- -
- 100%
- +
Он сделал паузу, позволив этим словам повиснуть в воздухе. Аплодисментов не последовало. Было лишь напряженное молчание.
– Но мы ошибались, – продолжил Люциус, и в зале пронесся удивленный вздох. – Мы думали, что должны подчинить ее, сломать, выжечь дотла. Мы противопоставляли себя ей. Машину – живому. Сталь – плоти. Это была ошибка юности. Грубая, детская ошибка.
Он начал медленно расхаживать по краю платформы, и его тень на стене металась, как пойманный в ловушку дух.
– Природа – не враг. Она – величайший из механизмов, когда-либо созданных. Безупречный, самовосстанавливающийся, бесконечно сложный. Мы же – всего лишь недоучки, копирующие ее гениальные решения. Но что, если мы перестанем копировать? Что, если мы не будем ломать, а… улучшим? Возьмем глину жизни и добавим в нее прочности металла? Возьмем хаотичную, несовершенную плоть и вдохнем в нее стройную, вечную душу машины?
Его речь уже не была обращена к разуму. Она была обращена к чему-то более древнему и темному – к страху перед тленом, к жажде бессмертия, к гордыне, что прячется в сердце каждого могущественного человека. Он говорил о «синтезе», о «новой алхимии». Его глаза горели тем самым нездоровым огнем, который заметила Элис в карете, но теперь этот огонь разгорелся в полную силу – фанатичный, почти безумный.
– Мы стоим на пороге нового мира! – его голос взмыл, впервые обретя пафос. – Мира, где хрупкий цветок не будет бояться мороза. Где дерево будет прочнее стали. Где сама жизнь обретет ту прочность и долговечность, которую мы даем нашим творениям! Я называю это Единением. И первый шаг уже сделан.
Он замер и медленно, с театральной бережностью, достал из внутреннего кармана фрака небольшой предмет. В зале замерли. Элис впилась пальцами в холодный мрамор колонны.
Это был цветок. По форме – нечто среднее между розой и лилией. Но лепестки его были не из бархата и не из шелка. Они были из металла. Тонкого, как папиросная бумага, и отполированного до зеркального блеска. Стебель, зеленоватый и прожилками, увенчивался крошечным, сложным сочленением, похожим на миниатюрный паровой клапан. Цветок ловил свет люстр и отбрасывал на пол холодные, острые блики.
– Первый гибрид, – провозгласил Люциус, и его голос дрожал от сдержанного торжества. – Плоть и металл, слившиеся в совершенной гармонии. Он не вянет. Он не боится яда или огня. Он… вечен.
И тогда он встряхнул цветком.
Раздался звук. Нежный, мелодичный, но от этого лишь более чудовищный. Это был тихий, высокий перезвон, точно кто-то провел смычком по краю самого хрупкого хрустального бокала. Лепестки дрожали, рождая эту ледяную, неземную музыку. Звон железа.
Тишина в зале взорвалась. Сначала робкие хлопки, затем гром аплодисментов, переходящий в овации. Сдержанные аристократы и чопорные промышленники преобразились. Их глаза загорелись тем же фанатичным блеском. Они видели не уродливый символ кощунства над природой, они видели будущее. Будущее, в котором их власть и их богатство станут такими же неуязвимыми и вечными, как этот жуткий, звенящий бутон.
Люциус стоял, воздев свое создание к закопченным небесам витража, и улыбка, наконец, появилась на его лице – широкая, торжествующая, лишенная всякой теплоты. Улыбка демиурга, довольного своим творением. Элис смотрела на него, и ее охватил первобытный, животный ужас. Это был не ее отец. Это был пророк новой, железной веры. И в его глазах горел холодный огонь ада, разожженного в самых глубинах прогресса.
Овации, казалось, не смолкали бы никогда. Они были похожи на лай хорошо дрессированной своры – громкий, ритмичный и лишенный всякой искренности. Элис стояла, прислонившись к колонне, и чувствовала, как ее тошнит от этого звука, от восторженных глаз, от самого воздуха, пропитанного сладким наркотиком обещанного бессмертия. Ей нужно было прочь. Вырваться из этого круга сияющих, безумных лиц.
Она отступила в тень, за очередную массивную колонну, и ее взгляд упал на небольшую, неприметную дверь, скрытую в резных панелях стены. Дверь для прислуги. Не раздумывая, Элис толкнула ее и шагнула внутрь.
