- -
- 100%
- +
«Ветер, – отчаянно предложил её разум, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Сильный порыв ветра, когда открывали купол для проветривания. Запонку подхватило, и швырнуло с такой силой, что она вмялась в кору. Да, именно так».
Она почти что увидела это: щёлкнувшие замки, гигантские створки стеклянной крыши, медленно расходящиеся в стороны, и яростный вихрь, врывающийся в стерильное пространство, неся на своих крыльях уличную грязь, копоть и эту самую медную безделушку. Картина была живой, почти реальной. Но её убивала одна деталь – та самая царапина.
Элис наклонилась ближе, почти уткнувшись носом в холодную кору. Рядом со щелью, из которой она извлекла запонку, шла длинная, глубокая борозда. Она не была похожа на случайный скол или след от инструмента. Это был именно царапина, оставленная чем-то острым и твёрдым, что с силой провели по поверхности. Края царапины были слегка замяты, будто это «что-то» не просто скользнуло, а с огромным давлением протащили по металлу, оставив после себя тонкую, но отчётливую канавку.
Она медленно, почти ритуально, поднесла искажённую запонку к царапине. И почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Один из острых, скрученных краёв запонки почти идеально совпадал с профилем царапины. Не идеально, нет – будто это был лишь небольшой, самый кончик того предмета, что оставил этот след. Будто запонка была лишь крошечной частью чего-то большего, что впилось в дерево с такой яростью, что смяло металл и рассекло кору.
Все её логичные, такие красивые и удобные версии рухнули в одно мгновение, словно карточный домик, подточенный этим простым, неопровержимым физическим доказательством. Это не было падением. Это не было случайностью. Это было воздействие. Целенаправленное, чудовищно сильное. Кто-то или что-то с такой мощью вдавило эту запонку в ствол, что металл скрутило, а на коре остался шрам.
В ушах зазвенело. Воздух снова стал густым и вязким, как сироп. Она почувствовала лёгкую тошноту. И в этот самый момент, когда её мир сузился до размеров царапины и искореженной безделушки, она услышала шаги.
Чёткие, отмеренные, тяжёлые. Они доносились из дальнего конца оранжереи, от двери, ведущей в кабинет ее отца. Твёрдые каблуки отбивали ритм по каменным плитам. Раз-два. Раз-два. Неторопливо и неумолимо, как ход тех самых маятниковых часов в столовой.
Это был шаг её отца. Узнаваемый из тысячи.
Паника, внезапная и всепоглощающая, накатила на неё, как ударная волна. Она не думала. Не анализировала. Сработал чистый, животный инстинкт. Её пальцы сжались в кулак, с такой силой впиваясь в запонку, что острый край вонзился ей в ладонь, вызвав новую, ясную боль. Она судорожно сунула кулак в карман своего передника, одновременно сгибаясь за щёткой, которую отбросила ранее. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Шаги приближались. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый, изучающий.
«Он не должен увидеть. Он не должен знать».
Эта мысль пронеслась в голове, не нуждаясь в осмыслении. Она была очевидной, как необходимость дышать. Запонка в её кармане внезапно показалась обвинением. Не против неведомого монстра, а против него. Против того строгого, холодного мира, который он построил. И против неё самой, за то, что она посмела усомниться в совершенстве этого мира.
Она подняла щётку дрожащей рукой и снова принялась водить ею по стволу, делая вид, что работает. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными прежней монотонной грации. Она чувствовала каждым нервом, как приближается он. Воздух сгущался вокруг, наполняясь запахом его одеколона – смесь камфоры, кожи и чего-то ещё, химического, что всегда витало вокруг него, как персональный смог.
Шаги затихли прямо за её спиной. Элис замерла, не в силах пошевелиться, сжав в кармане окровавленную ладонь и крошечный, страшный секрет, который теперь принадлежал только ей.
Вечер в усадьбе Ван Дерен всегда наступал тихо и постепенно, как утечка газа. Сначала сумрак заползал в углы высоких комнат, затем медленно расползался по стенам, пожирая последние лучи бледного, задымлённого солнца. Вскоре оставались лишь островки света – дрожащие язычки свечей в люстрах или, как в случае с комнатой Элис, одинокий, упрямый огонёк керосиновой лампы на её прикроватном столике.
