- -
- 100%
- +
Этот взгляд был подобен удару. В нём не было ни капли любопытства, ни тени восхищения. Только холодная, выжженная ненависть. И страх. Глубокий, животный страх. Женщина что-то сказала своей соседке и та тоже подняла глаза. Потом ещё одна. И ещё.
Теперь на Элис смотрели десятки глаз. Глаза, в которых не было ничего человеческого, только усталость, голод и эта всепоглощающая, чёрная злоба. Они смотрели не на неё, а на оранжерею, на особняк, на высокую стену. Они смотрели на символ всего, что их угнетало. На их лицах не было и тени того благоговения, с которым горожане взирали на семейство Ван Деренов во время их редких выездов. Здесь, в трущобах, не было места иллюзиям. Здесь знали истинную цену их богатству.
Элис почувствовала, как по её щекам разливается горячий стыд. Она стояла здесь, в своём хоть и запачканном, но чистом платье, дышала – пусть и отравленным – но воздухом своего уединённого мира, за её спиной зрели диковинные, дорогие растения, в то время как эти женщины боролись за глоток воды и кусок хлеба. Ей вдруг стало физически плохо от осознания этой пропасти. Её утреннее беспокойство, её страх перед отцом показались ей мелкими, почти капризными по сравнению с настоящим, осязаемым ужасом этой жизни.
Одна из женщин, самая молодая, с бледным, испуганным лицом, вдруг подняла руку и что-то крикнула. Слов нельзя было разобрать – их поглотил рёв фабрики, – но жест был красноречив. Она с силой плюнула в сторону стены. Плевок, крошечный белый комочек, не долетел до камня, потерявшись в грязном воздухе, но смысл был ясен, как божий день.
Элис отшатнулась от решётки, словно обожжённая. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала себя виноватой. Виноватой за каждый свой вдох, за каждый глоток чистой воды, за каждый кусок пищи, выращенный в их саду. За свою безопасность. За свою тихую, странную жизнь в стеклянной клетке.
Она была дочерью садовника. Но сад её отца удобрялся чем-то, что шло из этого мира. Чем-то, что эти женщины ненавидели и боялись. «Необходимые жертвы». Слова отца прозвучали в её памяти с новой, леденящей душу ясностью.
Она повернулась и почти выбежала обратно в оранжерею, захлопнув за собой дверь. Но было уже поздно. Рёв города, запах нищеты и эти полные ненависти глаза проникли внутрь. Её уединённый мирок был осквернён. Трещина, появившаяся утром, теперь зияла пропастью, и через неё в её душу вползал настоящий, не придуманный ужас. Ужас, который пах гарью, потом и человеческим горем.
Вернувшись в оранжерею, Элис захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и зажмурилась, словно пытаясь отсечь тот мир, что остался снаружи. Но это было бесполезно. Рёв фабрик теперь звучал у неё в голове, а запах нищеты въелся в одежду, смешиваясь со сладковатым химическим душком её убежища. Она чувствовала себя предательницей. Игрушкой в руках отца. Привилегированной узницей, которой вдруг показали камеру пыток, чтобы она знала, какой ценой добывается её комфорт.
Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было закончить работу. Подойти к «Аргентскому папоротнику», проверить электролит у «Медного Вьюнка». Действовать, как будто ничего не произошло. Как будто она не видела этих глаз. Как будто слова отца не отпечатались у неё в мозгу раскалённым железом.
Она заставила себя сделать несколько шагов, её взгляд рассеянно скользнул по привычным очертаниям растений. «Плачущий Железняк» тихо звякал под потоками конденсата. Латунные цветки спирального куста блестели в тусклом свете. Всё было на своих местах. Всё, кроме…
Элис замерла. Её взгляд, сам того не желая, снова упёрся в «Стальной Древенец». И на этот раз она увидела всё.
То, что утром показалось ей намёком, теперь было очевидностью. Ветви Древенца, обычно сжатые в тугой, неестественный узел, действительно распрямились. Не сильно, но достаточно, чтобы изменить весь его силуэт. Они изогнулись, растопырились, словно высохшие, ржавые пальцы скелета, только что выбравшегося из могилы. В этой новой позе было что-то агрессивное, голодное. Что-то, чего она раньше никогда не замечала.
