысль двенадцать раз. А в Эфесе видел старого корабельного мастера, который за двадцать семь минут объяснил молодым капитанам пять ошибок, способных утопить судно. Через год трое из них сказали мне, что его советы спасли им корабли. Длина речи ничего не доказывает.

Кирон посоветовал не заучивать каждое слово. Нужно было выстроить костяк, знать переходы и помнить истории, но оставлять место для живой реакции. Хороший оратор, по его словам, каждый раз произносит немного другую речь: учитывает город, состав публики, недавние события, даже жару в помещении. Если человек читает с пергамента так, словно объявляет налоговый указ, слушатель быстро начинает думать о собственном ужине.

Севир отложил табличку. — А о чем вы будете говорить, господин?

Кассиан поднялся и медленно прошел между столом и бассейном. В прежние годы, сказал он, раз в год в этой библиотеке собирались управляющие его контор. Они приносили книги доходов, списки потерь, планы закупок и прогнозы по маршрутам. Но Кассиан всегда заканчивал совещание не цифрами. Он спрашивал каждого, каким тот хочет видеть следующий год и что должен изменить в себе, чтобы этот год действительно стал другим.

— Я слишком поздно понял, — сказал он, — что люди охотно обвиняют рынок, погоду, начальника, семью, правителя, конкурента, возраст и богов. Все это иногда действительно мешает. Но самый опасный противник живет ближе. Он говорит нашим голосом и умеет убедительно объяснить, почему сегодня можно не начинать.

Он остановился у окна. За стеной, на дороге к западным воротам, двигались повозки, погонщики, дети с корзинами и женщины с кувшинами.

— Мара во сне показала мне людей, которых я привык не видеть. Но и без сна я знаю, сколько вокруг тех, кто считает собственную жизнь уже проигранной. Один потерял лавку и решил, что потерял способность работать. Другой родился бедным и сделал из бедности приговор. Третий прожил сорок лет и объявил себя слишком старым для перемен. Я четырнадцать лет совершал ту же ошибку, только в богатом доме.

Кассиан повернулся к Кирону. — Возможно, я не смогу научить человека быть великим торговцем. И не хочу. Но я могу рассказать, как однажды мальчик, который чистил стойла, перестал считать чужой успех доказательством собственного поражения. Могу рассказать, сколько раз мне приходилось менять маршрут, привычку, решение и самого себя. Если кому-то мои ошибки помогут раньше заметить собственные, этого достаточно.

Кирон медленно закрыл папку. — Тогда у нас есть тема.

— Какая?

— Не успех, — ответил он. — Возвращение власти над собственной жизнью.

Кассиан улыбнулся. — Хорошо. Идите готовить города. А я попробую подготовить слова.

Когда Кирон и Севир вышли, Кассиан остался в библиотеке один. Он сел за большой стол, развернул чистый лист пергамента и долго смотрел на него. За четырнадцать лет он прочел тысячи страниц, но теперь впервые должен был решить, какие из прожитых им лет стоят того, чтобы превратиться в несколько десятков минут чужого внимания. В верхней части листа он написал одно слово: «Начать». Затем обмакнул перо в чернила и продолжил.

ГЛАВА 3

Пять залов и один старый друг

Через восемнадцать дней после разговора в библиотеке Кассиан снова оказался в дороге. Его первый выход к публике состоялся в Дафне, в низком зале над мастерской гончара. Помещение пахло сырой штукатуркой, оливковым маслом и дымом от светильников. Кирон рассчитывал на сто мест, но пришли восемьдесят четыре человека: лавочники, несколько ремесленников, трое учителей, два солдата в отпуске и десяток молодых людей, которых, судя по их виду, больше интересовала известность выступающего, чем тема вечера.

Кассиан говорил пятьдесят семь минут. Первые десять прошли легко. Он рассказал, как в юности таскал воду для каравана и как впервые научился считать стоимость товара быстрее старших погонщиков. Потом потерял заранее подготовленный переход, перескочил к истории о неудачной партии шерсти, вернулся назад, дважды повторил одну мысль и только под конец снова почувствовал почву под ногами.