Она сидела на краю кровати, закутавшись в поношенную шерстяную шаль. Похолодало, и сквозь щели в старых рамах пробивался цепкий, сырой ветерок, заставляя пламя лампы вздрагивать и отбрасывать по стенам беспокойные, прыгающие тени. Они напоминали ей кукловодов, склонившихся над невидимой сценой, готовых в любой момент дёрнуть за ниточки и заставить её танцевать под свою дьявольскую музыку.
Всё её существо кричало об усталости. Мышцы ныли от долгого стояния, в висках пульсировала тупая боль. Но сон был немыслим. Абсолютно. Мысли, одна тревожнее другой, метались в голове, как пойманные мухи в стеклянной банке. И в центре этого хаоса, холодным и неумолимым фактом, лежала она – запонка.
Элис разжала пальцы, которые сами собой сжимались в кулак всё это время. Ладонь была влажной от пота, и в самом её центре, на слегка покрасневшей коже, отпечатался крошечный, багровый след от того острого края, что впивался в неё в оранжерее. Она положила находку на грубую деревянную поверхность столика, прямо в круг света от лампы.
При искусственном освещении запонка выглядела иначе. Менее загадочной и более… зловещей. Дешёвый сплав отливал тусклым, болезненным жёлтым цветом. Глубокие вмятины и складки металла теперь казались не следами случайного удара, а морщинами на искажённом от боли лице. А эти пятна… Эти бурые, почти чёрные пятна.
Она снова попыталась убедить себя, что это ржавчина. Обыкновенная ржавчина. В мире, где пар и металл были царём и богом, ржавчина была самой распространённой связью между вещами, самым частым итогом всего. Но её внутренний голос, тот, что стал звучать всё громче после исчезновения Бенджи, язвительно смеялся над этой наивной попыткой самообмана.
«Проверь», – настойчиво прошептал этот голос.
Элис заколебалась. Проверить – значит прикоснуться к этому. Признать его реальность. Сделать его частью своего мира окончательно и бесповоротно. Она боялась. Боялась того, что может обнаружить. Но ещё больше она боялась оставаться в неведении, в этом подвешенном состоянии между надеждой и ужасом.
Собрав всю свою волю, она потянулась к комоду, где в шкатулке с нитками и иголками лежал небольшой обрывок мягкой, почти истлевшей от времени замши. Её пальцы дрожали, когда она взяла его. Она сделала глубокий вдох, пахнущий пылью и керосином, и медленно, с почти хирургической осторожностью, прикоснулась тряпицей к самому большому бурому пятну на оборотной стороне запонки.
Она просто прижала замшу к нему, как врач прикладывает стерильную салфетку к ране. Потом так же медленно убрала.
И замерла, сердце замерло вместе с ней.
На серой, пористой поверхности замши остался отпечаток. Не чёткий, а размазанный, как пыльца. Красновато-коричневая пыль. Тончайший, едва уловимый глазу порошок. Он не был похож на ржавчину. Ржавчина была грубее, зернистее, имела цвет охры или кирпича. Эта же пыль была темнее, мельче и казалась на удивление… однородной.
Механически, почти не отдавая себе отчёта в действиях, Элис поднесла палец к этому пятнышку на замше. Кончик её указательного пальца коснулся пыли. Ощущение было сухим и шелковистым, как растёртый лепесток. Частички прилипли к её коже, окрасив её в тусклый, землисто-коричневый цвет с едва уловимым багровым подтоном.
И тогда, повинуясь древнему, доисторическому инстинкту, который сильнее всякого разума, она поднесла палец к носу и сделала короткий, неглубокий вдох.
Первым пришёл запах меди. Тот самый, знакомый с детства металлический привкус, который чувствуешь в воздухе после того, как подержишь в руках горсть старых монет. Но он был лишь фоном, основой. Поверх него, вплетаясь в него, струился другой аромат – слабый, но отчётливый. Органический. Сладковатый. Неприятно-сладкий, как запах тления, смешанный с чем-то тёплым и солёным. Это был запах старой, запёкшейся крови. Той самой, что остаётся на лезвии после пореза, на бинте после перевязки. Той самой, что когда-то сочилась из её порезанного в детстве пальца.
Это не была ржавчина.
В её ноздрях, в её горле, в самой глубине лёгких застрял этот крошечный, но невыносимо отвратительный коктейль из металла и плоти. Её желудок сжался в тугой, болезненный узел. Волна тошноты, острая и стремительная, подкатила к самому горлу. Она сглотнула, чувствуя, как слюна стала липкой и противной.
