Чугунное небо. Ржавые маски
- -
- 100%
- +
Ночь, последовавшая за днём, тревожных открытий и зловещих визитов, не принесла забвения. Она стала тканью, сплетённой из кошмаров наяву и мучительной, лихорадочной яви. Слова газетной статьи о зелёном пламени, подобно ядовитым спорам, укоренились в моём сознании, пуская ростки самых мрачных догадок. Каждый шорох, каждый скрип в тёмных недрах «Обсидианового Утёса» теперь казался мне отголоском той, вандереновской, катастрофы – будто пожар не угас, а лишь переместился под землю, под корни наших владений, и теперь тлел там, питаясь самой историей наших родов.
Я не ложился. Бессилие сна было очевидно. Вместо этого я, запершись в своей комнате придвинутым к двери креслом, уставился в окно, за которым бушевала непогода. Дождь, которого не было видно в кромешной тьме, яростно стучал по стеклу, а ветер выл в щелях рам, имитируя тот самый гул, о котором писала газета. Или это был не ветер? В его завываниях всё явственнее проступали иные ноты – протяжные, модулированные, похожие на пение гигантского, подземного органа, чьими трубами служили пустоты в земле и шахты старых, заброшенных выработок под холмом. Гул из-под земли. Фраза звучала в такт каплям и завываниям, становясь навязчивой, неотвязной идеей.
Я встал и начал бесцельно бродить по комнате, как зверь в клетке. Взгляд мой упал на детские книги на столе, на сломанного механического паука. Безотчётное побуждение заставило меня взять его. Я повертел в пальцах хрупкую латунную конструкцию, и вдруг – не знаю, поддался ли он давлению моих нервных пальцев или в нём и вправду сохранилась искра чужой воли – одна из целых ножек дёрнулась, а в крошечном брюшке что-то щёлкнуло и зажужжало. Я чуть не выронил его, но удержал. И в этот момент жужжание перешло в тихий, шипящий, но отчётливый звук. Не речь. Но последовательность. Короткое жужжание, пауза, два длинных, снова пауза, три коротких. Я замер, слушая. Это был код. Примитивный, механический, но код. Морзе? Нет, нечто иное, более древнее, возможно, алхимический шифр. Паук передавал сообщение. Сообщение от кого? От моего отца, запрограммировавшего игрушку? От самого дома, чья сущность проникла в механизм? Или это был лишь случайный набор звуков, который моё расстроенное воображение наделяло смыслом?
Я швырнул паука в угол, где он ударился о плинтус и умолк. Тишина, воцарившаяся после, была ещё ужаснее. Она была напряжённой, выжидающей. Я подошёл к двери, приложил ухо к холодному дереву. Из-за неё доносился уже знакомый концерт: тиканье в стенах, отдалённый металлический лязг, прерывистый шёпот. Но теперь к ним добавился новый звук – слабый, едва уловимый звон, будто бы где-то далеко, в глубине восточного крыла, раскачивался на сквозняке хрустальный подвес или бился о каменный пол оброненный стеклянный шар.
Именно в этот момент я и принял своё безумное решение. Ждать в комнате, пока дом не решит явиться мне в каком-нибудь ещё более чудовищном обличье, было невыносимо. Если ужас и таился здесь, я должен был встретить его лицом к лицу. Я должен был найти источник этих звуков. Я должен был понять, что за гул раздаётся из-под земли, и как это связано с пожаром у Ван Деренов и с тем механическим сердцем, что билось в кабинете отца. Это было не мужество – это была агония запертого в ловушку сознания, рвущегося навстречу своей гибели, лишь бы положить конец неопределённости.
Я снова зажёг свечу. Пламя затрепетало, испуганное решимостью, которую оно должно было осветить. Накинув тёмный халат, я вышел в коридор. Дом встретил меня усилившимся гулом. Казалось, стены вибрировали в унисон с тем подземным напевом. Я двинулся не вниз, к главной лестнице, а в противоположную сторону – вглубь западного крыла, туда, где коридоры становились уже, а потолки – ниже, и где, как я смутно помнил из детства, находилась потайная, полузаброшенная служебная лестница, ведущая на нижние уровни и, возможно, в подвалы.