После выступления трое спутников ужинали в маленькой таверне у дороги. На столе стояли чечевица, жареная рыба, хлеб, кувшин разбавленного вина. Кирон выглядел довольным.

— Для первого раза вы сделали больше, чем я ожидал, — сказал он. — Речь проста, в ней есть ясная мысль, а люди верят вам, потому что вы говорите о собственных ошибках. Когда вы рассказывали о первом долге, даже мальчишки у двери перестали шептаться.

Кассиан отодвинул тарелку. — Не хвали меня. Я забыл целый кусок, трижды посмотрел в пол, а в середине почувствовал, что половина зала ушла мыслями домой. Скажи, что исправлять.

Кирон не спорил. — Хорошо. Во-первых, вы стояли на одном месте почти все время, словно вас прибили к доскам. Подойдите к людям, когда говорите о чем-то личном. Потом отойдите и дайте им секунду тишины. Во-вторых, ваши руки живут отдельно от речи. Когда мысль требует силы, помогите ей жестом. В-третьих, голос. Вы торговались на рынках под крики сотен людей, но сегодня говорили на одной высоте, как писец, читающий список налогов.

— А в-четвертых?

— Смотрите в глаза. Не на «зал». Зала не существует. Есть восемьдесят четыре отдельных человека. Выберите одного, закончите мысль для него, затем найдите другого. Если каждый несколько раз почувствует, что вы говорите именно с ним, они забудут расстояние между сценой и скамьями.

Кассиан вздохнул. — Я думал, сложнее всего будет придумать, что сказать.

— Нет. Сложнее заставить сказанное дойти до другого человека. Хороший оратор немного актер, немного учитель и немного торговец. Он не притворяется. Он просто знает, что правда, произнесенная без формы, иногда проходит мимо ушей.

Севир поднял кубок. — Терпение, господин. Караван тоже не научился ходить по вашему приказу в первый день.

На следующем вечере в Гиндаре Кассиан двигался больше и смотрел на людей внимательнее. В Кирре он начал менять темп речи и впервые рискнул замолчать на несколько секунд посреди важного эпизода. В Халкиде рассказывал уже свободнее, без пергамента перед собой. Но реакции оставались сдержанными. Люди слушали, некоторые задавали вопросы, несколько человек подходили после встречи пожать руку — и все же того внутреннего огня, который Кирон обещал увидеть, не возникало.

После четвертого выступления Кассиан почти решил повернуть домой. Он сидел в экипаже на окраине Халкиды и смотрел, как слуга закрепляет сундуки ремнями. В голове звучала одна мысль: возможно, человек может быть хорошим торговцем и совершенно бесполезным наставником. Он уже собирался сказать Кирону, чтобы тот отменил последнюю остановку, но не смог произнести нужные слова.

За долгую жизнь Кассиан бросал товары, которые не продавались, закрывал убыточные маршруты, увольнял людей и признавал просчеты. Однако он никогда не путал разумный отказ от плохого плана с бегством от трудности. Последнее выступление было обещано. Значит, его следовало провести.

Финальной точкой маршрута стала Мизара — небольшое селение на каменистом склоне к югу от дороги, соединявшей Дамаск с городами Десятиградия. Здесь сходились торговые тропы, поэтому единственный большой караван-сарай имел просторную столовую на втором этаже. Кирон с местными помощниками поставил дополнительные скамьи и вместил двести шестьдесят семь человек.

Речь в Мизаре была лучшей из пяти, но сам Кассиан этого не чувствовал. Он заметил лишь одного слушателя во втором ряду — высокого пожилого мужчину с серебряной пряжкой на темно-красном плаще. Тот улыбался знакомой улыбкой, кивал в нужных местах и поднялся на ноги еще до того, как остальные начали аплодировать.

— Марцелл Валерий, — выдохнул Кассиан, спускаясь со сцены.

Они не виделись почти девятнадцать лет. Когда-то Марцелл управлял Критом от имени Рима и был одним из самых надежных партнеров Кассиана в восточном Средиземноморье. Через порт Гортины проходили его партии масла, вина и бронзы; на острове стояли два склада Кассиана, а корабли под его знаком получали место у причала даже в сезон, когда гавани были переполнены.