Их бросает в дрожь.
Сначала это была всего лишь рябь под кожей, лёгкая вибрация, будто где-то глубоко внутри заработал крошечный, неисправный моторчик. Потом дрожь усилилась, перекинулась на руки. Её пальцы затряслись так сильно, что замша выскользнула из них и упала на пол. Колени задрожали, застучав о деревянные ножки кровати. Она схватилась за край столика, пытаясь удержаться, но его поверхность казалась зыбкой, плывущей у неё под пальцами.
Это была не просто дрожь от страха или отвращения. Это была физическая реакция всего её существа на столкновение с неоспоримым, чудовищным фактом. Кровь. На запонке, глубоко в щели «Железного Дуба», была запёкшаяся человеческая кровь. И эта запонка была искажена, скручена, вмята в кору с силой, не оставлявшей сомнений в насилии.
Все её попытки оправдаться, найти логичное объяснение, рассыпались в прах. Вместе с той красновато-коричневой пылью, что всё ещё лежала на её пальце, пятная его, как клеймо. Она смотрела на это пятно, и её трясло всё сильнее – мелкой, неконтролируемой дрожью загнанного в угол зверька, который наконец-то увидел истинные очертания подкравшегося к нему хищника.
Правда была ужаснее любого ночного кошмара. Потому что она была настоящей. И пахла медью и смертью.
Дрожь не проходила. Она стала фоном, новой нормальностью её тела, как стук собственного сердца – постоянным, назойливым, живым свидетельством того, что она ещё здесь, ещё дышит, ещё чувствует этот леденящий ужас, пропитавший её до костей. Элис сидела на кровати, сгорбившись, вцепившись пальцами в край матраса, пока судороги медленно не отступили, сменившись ледяной, оцепенелой слабостью. Тошнота отступила, но в горле остался ком, горький и негнущийся, как кусок ржавого железа.
Она подняла глаза и посмотрела на запонку, лежавшую в круге света. Теперь это был уже не просто кусок металла. Это был ключ. Уродливый, искореженный, но ключ. Он отпирал дверь в тот мир, что существовал параллельно её привычной реальности – мир, где в щелях «Железного Дуба» находили не просто потерянные вещи, а вещи, испачканные чьей-то болью, чьей-то кровью. Мир, в котором, возможно, исчез её брат.
Мысль о Бенджи, всегда тлеющая под пеплом повседневности, вспыхнула с новой, ослепительной силой. Его веснушчатое лицо, его озорная улыбка, его карманы, полные всякого хлама… И эта запонка. Она представила, как он, вечно что-то ищущий, вечно куда-то карабкающийся, мог потерять её. Мог зацепиться рукавом за что-то острое в тёмном углу мастерской или в самой оранжерее. А потом… потом его рукав мог порваться. А потом…
Она резко встала, отшатнувшись от этих образов. Нет. Она не могла больше так делать. Не могла позволять страху парализовать себя, превращать в дрожащую, немую тень, какой была её мать. Мать, которая после исчезновения сына словно выцвела, растворилась в узорах обоев и тиканье часов, предпочитая не замечать ничего, что могло бы нарушить хрупкое, отравленное спокойствие их дома.
– Нет, – произнесла она шёпотом, и это слово прозвучало в мёртвой тишине комнаты как выстрел.
Оно было тихим, но полным такой решимости, что Элис сама удивилась. Страх никуда не делся. Он был тут, комом в горле, холодом в животе, дрожью в коленях. Но теперь к нему присоединилось нечто иное. Ярость. Тихая, холодная, безмолвная ярость. Ярость на отца, создавшего этот безумный мир из металла и пара. На мать, сбежавшую от реальности. На весь этот город, этот прогресс, который пожирал своих детей, а потом делал вид, что ничего не случилось. И на себя – за то, что так долго закрывала глаза.
Она не сможет забыть. Не сможет выбросить запонку и сделать вид, что ничего не было. Это было бы предательством. Предательством по отношению к Бенджи. И по отношению к самой себе.