И тогда она увидела это. Не крошечную ниточку, а целый клочок. Лоскут грубой, серой ткани, похожий на материал, из которого шили рабочие робы. Он не просто болтался на кончике шипа. Он был намертво на нём наколот, пронзён, как булавкой. Края ткани были неровными, рваными, будто её оторвали с огромной силой. И они были тёмными. Не от грязи, а от чего-то иного, густого и запёкшегося, что впиталось в грубую шерсть и теперь казалось почти чёрным на фоне ржавой меди ветки.
Лёд пробежал по её жилам. Это не было игрой света. Не было случайностью. Это была улика. Материальная, осязаемая. Кто-то был здесь. Или… что-то. Этот лоскут не принесло ветром. Его кто-то оставил. Или он был оставлен здесь Древенцом в качестве трофея.
Мысли путались, сердце застучало с такой силой, что она услышала его в висках. Отец. Отец говорил, что Древенец стабилизируется. Что его звук стал чище. Что для великой цели нужны жертвы. Удобрение.
Элис почувствовала, как её тошнит. Она отшатнулась, прижала ладонь ко рту. Этот лоскут… он был с того света. С той стороны стены. Он пах. Она почувствовала это теперь, стоя в двух шагах – слабый, но отчётливый запах пота, дыма и чего-то медного. Запах крови.
Внезапно снаружи, из коридора, ведущего в кабинет отца, донёсся звук. Твёрдый, отмеренный шаг. Каблуки с стальными набойками. Люциус возвращался.
Паника, стремительная и всепоглощающая, накатила на неё волной. Он не должен это увидеть. Он не должен знать, что она это видела. Инстинкт самосохранения, более сильный, чем любопытство или страх, заставил её действовать. Она ринулась вперёд, к Древенцу. Её пальцы, холодные и нечуткие, с трудом ухватились за грубую ткань. Шип впился ей в подушечку пальца, острый и жгучий, как укол раскалённой иглой. Она вскрикнула от боли и неожиданности, но не отпустила. Дёрнула. Ткань с резким, рвущим звуком сошла с шипа.
В ту же секунду дверь в оранжерею скрипнула.
Элис судорожно сунула окровавленный клочок в карман своего платья, зажав его в кулак. Она отпрыгнула от Древенца, как преступник от места преступления, и схватила со стола первую попавшуюся склянку с питательным раствором, делая вид, что изучает её этикетку. Она чувствовала, как по её пальцу сочится тёплая кровь, как грубая ткань жжётся в её кармане, как по спине ползут мурашки.
Люциус Ван Дерен стоял в дверном проёме. Он не вошёл, лишь остановился на пороге, его тёмные глаза медленно обошли оранжерею и остановились на ней.
– Ты ещё здесь? – произнёс он. Его голос был ровным, но в нём слышался лёгкий вопрос. – Я полагал ты уже закончила.
– Я… проверяю уровень электролита, – голос Элис прозвучал хрипло и неестественно громко. Она не поворачивалась к нему лицом, боясь, что он увидит на нём панику, вину и ужас.
Он помолчал. Тишина затянулась, стала невыносимой. Элис слышала, как где-то капает вода, и этот звук отдавался в её висках пульсирующей болью.
– Иди отдохни, Алисия, – наконец сказал он. – Ты бледна. Завтра будет новый день. И новая работа.
Он развернулся и ушёл. Шаги его затихли в коридоре.
Только тогда Элис выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, и её затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она разжала кулак и посмотрела на палец. Крошечная, но глубокая ранка. Капля крови выступила и повисла на коже, алая и живая в этом мире металла и ржавчины.
Она достала из кармана клочок ткани. Он был грубым на ощупь, пропитанным чужим потом, дымом и её собственной кровью. Это был ключ. Ужасный, отравленный ключ к той тайне, что скрывалась за стенами их дома. И теперь этот ключ был у неё. И она уже не могла сделать вид, что не видит трещины, которая прошла по самой её жизни.
Комната Элис была крошечным островком в огромном, холодном доме. Не приютом, нет – приют предполагает уют, а здесь его не было. Скорее, камерой. Неплохо обставленной, конечно: узкая, жёсткая кровать с тонким пологом, дубовый комод, тусклое зеркало в потёршейся позолоченной раме, маленький камин, в котором так редко разводили огонь. Но стены были голыми, если не считать тёмного пятна на обоях, оставшегося от когда-то снятого портрета её матери. Воздух стоял неподвижный, промозглый, пахнущий пылью и остывшим пеплом.
