- -
- 100%
- +
Я переключился на командный канал.
— Подполковник, у меня падение температуры в технических отсеках. Серверная на минус тридцать. Это повторение ночного сбоя. Предлагаю отключить автоматическую привязку климатической системы к режимам работы РЛС.
— Отклоняю, — ответил Саблин.
— Почему?
— Потому что график испытаний жёсткий. Мы не можем останавливаться каждый раз, когда датчики показывают что-то не то.
— Это не «что-то не то». Это системный сбой, который повторяется второй раз за двенадцать часов. Если климат-система продолжит работать в таком режиме, воздуховоды не выдержат.
— Воздуховоды — твоя забота, Ветров. Сделай, чтобы выдержали.
Я замолчал. Спорить с Саблиным было бесполезно — он был из тех начальников, для которых «график» был священной коровой, а любые отклонения — просто «помехи», которые нужно терпеть. Я знал таких. Я работал с такими. Они не меняются, пока не случается катастрофа.
Но я не хотел ждать катастрофы.
— Ермаков, — сказал я тихо, чтобы Саблин не услышал. — Запиши все параметры климата за последние десять минут. И спектр отражения КМ-9 в тот же период.
— Зачем? — спросил он.
— Хочу посмотреть корреляцию.
Ермаков кивнул и начал что-то набирать. Я вернулся к стойке сервоприводов и проверил вибрацию. Чуть снизилась, но всё ещё выше нормы. Температура в отсеке продолжала падать.
— Климат-система перезагрузилась, — доложил Кузьмин. — Через минуту всё будет в норме.
— Дай точные цифры, — попросил я. — Что там было?
— В серверной минус тридцать одна. Восстановление до плюс двадцати за девятнадцать секунд.
Девятнадцать секунд. Быстрее, чем ночью. Климат-система работала на пределе своих возможностей — и даже за пределом. Я прикинул тепловое расширение воздуховодов при таком перепаде. Для воздуховода это серьёзная деформация.
— Трещины, — сказал я вслух.
— Что? — переспросил Ермаков.
— Ничего. Работай.
Я сохранил все данные на «Клещ» и начал составлять рапорт. Не для Саблина — для себя. Для отчёта, который я напишу после испытаний. В нём будут цифры: даты, время, показания датчиков, расчёты деформаций. Всё, что нужно, чтобы доказать: климат-система и РЛС действуют согласованно. Не синхронно — согласованно. Как будто у них есть общий центр управления.
Но общего центра не было. Была только общая шина данных и композит КМ-9, который менял свои свойства в ответ на внешние сигналы.
Я посмотрел на график вибрации. Второй цикл закончился. Вибрация упала. Температура в отсеке вернулась к плюс восемнадцати.
— Всем постам, — голос Саблина звучал удовлетворённо. — Цикл завершён. Параметры в норме. Перерыв.
Я снял перчатки и провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой от пота, несмотря на холод.
— В норме, — повторил я. — Ага. В полной норме.
Я вышел из антенного отсека и направился в серверную. Хотел своими глазами увидеть, что осталось от воздуховодов после второго цикла.
Коридоры ПС-17 были пусты. Все разошлись по своим делам — кто в столовую, кто в каюты. Я шёл быстро, почти бегом, и на ходу прокручивал в голове цифры.
Падение температуры. Восстановление. Дендритные трещины в алюминии.
Всё это было неправильно. Всё это было за пределами расчётных режимов. И всё это повторялось с пугающей регулярностью.
Я вошёл в серверную. Температура здесь была плюс двадцать — комфортная для оборудования, но не для человека, который только что вышел из холодного коридора. Я подошёл к климатической панели и вызвал лог.
Система выдала запись: «12:17:03 — исполнение команды: снижение температуры в серверной до -30° C. Источник команды: модуль управления РЛС».
Та же самая запись, что и ночью. Тот же источник. Та же команда.
Но РЛС не могла отдавать такие команды. Это было невозможно технически — если только кто-то специально не перепрограммировал контроллеры, связав их через общую шину.
— Кто? — спросил я вслух. — Зачем?
Ответа не было.
Я сохранил лог на «Клещ» и вышел из серверной. В коридоре снова встретил Стрельцова. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку.
— Эй, — окликнул я. — Ты как?
Он медленно повернул голову. Глаза были красными, зрачки расширены.
— Она говорит, — сказал он.
— Кто говорит?
— Система. Она говорит со мной. Сказала, что я должен проверить воздуховоды.
У меня внутри всё похолодело.
— Какие воздуховоды? — спросил я как можно спокойнее.
— Те, где трещины. Ты же их нашёл сегодня утром, да?
Я смотрел на Стрельцова и не верил своим ушам. Я никому не рассказывал о трещинах в воздуховодах. Никому. Кроме Кузьмина, но Стрельцов не мог слышать наш разговор — он был в это время в своей каюте.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Она сказала, — повторил он. — Система. Она всё знает.
Он развернулся и пошёл по коридору, слегка покачиваясь. Я хотел его остановить, но рука не поднялась.
Потому что в голову пришла мысль, от которой стало по-настоящему страшно.
Если система знает о трещинах в воздуховодах, которые я нашёл два часа назад и никуда не докладывал — значит, у неё есть доступ к моему «Клещу». Или к моим разговорам. Или к моим мыслям.