После ответов на последние вопросы Марцелл увел троих путешественников наверх, в свою небольшую комнату при постоялом дворе. Он зажег два масляных светильника и достал кожаный мех с вином.

— Простите за роскошь, — сказал он, показывая на две кровати, шаткий стол и стену с трещиной. — В моем доме в Гортине потолки выше, но сегодня я не обменял бы эту комнату ни на один зал дворца. Кассиан, старый разбойник, сколько лет?

— Девятнадцать. А ты, конечно, не постарел.

— Вот и первое доказательство, что величайшие торговцы умеют лгать лучше обычных.

Пока Севир рассказывал Кирону о старых поставках на Крит, Кассиан наблюдал за другом. Марцелл похудел, волосы стали почти белыми, а на левой руке появился легкий тремор. Он был одет как путешественник, не как чиновник. Никакой свиты, только один слуга и дорожный мешок у стены.

— Что ты делаешь в Мизаре? — наконец спросил Кассиан. — Насколько я помню, ты всегда говорил, что горные дороги созданы для людей, которым нечего терять.

Марцелл улыбнулся. — Отчасти в моем присутствии здесь виноват ты. Тебе знакомо имя Иорама из Гадары?

Кассиан рассмеялся. — Невысокий человек с голосом, способным перекрыть базар? Конечно. Лет двадцать пять назад он появился у моих ворот в таком виде, будто за ним гнался весь город.

— Почти так и было, — сказал Марцелл. — Он тогда проповедовал учение человека по имени Элиан, которого казнили в Иудее. Иорам утверждал, что люди должны относиться друг к другу так, будто чужая боль имеет ту же цену, что собственная. Для некоторых властей и жрецов такая простота оказалась опаснее сложных догматов.

Кассиан кивнул. — Иорам пришел ко мне не за деньгами. Он хотел научиться убеждать. Кто-то сказал ему, что я умею продавать не только ткань и масло, но и решение человеку, который утром был уверен, что ему ничего не нужно. Мы разговаривали до ночи. Я объяснял ему, как сначала слушать, как задавать вопросы, как не унижать того, кто не согласен, и почему обещание должно быть меньше доказательства, а не больше. На рассвете он ушел.

— А потом приехал на Крит, — продолжил Марцелл. — Представился твоим знакомым и попросил у меня час. Я дал ему час из уважения к тебе. Через два дня я уже сам просил его остаться еще на неделю. С тех пор я следую учению Элиана.

Кассиан посмотрел на него внимательнее. — Ты? Человек, который однажды оштрафовал храмовую коллегию за то, что их процессия перекрыла дорогу к гавани?

— Тот самый. Возраст иногда делает с человеком забавные вещи. А иногда — правда.

Марцелл налил всем вина. Он объяснил, что шесть месяцев назад оставил государственную службу и передал дела преемнику. Врачи предупреждали его о слабом сердце. Поэтому он решил потратить часть оставшегося времени на путешествие по местам, связанным с Элианом: увидеть деревни, где тот учил, дорогу к озеру, где собирал первых учеников, каменоломню, в которой работал в юности, и холм за Иерусалимом, где был казнен.

— Мизара была его домом? — спросил Кассиан.

— Почти тридцать лет. Здесь он вырос. Его отец держал мастерскую в нижней части селения, делал двери, сундуки, колеса для повозок. Местные до сих пор спорят, какие предметы созданы руками Элиана.

— Но родился он не здесь.

Марцелл перестал улыбаться. — Откуда ты это знаешь?

Кассиан поставил кубок на стол. Севир, до этого беседовавший с Кироном, тоже повернулся.

— Потому что я видел Элиана в ту ночь, когда он родился.

Марцелл медленно сел. — Ты никогда не говорил мне об этом.

— Ты никогда не спрашивал, почему я в шестнадцать лет едва не потерял место в караване Марона.

Кассиан прошел к окну. За ставнями слышались голоса во дворе и звон упряжи. Он рассказал историю, которую не вспоминал вслух много лет.