Контраст был ошеломляющим. Она попала в узкий, тускло освещенный газовой лампой коридор. Гулкий бальный зал остался где-то позади, а здесь царила своя, приглушенная жизнь. Воздух был густым и теплым, пах дешевым элем, жареным луком, потом и влажной шерстью униформы. Стены, выкрашенные в зеленый цвет, были оголены, без мрамора и позолоты. Где-то вдали звякала посуда, и слышались отрывистые, не сдерживаемые светскими условностями голоса.
Элис прошла немного вперед, чувствуя себя незваной гостьей, шпионкой в собственном доме. Она свернула за угол и увидела их. Небольшую группу людей, сгрудившихся вокруг грубого деревянного стола в глубокой нише, служившей, видимо, местом для перекуса. Там были горничные в помятых передниках, молодые лакеи с уставшими лицами и пара пожилых слуг, чья кожа была прочерчена морщинами.
Они перешептывались, склонившись головами близко друг к другу, и на их лицах не было и тени того восторга, что царил в бальном зале. Там была тревога. Животный, неподдельный страх.
Элис замерла в тени, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Ее дыхание застряло в горле.
– …снова, – доносился сдавленный женский голос. – Третий за месяц. Старик Гарри. Сторожил те оранжереи, что к саду Ван Дерена примыкают.
– Говорили, запил, сбежал, – прошипел кто-то.
– Врёшь! – отрезала другая, более молодая. – Гарри сорок лет здесь проработал, ни разу… А нашли только фуражку. Всю в… в этих самых железных корнях.
Слово «железные» было произнесено с таким отвращением, что Элис почувствовала, как по ее руке пробегает дрожь.
– Там, у сада, теперь никто ночью дежурство не берет, – продолжал первый голос, мужской, старческий. – Шепчут, что из-под земли не то растет, не то ползает. Металлическое. Шуршит, будто старуха сухими костями трясет.
– А хозяевам что? – в голосе молодой горничной слышались слезы. – Им лишь бы свои цветики железные лелеять. А мы что? Расходный материал? Уголь для их печей?
В этот момент один из лакеев, случайно подняв голову, увидел Элис. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, встретились с ее глазами. Шепот мгновенно смолк. Все обернулись. На нее смотрели не как на дочь хозяина, а как на чужака. На врага. В их взглядах читалась паника, подозрение и немой вопрос: «Сколько ты слышала?»
И тогда вперед выступил самый старый из них, тот самый, что говорил о дежурствах. Его звали Йозеф, он был одним из первых слуг, нанятых еще ее дедом. Лицо его было похоже на высохшую грушу, а спина – согнута годами и тяжелой работой. Он смотрел на Элис не со страхом, а с чем-то гораздо более страшным – с немым, всепонимающим укором. Его старые, мутные глаза, казалось, видели не ее, а тень ее отца, стоящую за ее спиной. В них читалась глубокая, вековая скорбь и разочарование.
Элис не выдержала этого взгляда. Она отшатнулась, словно получив пощечину. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сдавливаемое проклятым корсетом. «Снова пропал… Возле сада Ван Дерена… Железные корни…» Эти обрывки фраз звенели в ее ушах громче, чем тот ужасный металлический цветок. Это были не слухи. Это была правда. Грязная, кровавая, неприглядная правда, которую пытались скрыть под бархатом и хрусталем.
Она повернулась и почти побежала обратно по коридору, не глядя по сторонам. Ей нужно было вернуться в зал, к свету, к людям. Но теперь она знала – этот свет был лживым, а эти люди были либо безумцами, либо соучастниками. Ужас, который она чувствовала, был уже не смутной тревогой, а физическим ощущением. Он висел в воздухе служебных коридоров, он шептался за ее спиной, и он смотрел на нее старыми, укоряющими глазами Йозефа.
Обратная дорога в карете была абсолютно иной, хотя пейзаж за окном не изменился. Те же закопченные улицы, те же призрачные силуэты фабрик в багровом зареве, те же тени, бредущие по обочинам. Но теперь Элис видела в них не безликую массу, а отдельных людей. Каждое согнутое плечо, каждая потухшая спичка взгляда могли принадлежать кому-то, кто знал. Кто шептался за ее спиной. Кто боялся «железных корней» и сада ее отца.