Она сидела на краю кровати, закутавшись в поношенную шерстяную шаль. За окном, в кромешной тьме, сад Ван Деренов тонул в промозглом, желтоватом тумане, пришедшем с реки и вобравшем в себя все миазмы города. Фонари у ворот бросали на эту пелену бледные, расплывчатые пятна, и в них медленно кружились частицы сажи и влаги, словно пепел на могиле мира. Грохот фабрик к ночи сменился другим, более тревожным гулом – настороженным, выжидающим. Где-то далеко выла собака, и её вой, прерывистый и тоскливый, резал душу.
Элис разжала онемевшие пальцы. На её ладони лежал тот самый клочок. Он казался теперь живым, пульсирующим злом, обжигая кожу. При свете единственной свечи, воткнутой в тяжелый медный подсвечник, она разглядывала его. Грубая, серая ткань, сотканная из нитей, в которых застряли крошечные щепки, крупинки угля и чего-то, похожего на опилки. Запах. Он всё ещё исходил от него – едкий, стойкий аромат чужой жизни. Кислый пот, впитавшийся в шерсть насквозь. Горячее масло и дым фабрик. И что-то ещё… что-то сладковато-тяжёлое, металлическое. Медный привкус крови, который теперь она узнавала безошибочно.
А ещё на ткани было пятно. Не то, что оставил её палец, а другое, большее, давно запёкшееся, превратившее серую шерсть в чёрную, жёсткую корку.
Слова отца звенели в её ушах, смешиваясь с воем собаки и гудением города. Она вспомнила взгляды женщин из трущоб. Их немую ненависть. Их страх. Они боялись не только голода и нищеты. Они боялись этого дома. Его сада. Его оранжереи.
Что отец делал? Что выращивал в своей стеклянной церкви? Эти растения… они же не просто диковинки. «Стальной Древенец» впитывал не только воду и химикаты. Он впитывал что-то ещё. Нечто, что витало в воздухе трущоб. Отчаяние? Боль? Саму жизнь?
Она сжала тряпку в кулаке, чувствуя, как грубые волокна впиваются в кожу. Это была не просто ткань. Это была плоть. Часть человека. Возможно, того, чьё лицо она видела в толпе. Того, кто больше никогда не вернётся домой.
И тут, сквозь гул города и её собственные тяжёлые мысли, вкрался другой звук.
Тихий, сухой, скребущий.
Элис замерла, затаив дыхание. Сердце заколотилось в груди, как птица в клетке. Она уставилась в окно, в непроглядную муть тумана. Звук шёл оттуда. Из сада.
Скрежет.
Не ветка о стекло. Не скрип старого дерева. Это был звук, похожий на то, как ржавое железо трется о камень. Медленный, размеренный, неживой. И он приближался.
Она вжалась в кровать, прижав кулак с тряпкой к груди. Это ветер, говорила она себе. Это труба где-то остывает и металл сжимается. Это крыса в стенах. Это… это всё что угодно, только не то, о чём она подумала.
Но звук не утихал. Он надвигался. Теперь он казался совсем близко, прямо под её окном, на границе света от фонарей. В тумане что-то шевельнулось. Что-то тёмное и угловатое. Медленно, с тем самым скрежещущим звуком, оно проползло через пятно света и снова исчезло в темноте.
А потом пришёл шепот.
Едва различимый, он просочился сквозь стёкла, сквозь стены, прямо в её мозг. Не слова. Никаких слов. Только шипящий, металлический звук, похожий на пар, вырывающийся из крошечной трещины в котле. В этом звуке не было ничего человеческого. Ни ярости, ни мольбы. Только холодная, безразличная пустота. Голод машины.
Элис вскочила с кровати, отшатнувшись от окна. Спиной она ударилась о комод, и зеркало задребезжало. Она ждала, что вот-вот в стекле возникнет тень, что что-то твёрдое и острое постучит в раму. Она смотрела на запертую дверь своей комнаты, представляя, как эта дверь внезапно распахнётся, и в проёме возникнет её отец с тем же безразличным лицом, с каким он проверял растения.
– Нет, – прошептала она. – Этого нет.
Но это было. Оно было снаружи. Оно дышало ржавым скрежетом и шептало ей в самое ухо леденящим душу шёпотом пара.
Она разжала кулак и с отвращением швырнула клочок ткани в самый тёмный угол комнаты. Но это не помогло. Он уже сделал своё дело. Сомнения, посеянные утром, к ночи проросли ядовитыми ростками и теперь душили её, опутывая паутиной паранойи.