Мой путь лежал мимо галереи портретов. Я попытался пройти её быстро, не глядя по сторонам, но периферийное зрение предало меня. Мне показалось – я знал, что это не показалось – что лица на холстах не были статичны. Нет, они не двигались в привычном смысле. Но тени, отбрасываемые моей единственной свечой, скользя по ним, создавали иллюзию изменения выражения: вот уголок губ задёргался в судороге, вот веко дрогнуло, вот взгляд, прежде устремлённый вдаль, медленно, с невыразимой тяжестью, сместился в мою сторону. Я ускорил шаг, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. И тогда я услышал это. Сначала тихо, будто шёпот из соседней комнаты. Потом громче, яснее. Голоса. Не один, а множество – мужские, женские, старческие, молодые. Они звучали не извне, а будто возникали прямо у меня в голове, накладываясь на реальный шум дома.
«…кровь… ржавая кровь на шестернях…»
«…он слышит песню земли… она зовёт…»
«…восток… всегда на востоке… огонь в зелёных жилах…»
«…не продать… никогда не продать… плоть от плоти… кость от кости…»
«…посмотри в пустую раму… она ждёт твоего отражения…»
Я прижал ладони к ушам, но голоса не стихли. Они звучали изнутри. Это был не шёпот стен – это был шёпот крови. Шёпот рода. Безумие, тщательно культивируемое поколениями Вейлов, теперь прорастало во мне, как ядовитый гриб после дождя. Я почти бежал, спотыкаясь о неровности пола, пока не наткнулся на неприметную, обитую чёрным войлоком дверь в конце коридора. Я толкнул её, и она с тихим скрипом поддалась.
За ней оказалась узкая, винтовая лестница из грубого камня, уходящая вниз, в непроглядную тьму. Запах здесь изменился: запах пыли и старой древесины сменился сырым, холодным дыханием земли, смешанным с едким, химическим ароматом – тем самым, что витал в кабинете отца, но здесь он был гуще, острее, словно источник его был близок. Я начал спускаться. Ступени были скользкими от влаги, покрытыми склизким мхом. Свеча едва освещала два шага впереди. Гул становился всё ощутимее; теперь я чувствовал его не только слухом, но и кожей – низкочастотная вибрация пронизывала камень, отдавалась в костях. И пение… оно было уже не воем ветра. Монотонный, гнусавый напев на языке, которого я не знал, но который казался до жути знакомым, будто я слышал его в колыбели.
Лестница привела меня в обширное, низкое подземелье. Это были не просто подвалы. Это была лаборатория, или храм, или склеп – все три вместе. Сводчатый потолок, сложенный из почерневшего кирпича, поддерживался ржавыми железными колоннами. Вдоль стен тянулись стеллажи с рядами стеклянных сосудов, в которых плавало нечто неописуемое: биологические образцы, искажённые и сросшиеся с металлическими частями; кристаллы, пульсирующие тусклым светом; жидкости, бурлящие сами по себе. Посреди зала стояли огромные, причудливые аппараты, соединённые лабиринтом труб, проводов и приводных ремней. Некоторые из них, покрытые вековой пылью, были неподвижны; другие, к моему ужасу, тихо шевелились, и из их медных жерл сочился слабый, зеленоватый пар, пахнущий гнилью.
И в центре этого инфернального цеха, прямо на каменном полу, был выложен огромный, сложный круг. Он был инкрустирован в пол пластинами из разных металлов – меди, свинца, олова, серебра и того же тёмного, обсидианоподобного материала, что был в модели сердца. Внутри круга геометрические символы и алхимические знаки образовывали узор, напоминающий то ли чертёж машины, то ли диаграмму чудовищного организма. И от этого круга, от этих металлических жил, вкопанных в землю, и исходила основная вибрация, тот самый гул. Земля здесь действительно пела. Или её заставляли петь.
Я подошёл ближе, осмелев от ужаса, перешедшего в некую гипнотическую фазу. Свеча выхватывала детали: здесь, у края круга, лежала груда исписанных листков – чертежи, формулы, безумные диаграммы. Я наклонился и поднял один. Почерк был отцовским, но ещё более неистовым, рваным. «синхронизация резонансных частот поместья с частотой механических гибридов… цель – очищение или трансмутация материи на границе владений Вейл-Ван Дерен… Опыты с субъектами показали нестабильность, распад при внесении в поле… Поле усиливается в новолуние и полнолуние… требуется „живой ключ“ – наследник, чья кровь…»
Я не стал читать дальше. Смысл был ясен, и он был чудовищен. Мой отец и Люциус Ван Дерен были не просто чудаками. Они были соучастниками в каком-то титаническом, безумном эксперименте над самой реальностью, над границей между жизнью и смертью, плотью и механизмом, нашей землёй и чем-то иным. Пожар в оранжереях был не несчастным случаем – это был сбой в их адской машине, вырвавшаяся на волю энергия, «зелёное пламя». А «Обсидиановый Утёс»… он был не просто домом. Он был станцией, резонатором, частью механизма. И этот механизм всё ещё работал. И для его завершения, как гласили записи, требовался «живой ключ». Наследник. Я.