Люциус сидел напротив, и его молчание было иным – не погруженным в себя, а насыщенным, пульсирующим тихим торжеством. Он не смотрел в окно. Он смотрел внутрь себя, на некий внутренний триумф, и на его губах играла та самая ужасная, самодовольная улыбка, которая появилась у него на трибуне. Пальцы его правой руки были засунуты в карман жилета, и он что-то там перебирал. Раздавался тихий, но отчётливый звук – сухое, металлическое позвякивание, будто он пересчитывал монеты, отлитые из самого хрупкого стекла.
Элис знала, что это не монеты. Это были семена. Те самые, из которых произрастают цветы с лепестками, звенящими на поминках по природе.
Она молчала, вжавшись в угол кареты, стараясь дышать как можно тише, становиться как можно меньше. Она смотрела на его руку, судорожно сжатую в кармане, и ей казалось, что она видит сквозь ткань – маленькие, холодные, идеально отполированные зернышки, каждое из которых было его безумием. Он был доволен. Доволен приемом, доволен речью, доволен реакцией толпы. Доволен тем, что старый Гарри, сторож, куда-то пропал, освободив пространство для его экспериментов. Для него это была не трагедия, а досадная помеха, устраненная самой судьбой.
Карета миновала очередной квартал трущоб, и ветер донес оттуда запах чего-то кислого и гниющего. Запах безнадежности. Элис вспомнила лицо старого Йозефа. Этот немой укор прожигал ее насквозь, жёг сильнее, чем любой словесный упрек. Этот человек прослужил их семье всю жизнь, он, наверное, носил ее, маленькую, на руках. И теперь он смотрел на нее как на соучастницу. Как на одного из них.
А потом в памяти всплыл другой образ. Ее комната. Утром, перед балом. Она снова вспомнила про замусоленный клочок ткани. Серая грубая материя, явно от рабочей робы. На нем было несколько бурых, ржавых пятен. Теперь же эта тряпица обрела жуткий, зловещий смысл. А если это не случайность? А если это был знак? Предупреждение? Обрывок одежды того самого пропавшего сторожа?
Люциус глухо рассмеялся про себя, все так же перебирая семена в кармане. Этот смешок, лишенный всякой теплоты, прозвучал громче любого крика. В этот момент Элис с абсолютной, леденящей душу ясностью осознала: величие ее отца, его гений, его «прогресс» – все это было построено на чем-то ужасном. На чем-то, что пряталось в земле его сада, что-то, что имело железные корни и, возможно, жаждало не воды, а чего-то другого. Крови? Плоти? Человеческого тепла?
Он строил свою вечность на костях таких людей, как старый Гарри. И он даже не считал это преступлением. Для него это было удобрением.
Карета свернула на подъездную аллею к их дому – мрачному, но величественному особняку, больше похожему на крепость. Люциус наконец вынул руку из кармана и потянулся к дверце.
– Удачный вечер, дочь, – произнес он, и его голос снова стал ровным, деловым, каким она знала его всегда. – Мы заложили первый камень в основание нового мира. Запомни этот день.
Он вышел, не оглядываясь. Элис еще несколько секунд сидела в неподвижности, глядя на его спину. Потом медленно, тяжело выбралась из кареты. Ночной воздух был холоден. Где-то вдали, со стороны садов, донесся странный звук, будто что-то огромное и металлическое шевелилось под землей, переворачиваясь во сне.
Она посмотрела на освещенные окна своего дома. Ее комната была там. И тот клочок ткани все еще лежал на полу. Теперь это была не просто тряпка, а улика. Первая улика в деле о преступлениях, которые даже не имели названия.
Впервые за всю свою жизнь Элис осознала, что величие может быть злом. А ее отец – его главным архитектором. И это осознание было страшнее любого призрака, любого монстра из детских сказок. Оно было реальным, оно пахло железом и гнилью, и его корни уже протянулись под самым фундаментом ее мира.
Глава 3. Первый урожай
Воздух в оранжерее был густым и спёртым, пахший, как всегда, металлической пылью – запах, который можно было не только обонять, но и ощущать на языке, словно прикоснувшись им к контактам гигантской батареи. Всего час назад старый садовник Молт, похожий больше на механика, провёл «полив». Не водой, вода была для живых растений, а здесь, в этом царстве стекла, железа и латуни, всё было иначе. Он таскал за собой бочонок на колёсиках, из которого со свистом вырывалась едкая жидкость, орошая основания металлических стволов и механические сочленения ветвей. После такого дождя оранжерея наполнялась сизым туманом, медленно оседающим на всё вокруг маслянистой плёнкой.