Она подошла к камину и, дрожащими руками, чиркнула спичкой. Огонек вспыхнул, осветив её бледное, искажённое страхом лицо в зеркале. Она была похожа на призрак. На одну из тех жертв, что стали удобрением для сада её отца.
Она поднесла огонь к свече в подсвечнике. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Они изгибались, вытягивались, принимая формы сухих ветвей, скрюченных пальцев, острых шипов.
Скрежет за окном внезапно прекратился. Шёпот стих.
Воцарилась звенящая, неестественная тишина. Гул города словно отступил, испугавшись этого внезапного затишья. Было только слышно, как потрескивает свеча и как учащённо дышит Элис.
Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к этой тишине. И поняла, что это – самое страшное. Потому что тишина была обманчива. Она была полна ожидания. Там, в тумане, в темноте сада, что-то затаилось. Что-то, сорвавшееся с шипа «Стального Древенца». И оно теперь знало, что она знает. И оно ждало.
Сомнений не осталось. Ужас был не в её воображении. Он был здесь. Физически ощутимый, пахнущий ржавчиной, кровью и паром. И он только начинался.
Глава 2. Бал при Чугунном Небе
Карета была ее изолированным миром, скорлупой из полированного дерева и темно-вишневого бархата, плывущей по бурному морю уличной грязи. Но даже здесь, в этой роскоши, запах города находил ее. Он просачивался сквозь щели в дверцах, густой и навязчивый, как незваный спутник: сладковатый дух горящего угля, едкая окись из заводских труб, подвальная вонь стоячей воды и вездесущая, въедливая пыль. Элис прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь дышать ртом, но мелкие частицы все равно оседали на языке, вызывая легкое подташнивание.
Платье, недавний шедевр модистки с Алой Улицы, было ее личной камерой пыток. Кринолин, эта бездушная конструкция из китового уса и стальных обручей, сковывал движения, а корсет, зашнурованный горничной до хруста, впивался в ребра, напоминая ей о каждом вздохе. Тяжелый бархат, расшитый искусственным жемчугом, давил на плечи, словно доспехи. Она была заперта внутри этого великолепия, выставленная на всеобщее обозрение.
Напротив, в углу кареты, восседал ее отец. Он не смотрел в окно. Его взгляд был устремлен в пустоту перед собой, лицо представляло собой маску холодного, отполированного до блеска спокойствия. Пальцы в тонких кожаных перчатках лежали на рукояти трости с набалдашником в виде парового клапана. Он казался невосприимчивым к тряске, к запахам, к самому городу за стеклом. Он был постоянной величиной в этом хаотичном мире, и его молчаливая мощь давила на Элис почти так же сильно, как корсет.
Карета, запряженная парой сытых гнедых, свернула с относительно сносной мостовой на длинную, ухабистую дорогу, ведущую к промышленному сердцу города. Пейзаж за окном изменился, как будто перелистнули страницу ужасной книги. Аккуратные кирпичные фасады сменились почерневшими от копоти бараками, теснящимися друг к другу, словно испуганные овцы. Воздух сгустился, стал почти осязаемым, желтовато-серым маревом. Где-то впереди, за пеленой смога, громоздились силуэты фабрик, их бесчисленные трубы изрыгали в небо черные, жирные хлопья сажи.
И тут она их увидела. Толпа. Медленная, безжизненная река из плоти и тряпья. Рабочие. Мужчины, женщины, даже дети – все одного цвета, цвета грязи и усталости. Они стояли у чугунных ворот фабрики «Гармония», над которыми красовался герб с шестерней и молотом. Их лица были осунувшимися, глаза – пустыми, потухшими угольками. Они молча наблюдали, как карета Ван Дерена проплывает мимо, и в их взглядах не было ни злобы, ни зависти, лишь апатичная покорность скота, привыкшего к своему ярму. Одна женщина, завернутая в промасленную робу, держала на руках ребенка. Лицо младенца было покрыто язвами, мелкими, как оспины, но неестественного ржавого оттенка. Элис отвела взгляд, и ее собственное отражение в стекле – бледное, обрамленное темными кудрями, в дорогой оправе из бархата – показалось ей уродливой маской.
– Предательница, – прошептал внутри нее тихий, но отчетливый голос. Он звучал настойчивее грохота колес. – Ты сидишь здесь, в тепле и мягкости, а они там. Ты дышишь их воздухом, пьешь воду из той же реки, что и они, но твоя кожа чиста, а платье стоит больше, чем они заработают за год. Ты надеваешь эту маску, улыбаешься, кланяешься, и все это – ради чего? Ради его одобрения? Ради того, чтобы занять свое место в этой холодной, блестящей клетке?