Гул вдруг усилился, перейдя в болезненный для ушей вой. Металлические пластины в полу начали слабо вибрировать, издавая высокий, дрожащий звон. Из тёмных проходов, ведущих ещё глубже, возможно, к самым корням холма, повалил тот самый едкий, зеленоватый пар. В нём заплясали искры, холодные, электрические. Я отступил, спотыкаясь. Мне нужно было бежать. Немедленно. Но ноги не слушались. Я смотрел, как зал оживает, как машины начинают двигаться быстрее, смазанные чем-то тёмным и липким, сочащимся из стыков между камнями. И в этом гуле, в этом звоне, я снова различил голоса, теперь слившиеся в единый, торжествующий хор:
«ПРИШЁЛ… КЛЮЧ ПРИШЁЛ… ПОРА… ЗАНЯТЬ МЕСТО В СЕРДЦЕ МАШИНЫ…»
Я повернулся и бросился бежать обратно к лестнице. Я мчался вверх по скользким ступеням, не оглядываясь, чувствуя, как из темноты за мной тянется что-то – не физическая хватка, но давление, воля самого места, желающая втянуть меня обратно, в свой центр. Я ворвался в верхний коридор, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, задыхаясь. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело. Но тишина здесь, наверху, была ещё страшнее. Она была обманчивой, притворной, как затишье перед бурей.
Именно тогда я и увидел её. В дальнем конце коридора, у самого поворота в галерею, стояла фигура. Неясная, колеблющаяся, как мираж в жару. Но я различил очертания старого платья с кринолином, бледные, будто лишённые крови руки, сложенные на груди. Лица не было видно – оно тонуло в тени. Но от неё исходил тот самый, знакомый по ночным бдениям, шорох тяжёлой ткани. И холод. Волна леденящего холода, не имевшего ничего общего с температурой воздуха, поползла по коридору навстречу мне.
Мы стояли так, может, секунду, может, вечность. Я не мог пошевелиться. Затем фигура медленно, очень медленно, повернулась и скользнула за угол, исчезнув из виду. Шорох её платья затих.
Остаток ночи я провёл, запершись в своей комнате, с зажжённой всеми свечами, какие только нашёл, и с револьвером отца в руке – оружием, которое я отыскал в его столе в кабинете. Рассвет застал меня в том же кресле, с воспалёнными глазами и умом, балансирующим на самой грани пропасти. Я больше не сомневался. Безумие было не метафорой. Оно было наследством, более весомым, чем поместье и титул. Оно было живым, дышащим существом, встроенным в камни дома и в мои собственные гены.
Когда серый свет окончательно разогнал ночные тени, я смотрел в запотевшее окно и думал не о продаже, не о бале. Я думал о том, как сбежать. Но даже эта мысль казалась предательством по отношению к чему-то глубоко внутри меня – тому самому «ключу», что начинал поворачиваться в замке, приготовленном отцом. Бал Ржавых Масок, назначенный на полнолуние, уже не виделся мне коммерческим предприятием. Он виделся жертвоприношением. Или инициацией. И я, готовивший его, был одновременно и жрецом, и предназначенной жертвой.
Дом выиграл эту ночь. Он показал мне свои глубины. И я понял самую ужасную вещь: бежать было бесполезно. Потому что где бы я ни был, песня земли, гул машины, встроенной в мою кровь, будет преследовать меня. «Обсидиановый Утёс» был не местом на карте. Он был состоянием души. Моей души. И ключ от выхода, если он вообще существовал, лежал не в конторе маклера, а в самом сердце этого кошмара – в восточном крыле, в подземной лаборатории, в пустой раме в галерее, ждущей моего портрета.
Я усмехнулся – сухим, беззвучным смешком безнадёжности. Звук этот был так же ужасен, как и все ночные шорохи. Глава моей жизни в этом месте подходила к концу. Но финал её, я чувствовал, будет не освобождением, а погружением. Погружением в ржавчину, в зелёное пламя и в вечный, механический шёпот моих предков.