Элис перевела взгляд на старую дубовую тумбочку. В её нижнем ящике, под стопкой пожелтевших носовых платков, лежала небольшая шкатулка. Простая, обитая изнутри выцветшим бархатом коробочка, где она в детстве хранила свои «секреты» – красивую пуговицу, несколько стеклянных шариков, засушенный цветок. Теперь её содержимым был клочок ткани, который она подобрала в оранжерее неделю назад. Тот самый, что был странно влажным и липким, с таким же бурым, невыводимым пятном. Тогда она испугалась, сунула его в карман, а потом, придя в комнату, спрятала, сама не зная зачем. Инстинкт. Теперь она понимала.
Она открыла ящик, отодвинула платки и вынула шкатулку. Бархат внутри был серым от пыли и времени. Лежавший в ней лоскуток, когда-то бывший частью чьей-то рабочей робы, казался теперь не просто грязной тряпкой, а вещественным доказательством. Первым кусочком мозаики.
Элис взяла запонку. Металл был холодным, безжизненным. Она положила его в шкатулку рядом с тканью. Два предмета. Две улики. Лежащие рядом, они образовывали странную, зловещую пару. Они что-то значили. Они что-то доказывали.
С лёгким щелчком она закрыла крышку. Звук был окончательным, как щелчок замка. В этот момент она поняла: обратного пути нет. Точка невозврата осталась позади. Она перешла её, даже не заметив. Теперь она была не просто Элис Ван Дерен, дочь лорда-промышленника. Теперь она была следователем на месте преступления, которое, возможно, никто, кроме неё, не признавал преступлением.
Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним лежал ночной сад. Там, в глубокой, почти абсолютной тьме, скрывались очертания отцовских творений, больших, приземистых, угрожающих. Ветер раскачивал их ветви, и те скрипели, словно кости великанов. Каждое движение тени, каждое покачивание тёмного силуэта теперь казалось ей осмысленным, полным скрытой угрозы. Это был уже не просто сад. Это было поле битвы. Логово зверя.
Но странное дело – теперь, глядя в эту тьму, она чувствовала не только страх. Сквозь него пробивалось что-то твёрдое, как сталь. Решимость. Да, ей было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но этот страх больше не парализовал. Он заставлял быть настороже. Обострял чувства. Её слух улавливал каждый шорох за стеной, каждое потрескивание дерева в старых стенах. Зрение выхватывало малейшее движение в танце теней за окном.
Она больше не была пассивной жертвой, ожидающей, пока чудовище выйдет из тьмы и протянет к ней свои лапы. Нет. Теперь у неё была тайна. Теперь у неё была цель. Она спрятала улики, и это сделало её соучастницей, сообщницей самой себя в этом расследовании.
– Хорошо, – прошептала она в стекло, запотевшее от её дыхания. – Хорошо. Давай посмотрим, что ты скрываешь.
Она не знала, к кому обращается – к саду, к дому, к отцу или к тому неведомому ужасу, что забрал Бенджи и оставил после себя лишь искажённую запонку и пятно крови. Но это не имело значения. Игра началась. И она больше не собиралась отсиживаться в углу.
Элис отпустила портьеру, и тьма снова поглотила окно. Она повернулась и посмотрела на свою комнату, на знакомые очертания кровати, комода, тумбочки со шкатулкой. Всё было так же, но всё было иначе. Мир сдвинулся с оси, раскололся на «до» и «после». И она стояла по эту сторону трещины, одна, с холодным огнём решимости в груди и с двумя крошечными, страшными секретами, спрятанными в бархатной тьме шкатулки.
Пусть боятся те, кому есть что скрывать. Её бояться было уже нечего. Самый страшный монстр – это монстр, у которого больше не осталось страхов. А её страхи, как она поняла, только что превратились в оружие.
Глава 4. Ноктюрн скрипящих ветвей
Город, носивший гордое имя Штальбург, наконец-то подавил свой вечный промышленный рёв. Тот гул, что стоял в ушах днём и ночью, ставший для его обитателей чем-то вроде второго, фонового биения сердца – густой, металлический, пронизанный шипением пара и отдалёнными ударами паровых молотов. Но сейчас это сердце остановилось. И тишина, пришедшая на смену, была не умиротворяющей, а мертвенной, зловещей, как пауза между ударом молнии и раскатом грома. Она не была пустой – нет, она была тяжёлой, плотной, словно сажа, осевшая в лёгких, только теперь она заползала прямо в мозг.