Она украдкой взглянула на отца. Его профиль был резким, как у орла. Он смотрел на рабочих, но не видел их. Он видел ресурс. Видел эффективность производства, графики выплавки, объемы добычи. Он видел механизм, и люди для него были лишь шестеренками – полезными, но заменимыми. В его мире не было места гноящимся язвам на лице младенца.
Карета наехала на особенно глубокую колдобину, и Элис вздрогнула, впившись пальцами в бархат сиденья. Ее взгляд упал на маленькую, искусно скрытую заплатку на обивке, рядом с дверной ручкой. Кто-то зашивал ее, стараясь сохранить видимость безупречности. Эта деталь, такая незначительная, вдруг показалась ей символом всего их существования. Красивая внешность, скрывающая ветшающую изнанку. Маска благополучия, под которой уже начался процесс гниения.
Люциус повернул голову. Его глаза, холодные и пронзительные, встретились с ее взглядом.
– Выпрямись, дочь, – произнес он ровным, лишенным интонации голосом, который перекрывал стук колес и отдаленный гул машин. – Ты сутулишься. Аристократы не сутулятся. Они – опора Империи.
Элис машинально выпрямила спину, чувствуя, как корсет впивается ей в кожу под платьем. Она снова посмотрела в окно. Толпа рабочих осталась позади, растворившись в мгле, как призраки. Но их образ – эти пустые глаза, это лицо в ржавых язвах – врезался в ее память, словно клеймо. Карета мчалась вперед, к сияющим залам Промышленного Совета, увозя ее все дальше от одного мира и все глубже – в другой, где ей предстояло надеть самую главную маску и сыграть самую трудную роль в своей жизни. Роль дочери Люциуса Ван Дерена.
Карета с грохотом въехала под массивные гранитные арки Центрального Депо, известного всем как Чугунное Небо. Это была не площадь в привычном понимании, а гигантский крытый перрон, возведенный над перекрестком дюжины железнодорожных путей и паровых трактов. Чугунные колонны, толщиной с древние дубы, уходили ввысь, теряясь в клубящемся под потолком дыме от бесчисленных локомотивов. Сам потолок, застекленный гигантскими панелями, был настолько закопчен и покрыт слоем жирной грязи, что сквозь него проникал лишь призрачный, желтоватый свет, похожий на свет угасающей лампы. Здесь, в этом грохочущем чреве, всегда стоял сумеречный полдень.
Их экипаж замедлил ход, присоединившись к веренице других карет, каждая из которых была символом статуса и богатства. Лакеи в ливреях, расшитых серебряными шестеренками, торопливо распахивали дверцы, выпуская на вымощенную гранитом платформу дам в шелках и мужчин во фраках. Воздух был густым коктейлем из запахов: перегретого пара, угольной пыли, конского навоза и резкой ноты дорогого парфюма, который пытался, но не мог перебить эту промышленную вонь.
Люциус вышел из кареты первым, не оглядываясь на дочь. Его трость отстукивала по камню четкий, властный ритм. Элис, подобрав тяжелые складки платья, последовала за ним, чувствуя, как на нее со всех сторон смотрят любопытные, оценивающие взгляды. Они шли по длинному, слабо освещенному коридору, стены которого были облицованы черным мрамором. Где-то в глубине, за стенами, слышался гулкий, ритмичный стук – биение гигантского парового сердца Промышленного Совета.
И вот, тяжелые дубовые двери с бронзовыми накладками в виде переплетенных труб распахнулись, и они вошли в сам зал.
Бальный зал Промышленного Совета был чудом инженерной мысли и леденящего душу бездушия. Он поражал не теплом и уютом, а масштабом и холодным величием. Высокие, стрельчатые потолки терялись в полумраке, и с них свисали гигантские хрустальные люстры, но свет их был не теплым и желтым, а каким-то мертвенно-белым, электрическим – новейшее изобретение, которым так гордился Совет. Этот свет не согревал. Он безжалостно выхватывал из полутьмы лица, делая их резкими, почти театральными масками, подчеркивал каждый блеск драгоценностей на женских шеях и каждый холодный отсвет на орденах на фраках мужчин.