Глава 2. Призраки в бальных платьях
Смеркалось – неизменный, вечно длящийся час в этом проклятом доме, – и особняк всколыхнулся, подобно гигантскому зверю, потревоженному в своей болотной спячке. Я взирал на это оживление из своего кабинета, что притулился на западном крыле, и чувствовал себя не господином, а лишь зрителем, незваным и лишним, наблюдающим за разыгрываемой без его воли мрачной пантомимой. Подготовка к балу, этому ежегодному искупительному ритуалу, кипела внизу, но кипела как-то мертвенно, безрадостно, в полном соответствии с духом Вейлов. Не было слышно привычного для подобных случаев гомона, сдержанного смеха или даже усталых вздохов. Лишь чёткий, отрывистый стук молотков, заколачивающих в паркет дополнительные колья для факелов, глухой гул передвигаемой мебели, да скрип полозьев тяжёлых сундуков, извлекаемых из недр чердаков. Звуки эти, отдаваясь в пустоте высоких коридоров, казались не трудом живых людей, а размеренным тиканьем некоего гигантского, запущенного механизма, чьи шестерни вот-вот провернутся последний раз, чтобы запустить необратимый ход событий.
Я вышел из своего убежища и, придерживаясь тенистых сторон галереи, стал незримым свидетелем приготовлений. Слуги – а их число, казалось, утроилось с утра, – двигались по коридорам и лестницам с неестественной, пугающей синхронностью. Их лица были бледны и лишены выражения, глаза устремлены в какую-то точку перед собой, но не здесь, а где-то далеко, за пределами этих стен. Они не переговаривались; их движения были лишены малейшей суетливости, каждый жест выверен, экономичен и бездушен. Они напоминали мне тех самых заводных кукол, что я видел однажды в витрине магазина на Императорской улице: изящные, с тщательно выписанными лицами, но с глазами из стекла и движениями, жёстко ограниченными пружиной и шестерёнкой. Только здесь пружиной была древняя воля этого дома, а шестерёнками – его неумолимые традиции.
Особенно поразил меня старший лакей, Годрик, человек, чей возраст был загадкой, ибо казалось, он служил здесь ещё при моём прадеде. Он стоял посохом в центре вестибюля, и его высохшая, прямая фигура напоминала человеческий маятник. Он не отдавал приказов голосом – нет, он лишь слегка поводил пальцем, сухим и острым, как птичий коготь, и тот или иной слуга мгновенно менял направление, брал нужный предмет или ускорял шаг. Его собственные глаза, глубоко запавшие под нависшими, седыми бровями, были неподвижны и, казалось, видели не отдельных людей, а лишь общую схему, некий узор, который должен быть выткан на ковре этого вечера. Я поймал его взгляд, брошенный мимоходом, и почувствовал, как холодная волна пробежала по спине: в нём не было ни признания, ни даже простого осознания моего присутствия. Я был для него таким же элементом убранства, как и тяжёлая портьера или старинная ваза.
Воздух в особняке сгущался, наполняясь запахами воска, старой пыли, вытряхнутой из гобеленов, и едва уловимой, сладковатой нотой тления, будто из глубины дома поднялось дыхание самого распада, столь любезного сердцу этого рода. Сквозь высокие, узкие окна пробивался тусклый, больной свет угасающего дня, окрашивая мрамор пола в цвет застоявшейся воды. Снаружи, за стёклами, привычный смог, вечный спутник нашего индустриального века, клубился гуще обычного, превращая парк в серовато-бурую пелену, скрывающую очертания деревьев. Где-то вдалеке, за оградой поместья, грохотали по рельсам поезда, сотрясая почву своим железным дыханием, но здесь, внутри, этот звук приглушался до подземного гула, до биения гигантского металлического сердца, питающего жизнь – или смерть – этого проклятого места.
Я спустился вниз, и мои шаги, глухо отдаваясь в пустоте, казались мне чужими. Я проходил мимо зеркал в позолоченных рамах, и в их потускневшей глубине моё отражение казалось бледным пятном, призраком, затерявшимся среди отражений слуг, беззвучно скользивших, как тени. Один из них, юный мальчик-подсвечник, с лицом, белым от пудры и, возможно, от страха, нёс огромную пирамиду восковых свечей. Его руки дрожали, и воск с уже зажжённых свечей капал ему на пальцы, но он не издал ни звука, лишь его глаза, широко раскрытые, метались по сторонам, словно искали спасения, которого не могло быть. Он походил на жертву, приготовленную для неведомого алтаря.