Элис лежала на спине, уставившись в бархатный потолок мрака над своей кроватью. Тело ломило от усталости, веки были тяжёлыми, как свинцовые гири, но внутри черепа бушевала настоящая паровая машина, раскочегаренная до предела. Мысли метались, беличье колесо, из которого не было выхода. Она пыталась сосредоточиться на чём-то простом, на чём-то реальном. На грубоватой фактуре простыни, пропахшей дешёвым мылом и её собственным, чуть кисловатым потом. На прохладе подушки, которую она уже успела перевернуть на другую сторону в тщетной надежде найти желанную прохладу. Но реальность была предательской, она ускользала, оставляя лишь ощущение ловушки. Ловушки из четырёх стен этой уютной, душной комнатки на третьем этаже особняка.
Элис была тенью, живым аксессуаром. И ночью, в этой гнетущей тишине, она чувствовала себя именно тенью – бесплотной, запертой, неспособной даже к самому простому человеческому действию – сну.
Её спальня, залитая призрачным светом луны, что с трудом пробивалась сквозь вечную пелену смога и угольной пыли, висящую над городом, казалась ей камерой. Очертания комода с горкой платьев, туалетного столика, заставленного баночками с помадами и пудреницами, высокого зеркала в темной раме – всё это превращалось в смутные, угрожающие силуэты. Знакомые предметы, ставшие чужими в этом неестественном, лунном полумраке. Она знала каждый завиток на ножке комода, каждое пятнышко на ковре, но сейчас они словно подглядывали за ней, затаившись, ожидая, когда она наконец сломается.
И сквозь эту давящую завесу тишины пробивался один-единственный звук. Тиканье напольных часов в коридоре. Старый, дубовый гробик с маятником, привезенный ещё покойным дедом Элис. Каждое «тик» было острым, как игла, вонзаемой прямо в висок. «Так». Пауза. «Тик». Ещё одна пауза, ещё более мучительная. Она пыталась подстроить под него дыхание – вдох на «тик», выдох на «так». Но её собственное сердце начинало сбиваться с ритма, пульсируя где-то в горле, и этот диссонанс сводил с ума. Ей хотелось вскочить, выбежать в коридор и остановить проклятый маятник, схватить его руками, ощутить холод металла, лишь бы прекратить этот неумолимый отсчёт.
Она перевернулась на бок, к окну. Окно было большим, с тяжёлой рамой, и его стекло, холодное на ощупь даже сквозь воздух в комнате, отделяло её от внешнего мира. Мира, который сейчас был ещё страшнее, чем её комната. Сад. Что днём казался просто слегка диковатым парком с редкими деревьями. Одно из них, «Железное Древо», особенно неприятная штука, из ржавых шестерён, пружин и бесформенных листов жести, имитировавших листву. Днём оно вызывало лишь лёгкую брезгливость. Ночью же, в этом свете, оно была существом из кошмаров.
Луна, бледная и больная, висящая в небе, как старый гнойник, отбрасывала на сад слабый, размытый свет. Он не освещал, а скорее искажал, превращая знакомые очертания кустов и деревьев в сгустки непроглядной тьмы. Туман, вечный спутник доков и фабричных кварталов, заползал и сюда, в район богачей, плывя над землёй низкой, молочной пеленой. Он клубился, шевелился, и Элис то и дело чудилось, что в его глубинах что-то движется. Что-то большое и неторопливое.
«Просто ветер, – пыталась она убедить себя, сжимая пальцами край одеяла до побеления костяшек. – Ветки колышутся. Это всего лишь ветер».
Но ветра не было. Воздух за окном был неподвижным. Ни один листок не шелохнулся. А ощущение чужого присутствия, чужого внимания, тяжёлого и недоброго, лишь нарастало. Кто-то или что-то было там, в этом тумане. Смотрело на неё. Ждало.
Она зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Вспомнила запах жареной колбасы с кухни, доносившийся вечером, грубый, но такой живой и человеческий. Вспомнила тёплый запах свежеиспечённого хлеба из булочной на соседней улице. Эти воспоминания должны были успокоить, вернуть к реальности. Но они не помогали. Они казались ей теперь плёнкой, тонким флёром, наброшенным на нечто ужасное, что всегда было здесь, подспудно, а теперь, в этой оглушительной тишине, начало проступать наружу.