В те времена он был младшим мальчиком при обозе Марона — хозяина трех караванов, ходивших между Дамаском, Петрой и побережьем. Кассиан кормил животных, мыл котлы, проверял веревки и мечтал стать торговым помощником. Марон однажды решил испытать его и передал ему редкую бесшовную накидку из тирской шерсти, окрашенную в густой кармин. Такая вещь стоила больше, чем Кассиан получал бы за полгода работы.

— Он сказал: «Продай ее в Бет-Шалеме за три дня. Вернешься с монетами — начнешь учиться торговле. Вернешься с тканью — еще год будешь таскать воду». Я был уверен, что справлюсь за утро.

Не справился. Три дня Кассиан обходил лавки, дома богатых людей, постоялые дворы и рынок. Он снижал цену, менял доводы, предлагал рассрочку, но никто не покупал. К вечеру третьего дня он был настолько измучен отказами, что решил переночевать в сарае за постоялым двором, рядом со своим ослом, а утром предпринять последнюю попытку.

Внутри сарая, освещенного одной лампой, уже находилась молодая пара. Мужчина пытался устроить на соломе место для женщины, которая несколькими часами ранее родила ребенка. Их повозка сломалась на дороге, денег на комнату не было. Новорожденного укрывали мешковиной и тонким плащом матери. Ночь была холодной, с ветром из пустыни.

— Я стоял у двери и думал только о накидке, — сказал Кассиан. — Если отдам ее, Марон решит, что я украл товар или сошел с ума. Если не отдам, ребенок будет дрожать до рассвета. Я минуту торговался с самим собой и проиграл.

Он снял карминовую накидку с седла, подошел к женщине и укрыл младенца. Отец ребенка пытался отказаться, но Кассиан сказал, что ткань все равно не удалось продать. Молодая мать заплакала, прижала его ладонь к щеке и поцеловала в подбородок. Затем Кассиан ушел, прежде чем успел передумать.

— Я возвращался к каравану как преступник. Даже не заметил комету. Она появилась над южным горизонтом незадолго до полуночи — медного цвета, с раздвоенным хвостом. Марон ждал меня у крайнего шатра и смотрел не на меня, а в небо. Когда я признался, что сделал, он не ударил и не выгнал. Он сказал, что человек, способный отдать единственный товар, когда уверен, что этим разрушает собственный шанс, возможно, уже понял о торговле больше, чем тот, кто умеет только брать деньги.

В ту же ночь Марон принес из своего сундука десять кожаных свитков. На каждом был записан один принцип работы с собой и людьми. Он велел Кассиану читать их по установленному порядку, применять и никогда не передавать никому, пока не появится человек, который принесет знак, связанный с той карминовой накидкой.

— Я прожил с этими свитками почти сорок лет, — сказал Кассиан. — Благодаря им я изменил привычки, научился доводить начатое, не принимать отказ за приговор и не путать удачу с мастерством. Но я не знал, кому их отдать.

— Пока не появился Иорам? — тихо спросил Марцелл.

— Именно.

Это произошло через три года после того, как Кассиан продал торговые дома. Иорам пришел в его дом с дорожным мешком. Во время разговора он вынул из него старую карминовую накидку и сказал, что она принадлежала Элиану почти всю взрослую жизнь. После казни учителя одежду сохранили его ученики, а затем передали Иораму перед первой большой поездкой.

Кассиан сначала решил, что сходство случайно. Но у нижнего шва сохранился знак тирской мастерской — маленький трезубец, прошитый черной нитью. Рядом находился круглый клейменый ярлык Марона: два пересекающихся полумесяца. Ни один другой торговый дом такого знака не использовал.

— Я спросил Иорама, где родился Элиан. Он назвал Бет-Шалем и рассказал семейную историю: его родители не нашли места на постоялом дворе и ночевали в хозяйственном сарае; в ту ночь над Иудеей видели медную комету с раздвоенным хвостом; неизвестный юноша принес младенцу красную накидку и исчез до рассвета. Тогда я понял, что держу в руках тот самый товар, который когда-то считал доказательством своего провала.

Севир тихо добавил: — Я помню тот вечер. Мы поднялись в северную башню, открыли старый кедровый ящик и вынесли десять свитков. Господин передал их Иораму при мне.