В бальном зале, дверь в который была ещё закрыта, царила особенно гнетущая атмосфера. Мне удалось заглянуть через створку, оставленную на мгновение приоткрытой. Внутри, в полумраке, несколько фигур в чёрном возились с драпировками алого бархата. Они двигались в луче пыльного света от высокого окна, и их силуэты, искажённые и удлинённые, плясали на стенах и потолке, опережая тот ужасный танец, что должен был состояться здесь позднее. Воздух в зале был неподвижен и тяжёл, как в склепе. Я поймал себя на мысли, что наблюдаю не за подготовкой к светскому развлечению, а за обрядом, за древней, забытой церемонией, смысл которой давно утрачен, но чьи формы соблюдаются с религиозной, безумной точностью.
И вдруг, среди этого призрачного молчания, раздался звук. Звук резкий, пронзительный, леденящий душу. Это был крик. Не крик боли или страха, а нечто худшее – короткий, отрывистый вопль, полный такого бездонного, нечеловеческого отчаяния, что кровь моя застыла в жилах. Он прозвучал откуда-то сверху, с восточного крыла, где располагались покои, давно закрытые. Звук длился мгновение и был немедленно поглощён всеобщей тишиной, ставшей после него ещё глубже, ещё угрожающее. Ни один из слуг не вздрогнул, не обернулся, не поднял глаз. Только Годрик, стоявший всё в той же позе в вестибюле, медленно, с трудом, будто шестерёнки в нём заскрипели, повернул голову в мою сторону. И на его иссохшем лице я увидел не удивление, не тревогу, а нечто похожее на… удовлетворение. Тонкая, как лезвие бритвы, усмешка тронула уголки его безгубого рта. Затем он так же медленно вернул голову в прежнее положение, и маятник его внимания качнулся в другую сторону.
Я стоял, прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как безумие, тонкой, ядовитой струйкой, сочится в моё сознание. Это был мой дом. Моё наследие. И я, законный его владелец, был здесь чужим, гостем, которого терпят лишь до поры, до начала некоего давно назначенного действа. Слуги, эти заводные куклы, были более дома, чем я. Они были частью механизма. А я… я был всего лишь шестерёнкой, которую вот-вот вставят на своё место, чтобы завершить чудовищный часовой механизм, отсчитывающий последние мгновения перед ударом колокола. Желание бежать, кричать, разбить эту жуткую марионеточную тишину душило меня. Но я знал, что любое проявление жизни, любая попытка нарушить установленный порядок будет встречена тем же ледяным, безразличным молчанием. Я был в ловушке не из стен и запоров, а из традиций, взглядов стеклянных глаз и тиканья невидимых шестерёнок. И бал, эта великая честь, о которой мне ещё предстояло услышать, висел в воздухе не праздником, а приговором, медленно, но неотвратимо спускающимся на мою голову, подобно лезвию гильотины.
Спектакль молчаливого приготовления был внезапно и грубо прерван прибытием, коего я ожидал с мучительной тревогой. В самый полдень, когда смог за окнами достиг густоты жемчужно-свинцового супа, а внутри царила гробовая тишина, раздался резкий, требовательный стук в массивную дубовую дверь главного входа – стук не человеческих костяшек, а, как показалось, некоего железного инструмента. Звук эхом покатился по вестибюлю и коридорам, заставив на миг замереть даже бесшумных слуг. Годрик, этот живой маятник, впервые за всё утро сдвинулся с места и, скрипя всеми суставами, направился отворить.
Впущенный им поток воздуха был не свежестью, а ядовитым дыханием самого города: гарью, угольной пылью и кисловатым запахом промозглого тумана. И в этом удушливом облаке явилась она – леди Элоиза Вейл, моя тётка по отцу, последняя хранительница того, что она с горькой страстью именовала «фамильной честью».
Внешность её была поразительна и ужасна в равной мере. Леди Элоиза, несмотря на свои несомненно преклонные годы, несла их с такой надменной, такой неестественной прямолинейностью, что казалось, время не смело коснуться её обличья, дабы не оскорбить. Лицо её было белым и гладким, как фарфоровая маска, лишённое морщин, но и жизни тоже. На щеках лежал симметричный, яркий, почти кукольный румянец – верный признак того, что подлинный цвет её кожи давно угас. Глаза, тёмные и невероятно блестящие, горели лихорадочным, ненормальным огнём, будто два уголька, тлеющих в пепле. Они не отражали света, а, казалось, поглощали его, чтобы извергать обратно это сухое, иссушающее сияние. Одеяние её, чёрное бархатное платье с кринолином, удивительно модное и при этом старомодно строгое, шуршало, как опавшие осенние листья под ногами, а на её тощей груди поблёскивал огромный камеей, изображавший, как я знал, профиль моего покойного деда. Руки, скрытые до кончиков пальцев чёрными кружевными перчатками, сжимали ручку зонтика-трости с набалдашником в виде серебряного волка – геральдического зверя нашего рода.