Элис провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже чёрную полосу. Она стояла посреди этого странного леса, созданного не Богом и не природой, а умом её отца, и его одержимостью прогрессом. «Железный Дуб» возвышался в центре, его исполинский, покрытый искусственной корой ствол уходил под самый закопчённый стеклянный купол. Его ветви, больше похожие на рычаги какого-то чудовищного парового пресса, были усыпаны пластинами, которые по утрам, когда включались главные насосы усадьбы, начинали тихо позванивать, словно тысячи крошечных колокольчиков. Сейчас они были неподвижны. Мёртвы.
Работа была монотонной и утомительной. В одной руке она держала маленькие садовые ножницы с усиленными, алмазными лезвиями – единственный инструмент, способный подравнять заусенцы на ветвях. В другой – щётку с жёсткой металлической щетиной. Схема действий была проста, как приговор: подойти, осмотреть участок, срезать засохший или неестественно изогнутый побег, смахнуть опавшие листья в медный поддон. Раз за разом. День за днём. Скрип и скрежет инструментов резал слух, вгрызаясь в сознание, как та самая стружка под дверью её комнаты по ночам.
Она пыталась заглушить этим физическим трудом внутреннее беспокойство, которое с некоторых пор стало её верной тенью. Оно шептало ей на ухо, когда она завтракала в молчаливой столовой, где единственным звуком было тиканье маятниковых часов с лицом из полированного обсидиана. Оно ползало мурашками по спине, когда она по вечерам смотрела из окна своей спальни на дымящиеся трубы фабричного квартала, окрашивавшие небо в грязно-багровый цвет. Этот мир, такой прочный и железный на вид, на самом деле был хрупким, как старое стекло. И в нём появилась трещина. Та самая, из-за которой пропал Бенджи.
Мысль о младшем брате возникала всегда неожиданно, как удар тупым ножом под ребро. Улыбчивый, веснушчатый сорванец, чьи руки всегда были в царапинах, а в карманах вечно находились то гайка, то странный винтик. Он исчез три недели назад. Официальная версия, которую озвучил отец на единственном, холодном, как склеп, семейном совете, гласила: «Мальчик сбежал. Увлёкся анархическими идеями. Искал приключений в Нижнем Городе». Он произнёс это с такой ледяной убеждённостью, что даже мать, у которой от новости задрожали руки, не посмела возразить. Но Элис знала. Знала, что Бенджи обожал отца, боготворил его мастерские и эти странные, полуживые творения в оранжерее. Он никогда не сбежал бы. Никогда.
Её пальцы, загрубевшие от работы в перчатках с отрезанными для удобства пальцами, скользнули по холодному стволу Дуба. Она вспомнила, как они с Бенджи втайне от отца играли здесь в прятки, когда «деревья» были ещё саженцами. Как он, смеясь, прятался за основанием Дуба, а она делала вид, что не может его найти. А потом он показал ей свою тайну – едва заметную щель в стене, на уровне его тогдашнего роста. «Это мой тайный ход, Элли! – шептал он, сияя. – На случай, если тут заведутся чудовища!».
Мысль о чудовищах заставила её сглотнуть комок в горле. Чудовища здесь уже завелись. Не из сказок, а самые что ни на есть реальные. Они приходили по ночам, в её сны, и это были не твари с клыками и когтями, а нечто худшее – искажённые, безликие тени, которые молча стояли в углу комнаты, и от них пахло остывшим металлом и чем-то ещё, чем-то сладковато-гнилостным, что застревало в ноздрях и не выветривалось часами.
Она с силой провела щёткой по узловой выпуклости на стволе, сметая скопившуюся там окалину и пыль. Частички взметнулись в воздух, сверкая в луче бледного света, что пробивался сквозь закопчённое стекло крыши. Элис закашлялась. Этот проклятый озон. Он выедал всё изнутри. Выжигал лёгкие, мозги, надежду. Она посмотрела на свои руки. Под слоем грязи и масляной плёнки кожа была бледной, почти прозрачной, будто она сама понемногу превращалась в одно из этих механических созданий.
Внезапно где-то в глубине оранжереи что-то щёлкнуло. Резкий, металлический звук, похожий на сработавшую защёлку. Элис замерла, затая дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она медленно обернулась, вглядываясь в причудливый лес из блестящих на свету деревьев. Там, в конце главной аллеи, стояли «Серебристые Ивы» – свисающие до самого пола гирлянды тонких проводов и пружинок, которые при малейшем движении воздуха начинали перешёптываться, издавая стрекот, похожий на речь.