Марцелл долго молчал. — Значит, методы, которые он использовал в своих проповедях, были частью того же учения, которое помогло тебе построить дело.

— Не методы. Привычки, — поправил Кассиан. — Слова без привычек быстро становятся трюком.

Марцелл рассказал, что за последние годы Иорам прошел через Пергам, Сарды, Эфес, Милет, Родос, Кипр и несколько городов Ахайи. Его небольшие общины росли медленно, но устойчиво. Он учил людей работать, помогать друг другу, не отвечать унижением на унижение и не считать происхождение мерой человеческой ценности.

— Где твое следующее выступление? — спросил Марцелл.

Кассиан покачал головой. — Нигде. На этом пробный тур заканчивается. Завтра мы возвращаемся в Антиохию. Я хочу несколько дней подумать, есть ли смысл продолжать. Я научился двигаться по сцене и смотреть людям в глаза, но пока не уверен, что мои слова действительно меняют хоть что-нибудь.

Марцелл поставил кубок на стол. — Останься в Мизаре еще на один день.

— Зачем?

— Потому что завтра утром я собирался навестить человека, ради которого задержался здесь дольше запланированного. И теперь уверен, что ты должен пойти со мной.

Кассиан посмотрел на него, ожидая объяснения.

Марцелл взял друга за обе руки. — В нижней части селения, в доме за двумя гранатовыми деревьями, живет старая женщина по имени Салия. Она мать Элиана.

Севир перестал дышать. Кирон медленно опустил кувшин на стол.

— И если память ее не подвела, — продолжил Марцелл, — завтра ты снова увидишь женщину, которая много десятилетий назад поцеловала мальчика из каравана за красную накидку, отданную ее новорожденному сыну.

Кассиан не ответил. За окном во дворе кто-то погасил последний светильник, и комната на мгновение стала темнее. Пять выступлений, все его сомнения и неудачи вдруг отступили на второй план. Он понял, что обратная дорога в Антиохию подождет.

ГЛАВА 4

Дом за гранатовыми деревьями

На следующее утро Кассиан встретил Марцелла у общественной цистерны в нижней части Мизары. Каменный резервуар стоял рядом с главной дорогой и кормил водой почти все селение. Еще до восхода здесь выстроилась очередь: женщины с кувшинами, дети с медными кружками, два пастуха, несколько погонщиков. Пыль висела над дорогой серой полосой, а над самой цистерной смешивались запах мокрого известняка, животных и свежего хлеба из ближайшей печи.

Кассиан остановился, когда к водопою подошел большой караван из Петры. Десяток мальчишек в коротких туниках принялись наполнять широкие кожаные бурдюки и каменные корыта. Верблюды тянули шеи, толкали друг друга и ворчали так громко, что разговор приходилось вести почти криком.

— Когда-то это было моей работой, — сказал Кассиан, наблюдая за самым младшим погонщиком. — В шестнадцать лет я считал хорошим днем тот, когда удавалось напоить животных и никто из старших не швырял в меня пустым ведром.

Марцелл улыбнулся. — Вчера ты рассказывал о караванах так, будто вспоминал тяжелую школу. Сейчас выглядишь человеком, которому эта школа дорога.

— Так бывает почти со всем, что действительно чему-то учит. Пока проходишь через это — проклинаешь. Через сорок лет рассказываешь с улыбкой.

Они дождались, пока поток людей у цистерны ослабнет, вымыли руки и напились холодной воды. Марцелл провел ладонью по истертому бортику.

— Салия приходила сюда почти каждое утро, пока ноги позволяли. Элиан тоже. До двадцати с лишним лет он таскал воду для дома, работал в мастерской отца и ничем не отличался от сотен молодых мужчин, которых ты видишь на этой улице.

Кассиан посмотрел вокруг. — И ходил по этой пыли, спорил с соседями, носил доски, задолжал кому-нибудь за масло…

— Именно поэтому мне нравится это место, — ответил Марцелл без тени улыбки. — Великие истории становятся опасными, когда из них вычищают обычную жизнь. Тогда человек решает, что величие с самого начала выглядит как величие. Здесь все напоминает обратное.