– Каэл, – произнесла она, и её голос был подобен звуку тонкого лезвия, проводящего по шёлку: высокий, мелодичный, но лишённый тепла. – Я прибыла, дабы удостовериться, что всё готово к исполнению нашего долга. Долга, пренебречь коим – величайшее из мыслимых преступлений.
Она протянула руку, и я, склонившись, коснулся её перчаток губами, ощутив под тонкой тканью холод и костлявость, напоминающие скелет птицы. Запах, исходивший от неё, перебивал городскую вонь: смесь лаванды, камфоры и чего-то ещё, сладковатого и тяжёлого, будто запах увядающих лилий в закрытой комнате.
– Дом… готовится, тётушка, – выдавил я, чувствуя, как мои слова бессмысленно повисают в воздухе перед этим воплощением ледяной воли.
– «Готовится»? – она подняла бровь, и это движение было столь же отточенным и безжизненным, как движение марионетки. – Он должен не готовиться, а пребывать в состоянии готовности. Он должен дышать ожиданием. Чувствуешь ли ты это дыхание, племянник? Оно подобно дыханию величественного органа перед началом мессы.
Она прошла в вестибюль, её острый взгляд сканировал каждую деталь, каждый угол. Слуги замерли в почтительных, но не живых позах. Она была их истинной хозяйкой, духом, оживляющим эти бездушные тела. Годрик склонил голову, и в его поклоне я увидел раболепие перед управляющей силой.
– Великая честь, – заговорила она вновь, обращаясь уже ко мне, но её слова, казалось, были предназначены для стен, для портретов предков, скучающе взиравших на нас с высоты. – Великая честь и страшная ответственность. Быть хозяином осеннего бала Вейлов – значит на одну ночь стать стражем порога. Порога между тем, что было, и тем, что есть. Между славой и забвением. Наши гости придут не для того, чтобы веселиться. Они придут, чтобы… засвидетельствовать. Чтобы убедиться, что дом стоит, что традиция дышит, что кровь – ах, эта драгоценная, древняя кровь! – ещё течёт в жилах, а не превратилась в ржавую воду в трубах этих проклятых фабрик!
Глаза её вспыхнули тем самым «болезненным блеском», о котором я слышал в семейных преданиях. В них светилась одержимость, доведённая до степени религиозного экстаза.
– Ты видишь их, Каэл? – она махнула рукой в сторону окна, за которым клубился вечный смог. – Весь этот мир копоти и железа, этот ржавый Левиафан, пожирающий души? Они презирают нас. Они смеются над нашими балами, над нашим трауром по ушедшей эпохе. Но они боятся. О, как они боятся! Ибо они чувствуют, что под нашей холодной вежливостью, под звуками вальса таится нечто, что старше их паровых молотов. Нечто тёмное и глубокое, как шахта, и такое же ненасытное.
Она приблизилась ко мне, и её сладковато-трупный запах стал почти удушающим. Голос её понизился до шёпота, но шёпота отчётливого, проникающего в самое нутро.
– Твой отец… понимал это. Он чувствовал груз. Он слышал, как стучат в стены. И это понимание… сломало его. Сделало слабым. Но ты, Каэл… – её перчатка коснулась моего плеча, и я вздрогнул, будто от прикосновения змеи. – В тебе кровь твоего деда. Того, кто не бежал от тайны, а нырнул в её пучину с открытыми глазами. Ты должен сохранить всё. Каждый звук музыки, каждый блеск хрусталя, каждый вздох, сорвавшийся с губ дамы в танце – всё это кирпичики в стене, что отделяет нас от хаоса снаружи. Бал – это не праздник. Это обряд. Обряд против забвения. И против… них.
Последнее слово она произнесла с таким леденящим ужасом, что мне почудилось, будто тени в углах вестибюля сдвинулись, прислушиваясь. «Они» – это было не о соседях, не о промышленности. Это было о чём-то ином.