Ничего. Никого. Только бесконечные силуэты металлических стволов, уходящие в полумрак, и тихое, едва слышное гудение где-то в самом основании теплицы – может, насосы, а может, что-то ещё. Паранойя. Всё это была одна сплошная паранойя. Она с силой сжала рукоятки ножниц, пока холодный металл не впился в ладонь. Боль была реальной. Осязаемой. В этом мире, построенном на иллюзиях и полуправде, только боль до сих пор казалась чем-то подлинным.
Она снова принялась за работу, теперь уже с каким-то отчаянным, почти яростным рвением. Срезала, скребла, сметала. Каждый срезанный кусок проволоки, каждая горсть металлической стружки были маленькой победой над хаосом, попыткой навести порядок хотя бы в этом крошечном уголке её вселенной. Но она знала – это иллюзия. Беспорядок был не снаружи. Он был внутри. В её голове. В её сердце. И с каждым днём, с каждым часом, проведённым в этой проклятой, блестящей и мёртвой оранжерее, он становился только сильнее, прорастая в неё, как стальной корень.
Монотонный ритуал уборки продолжался, превратившись в подобие транса. Разум, измученный страхами и сомнениями, наконец, начал отключаться, уступая место усталому автоматизму мышц. Рука сама тянулась, чтобы срезать очередной заусенец, пальцы сами сжимали щётку, сметая блестящий мусор в поддон. Даже скрежет, ещё недавно резавший слух, слился в один непрерывный фоновый гул, словно где-то глубоко под полом работал гигантский, неуклюжий механизм.
Элис переместилась к основанию «Железного Дуба». Здесь, в тени его массивного ствола, воздух был ещё гуще и казался тяжелее, им было трудно дышать, будто легкие наполнялись остывшим паром из гигантских поршней. Она работала на ощупь, почти не глядя, проводя ладонью в грубой перчатке по шершавой коре, чтобы найти очередной изъян. Шероховатости, сколы, наплывы застывшего сплава – её пальцы читали эту уродливую историю создания.
Именно поэтому она не сразу осознала, что наткнулась на что-то иное.
Её пальцы скользнули в глубокую вертикальную щель, рассекавшую ствол. Глубина её всегда была забита упругими комками пыли и окалины. Но сейчас кончики её пальцев наткнулись на что-то твёрдое, холодное и удивительно острое. Не похожее на обычный мусор. Это не было гладкой гранью отломившейся детали или скрученной в спираль стружкой. Это было инородное тело, впившееся в плоть дерева, как заноза.
Она инстинктивно дёрнула, но предмет сидел намертво. Любопытство, острое и внезапное, кольнуло её сильнее, чем эта металлическая заноза. Беспокойство, на время усыплённое монотонным трудом, проснулось мгновенно, заставив сердце забиться чаще. Она отбросила щётку, и тот глухой лязг о каменные плиты пола прозвучал неожиданно громко в давящей тишине оранжереи.
Присев на корточки, она впилась взглядом в щель. Внутри, в густой тени, что-то слабо блеснуло. Элис сняла перчатку, порывистым движением засунув её за пояс. Холодный, влажный воздух обжёг непокрытую кожу. Она запустила пальцы внутрь снова, теперь уже чувствуя каждую неровность, каждую колючку искусственной коры. Предмет впился ей в подушечку указательного пальца, вызвав короткую, острую боль. Она стиснула зубы, ухватилась за него ногтями и потянула.
Сначала ничего не выходило. Казалось, дерево не хочет отпускать свою добычу, вцепившись в неё с силой промышленного пресса. Мысль о прессе мелькнула и исчезла, оставив за собой лёгкий, липкий холодок. Она поменяла хватку, упёрлась ногтем большого пальца и, собрав все силы, рванула на себя.
Раздался короткий, сухой щелчок, будто лопнула тугая пружинка, и предмет, наконец, поддался, оставив в её ладони крошечную, но невероятно тяжёлую частичку иного мира.
Элис медленно разжала кулак.
На её запылённой, испачканной ладони лежала запонка. Дешёвая, из какого-то тусклого, желтоватого сплава, вероятно, медная с примесью цинка – та самая, что носили тысячи мелких клерков, конторских крыс и, возможно, низкооплачиваемых рабочих. Но с ней было что-то не так. С первого же взгляда.