Она снова открыла глаза. Тиканье часов в коридоре казалось теперь громче. «ТИК». Пауза. «ТАК». Оно сливалось с стуком её собственного сердца, создавая какой-то жуткий, невыносимый дуэт. А за окном, в саду, туман продолжал свой немой, ползучий танец. И Элис понимала, что сон не придёт. Не сегодня. Эта ночь была другой. Она была живой. И она наблюдала.
Часы в коридоре продолжали свой безучастный отсчёт. Элис лежала, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить ей стук собственного сердца. Это не помогало. Звук был не снаружи; он пульсировал внутри её черепа, отдавался в висках, в сжатых челюстях. Она пыталась думать о чём-то, о чём угодно, лишь бы не слушать эту тишину, что была громче любого фабричного грохота. Вспоминала таблицу умножения. Цифры плясали перед закрытыми глазами, но ритм их танца задавало всё то же неумолимое «тик-так, тик-так».
И тогда, сквозь этот кошмар, она уловила нечто другое.
Сначала это был просто ветер. Вернее, она так себе сказала. Ветер в трубе. Старый дом, кирпичная кладка, сквозняки – обычное дело. Звук был низким, завывающим, но не постоянным. Он прерывался. И в эти моменты паузы, короткие, как вздох утопающего, в тишину вплеталось нечто иное.
Элис замерла, затаив дыхание. Уши, привыкшие к оглушительному гулу дня, а теперь измученные тиканьем часов, стали невероятно чуткими. Они ловили любой намёк на вибрацию, на движение воздуха. И они поймали.
Не ветер. Совсем не ветер.
Это был скрип. Но не тот добрый, привычный скрип половиц или дверной петли. Этот звук был другим – тяжёлым, металлическим, словно массивные, ржавые дверные петли в каком-нибудь заброшенном цеху пытались провернуться после десятилетий простоя. Долгий, протяжный. Затем пауза. Потом снова. Чёткий, ясный, не случайный. Он доносился не из дома. Он шёл из сада.
Сердце Элис ёкнуло и замерло, а потом забилось с утроенной силой, гоняя по жилам ледяную кровь. Она медленно, очень медленно приподнялась на локте, уши напряжены до боли. «Тик-так» часов отступило на второй план, превратившись в назойливый, но уже не главный звук. Теперь всё её существо было сосредоточено на том, что происходило за окном.
К скрипу присоединился другой. Тихий, сухой шелест. Он напоминал звук, когда кто-то проводит рукой по листу жести. Медленно, почти ласково. Он был прерывистым, ползучим. Элис представила себе огромные, покрытые окалиной пальцы, скользящие по ребристой, холодной поверхности. Эта картина возникла в мозгу сама собой, не спрашивая разрешения, и от неё стало тошнить.
Она сидела не дыша. Её мир сузился до размеров тёмной комнаты и того, что таилось за её стенами. Запахи вдруг обострились до невыносимости. Она почувствовала запах старого воска, которым натирали полы в коридоре, сладковатый и приторный. Запах пыли на бархате абажура на её прикроватном столике. И сквозь них – едва уловимый, но незнакомый запах, пробивающийся с улицы. Запах влажной ржавчины и окислившегося металла, словно от старой, никому не нужной кучи железа, забытой под дождём.
И тогда пришёл третий звук. Тот, что заставил её сглотнуть ком, внезапно вставший в горле.
Влажный хруст.
Он был едва слышным, будто доносился из-под земли. Звук, с которым ломают тонкие косточки или раздавливают перезревший плод. Он был мерзким, откровенно биологическим, не вписывающимся в металлическую симфонию скрипов и шелестов. Он говорил о плоти. О чём-то живом, что можно раздавить. Или о чём-то мёртвом, что кто-то… перемалывал.
Элис больше не могла лежать. Страх, до этого парализующий, внезапно приобрёл другую форму – острую, жгучую, требующую действия. Ей нужно было видеть. Она должна была знать. Иначе её воображение, уже рисующее чудовищ из ржавого железа и костей, свело её с ума прямо здесь, на этой кровати, под безразличным взглядом луны.
Она отбросила одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг её босые ноги. Каждая пора на коже заявила о себе мурашками. Она скрипнула зубами, чтобы они не стучали, и медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Она вжала пальцы босых ног в ворс ковра, стараясь не шуметь.
Тиканье часов теперь казалось насмешкой. Оно отсчитывало секунды её личного безумия. Скрип за окном повторился на этот раз громче, настойчивее. Шелест жести отозвался ему, словно они переговаривались.