Воздух здесь был другим – чистым, фильтрованным через какие-то хитрые фильтры, но в нем витал странный, неуловимый привкус. Он пах не живыми цветами в вазах, расставленных вдоль стен, а полированным воском и холодным металлом. Элис сделала вдох, и ее легкие, привыкшие к уличной копоти, сжались от этой стерильной пустоты.
По периметру зала возвышались огромные витражи. Но вместо святых или ангелов на них были изображены аллегорические фигуры: Прогресс с циркулем и шестерней в руках, Пар, извергающийся из вулкана, и Промышленность, строящая башню из стальных балок. Сквозь толстые, закопченные снаружи стекла витражей пробивался тусклый свет города – багровое зарево печей и желтые глаза фабричных окон. Эти огни казались далекими, чужими звездами в искусственно созданной вселенной зала.
Толпа аристократов и промышленников колыхалась, как единый, многоногий организм. Звучала музыка, но ее заглушал гул голосов, смех, слишком громкий и неестественный, и постоянный, низкочастотный гул машин, который проникал сюда сквозь самые толстые стены, напоминая о том, что весь этот блеск висит над пропастью кипящего металла и человеческого пота.
– Ван Дерен! – раздался властный голос. К ним пробивался крупный мужчина с багровым от хорошего жития и высокого давления лицом, украшенным пышными бакенбардами. На его фраке красовалась звезда. – Люциус, старина! Наконец-то! Все только и говорят о твоем новом проекте. «Сад Ван Дерена»… Звучит интригующе!
Люциус позволил себе узкую, едва заметную улыбку.
– Лорд Эшворт. Все в свое время. Проект требует… тонкой настройки.
Элис наблюдала, как ее отец легко и непринужденно вливается в беседу. Его поза, его жесты – все изменилось. Он был не тем молчаливым, погруженным в себя человеком из кареты, а харизматичным лидером, магнитом, притягивающим взгляды. Он говорил, и его окружало плотное кольцо слушателей. Дамы кокетливо помахивали веерами, но их глаза, блестящие и пустые, как стеклянные бусины, скользили по Элис с холодным любопытством. Она видела, как одна из них, худая, с лицом птицы, прошептала что-то другой, бросив на нее быстрый взгляд, и обе сдержанно улыбнулись. Это не были улыбки дружелюбия. Это были улыбки оценки, расчета.
Она отошла к одному из витражей, стараясь стать как можно незаметнее. Ее пальцы скользнули по холодному мрамору подоконника. Здесь, в этом царстве металла и камня, все было идеально, симметрично и безжизненно. Даже люди казались частью интерьера – красивыми, но лишенными души. Она смотрела на аллегорию Прогресса на витраже. У фигуры было красивое, но безразличное лицо, и ее циркуль был направлен острием вниз, на нарисованный у ее ног город. И Элис вдруг с поразительной ясностью поняла: весь этот зал, все эти люди – они не просто отгорожены от мира за стенами. Они парят над ним. И их прогресс, их блеск, их холодная красота удобрены тем, что происходит внизу, в тех самых трущобах, мимо которых она только что проезжала. И от этой мысли по ее спине пробежал ледяной мурашек.
Оркестр смолк, и наступившая тишина оказалась громче любого грохота. Она была напряженной, звенящей, как перетянутая струна. Гул голосов стих, сменившись шепотком ожидания, который пробежал по залу, подобно разряду. Все взгляды устремились к возвышению в дальнем конце зала – массивной платформе из черного базальта, больше похожей на алтарь, чем на трибуну.
Люциус Ван Дерен ждал. Он стоял неподвижно, в ореоле мертвенного электрического света, и его высокая, худая фигура в черном фраке отбрасывала на стену длинную, искаженную тень. Тень, чьи очертания напоминали не человека, а нечто угловатое, несовершенное, с множеством щупалец. Элис, прижавшаяся к колонне, чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Она видела отца в гневе, в задумчивости, в состоянии холодной концентрации, но таким – словно верховный жрец, готовящийся к кровавому жертвоприношению, – таким она его не знала никогда.
Он сделал шаг вперед. Скрежет его подошвы по полированному камню прозвучал, как выстрел.
– Дамы и господа, – его голос был негромким, но он резал тишину, как стальное лезвие. В нем не было ни приветливости, ни светской любезности. Только плоская, безразличная мощь. – Нас называют двигателями Прогресса. Стальными сердцами Империи. Мы воздвигли этот город из пепла и тлена, мы заставили пар крутить колеса истории. Мы победили природу.