Её форма была искажена. Не погнута, не поцарапана, а именно искажена, будто её сжали в тисках нечеловеческой силы. Овальная пластинка была скручена неестественным образом, один её край вдавлен внутрь, а тонкий декоративный ободок смят и порван, словно фольга. Элис перевернула её. Застёжка была отломлена и висела на единственной тонкой жилке металла. И именно там, на оборотной стороне, в мелких зазубренных углублениях и вокруг сломанной застёжки, виднелись бурые, почти чёрные пятна. Они казались ржавчиной, обычной коррозией, но…
Она поднесла находку ближе к лицу, заслонившись ладонью от скудного света. Да, цвет был похож – тот же буро-коричневый. Но текстура… Ржавчина обычно крошилась, осыпалась рыжим порошком. А эти пятна были гладкими, запёкшимися, будто лак. И запах. Она неуверенно, почти боясь, понюхала.
Металл, масло – привычный букет оранжереи. Но сквозь него пробивался другой, едва уловимый аромат. Не такой едкий, как ржавчина, не такой сладкий, как разлагающаяся органика. Что-то среднее. Что-то… знакомое. Она не могла его опознать, но он вызвал в памяти смутный, тревожный образ – порезанный палец в детстве, и она, прижимающая к ранке кусок тряпки, и тот специфический запах, исходящий от пропитанной крови.
Но нет. Это не могло быть оно. Во-первых, это было бы слишком ужасно. А во-вторых, что могла делать запёкшаяся кровь на искореженной запонке, глубоко в щели «Железного Дуба»?
Элис замерла, не в силах оторвать взгляд от крошечного предмета в своей руке. Весь окружающий мир – гул, тусклый свет, давящая атмосфера оранжереи – словно отступил, сжался до размеров этой изуродованной безделушки. Она лежала на её ладони, холодная и тяжёлая, как обломок метеорита, принесший с собой весть из абсолютно чужого и враждебного космоса. Это была не просто потерянная вещь. Это была улика. След. Отметина.
И щель, из которой она её извлекла, больше не казалась безобидной трещиной. Теперь она выглядела как шрам. Или как рана.
Запонка лежала на её ладони, и мир вокруг неё медленно возвращался, но возвращался иным – отчётливым, резким. Каждая мелочь, каждый звук будто бы усилился втрое. Тихий, едва слышный гул парового контура за стенами оранжереи отдавался в её висках мерной, навязчивой пульсацией. Блеск латунных цветов на соседнем кусте резал глаза, словно отполированное лезвие. Даже частицы пыли, кружащиеся в луче света, падавшем сквозь закопчённое стекло, казались теперь не просто пылью, а медленно опускающимся пеплом.
Элис не двигалась, загипнотизированная находкой. Её разум, воспитанный в мире, где у всего есть логичное, пусть и жестокое, объяснение, отчаянно пытался навести порядок в этом внезапном хаосе. Он лихорадочно начал строить мосты через пропасть необъяснимого, цепляясь за самые простые и земные версии.
«Рабочий, – прошептала она мысленно, и слова показались удивительно громкими в тишине её сознания. – Обычный рабочий, который монтировал или чинил систему полива. Он потел, суетился, его рукав зацепился, и запонка соскочила. Упала. Просто упала».
Да, это было возможно. Более чем возможно. В усадьбе всегда хватало наёмных мастеров, механиков, чьи потрёпанные сюртуки часто украшались подобного рода дешёвым шиком. Они приходили и уходили, оставляя после себя следы – пятна мазута на полу, забытые инструменты, а может, и потерянные запонки.
Она перевернула искореженный кусочек металла. Но почему он был так изуродован? Её внутренний адвокат тут же нашёл оправдание.
«Её повредили при монтаже. – Этот голос в голове звучал уже увереннее, почти убеждённо. – Может, уронили под гидравлический пресс. Или случайно задели паровым молотом. На строительстве всегда что-то ломается, гнётся, теряет форму».
Она кивнула сама себе, стараясь вложить в этот жест как можно больше уверенности. Да, конечно. Случайность. Грубая, промышленная случайность. Её взгляд упал на щель в коре «Железного Дуба». Но как она туда попала? Глубина, с которой ей пришлось выковыривать находку, не соответствовала версии о простом падении. Это было больше похоже на то, что предмет вбили. Или вдавили с огромной силой.