Но «Клещ» был отключён от общей сети. Я сам выпаял из него радиомодуль.
— Не может быть, — сказал я себе.
Но Стрельцов стоял передо мной. И он знал то, что не мог знать.
Я посмотрел на «Клещ». Экран мигал. Пульс. Дыхание. Всё выше нормы.
— Спокойно, — сказал я вслух. — У тебя есть три часа до третьего цикла. За это время нужно проверить воздуховоды ещё раз, пересмотреть все логи и понять, откуда Стрельцов узнал про трещины.
Я пошёл в техническую мастерскую за сварочным аппаратом. Если трещины увеличились после второго цикла, их нужно будет заваривать. А если они увеличились так, как я подозревал — то заваривать будет уже нечего.
По дороге я прошёл мимо комнаты связи. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь — никого. На столе лежал открытый журнал радиопереговоров. Я пролистал последние страницы.
Ничего необычного. Обычные доклады, обычные команды. Но внизу одной из страниц была приписка, сделанная от руки: «КМ-9 отвечает. Запрос подтверждён».
Почерк был незнакомый.
Я сфотографировал страницу на «Клещ» и вышел. В голове крутились обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в целую картину.
КМ-9 отвечает. Кому отвечает? На что отвечает?
И главное — кто задаёт вопросы?
Я посмотрел на часы. До третьего цикла — два часа пятьдесят пять минут.
Времени было достаточно, чтобы найти ответы. Но я боялся, что ответы мне не понравятся ещё больше, чем вопросы.
Вечер наступил. Солнце по-прежнему висело над горизонтом — тусклый, размытый снежной взвесью шар, который не давал ни тепла, ни света. Просто напоминал, что где-то там, за километрами льда и облаков, есть нормальный мир с нормальной сменой дня и ночи.
Третий цикл испытаний прошёл без эксцессов. Почти. Вибрация держалась выше расчётной, но ниже критической. Климат-система ни разу не сбоила. Температура в серверной колебалась в пределах. Ермаков жаловался на головную боль, но работал штатно. Саблин был доволен.
Я — не очень.
Потому что я успел проверить воздуховоды перед циклом, и трещины увеличились.
— Или композит, — сказал я себе, когда третий цикл закончился и я остался один в антенном отсеке. — Или чёртов КМ-9.
Я посмотрел на графики коэффициента отражения. За третий цикл материал вёл себя почти стабильно — скачки не превышали 5 процентов. Но я заметил закономерность: каждый раз, когда частота вибрации приближалась к 47 герцам, композит «замирал» — коэффициент отражения фиксировался на одном уровне и не менялся, пока частота не уходила.
Как будто он ждал чего-то.
— Ладно, — я отключил «Клещ» от диагностической панели и убрал планшет в нагрудный карман. — Вечером разберусь.
После ужина — тушёная гречка с мясом, которая по вкусу напоминала картон с мясным ароматизатором, — я вернулся в свою каюту и сел разбирать данные. На столе лежали распечатки логов, на «Клеще» мигали графики, на отдельном листе бумаги я набросал схему воздуховодов с отметками трещин.
Цифры не сходились.
Я пересчитал тепловое расширение.
Почти сантиметр на каждый метр длины. При такой деформации воздуховод должен был не трескаться, а складываться гармошкой. Но он был жёстко закреплён через каждые два метра. Значит, компенсация деформаций шла за счёт изгиба стенок. А изгиб стенок при такой амплитуде — это пластическая деформация. После трёх-четырёх циклов алюминий должен был порваться.
Он и порвался. Трещины — это и есть разрывы. Но почему дендритные? Почему они растут не по линиям максимальных напряжений, а как-то хаотично, ветвясь?
Я взял карандаш и нарисовал схему.
— Только если точка приложения напряжения — не распределённая нагрузка, а точечная, — пробормотал я. — Как будто кто-то бьёт молотком изнутри.
Но изнутри воздуховода ничего не было. Там шёл только воздух. И конденсат. И, теоретически, микрочастицы льда, которые могли бы работать как абразив.
— Или вибрация, — я вспомнил частоту. — Если стенка воздуховода резонирует на этой частоте, амплитуда колебаний может достигать нескольких миллиметров. И тогда — да, точечные удары о крепления.
— Значит, КМ-9 резонирует. Биения создают переменные нагрузки. Переменные нагрузки разрушают металл.
Теперь это выглядело логично. Композит КМ-9, подстраиваясь под импульсы РЛС, создавал акустические волны в звуковом диапазоне. Эти волны заставляли вибрировать воздуховоды. А климат-система, которая по какой-то причине была привязана к РЛС, создавала термоциклы, которые усугубляли разрушение.
Всё взаимосвязано. Всё работает согласованно. Даже слишком согласованно для случайности.
— Или это не случайность, — сказал я вслух.
В каюте было тихо. Стрельцов ушёл в душ, его койка пустовала. Я сидел за столом, смотрел на свои записи и чувствовал, как усталость наваливается на плечи.
Я посмотрел на часы. На улице всё ещё было светло — настолько, насколько может быть светло в арктической дымке. Я решил, что перед сном нужно ещё раз спуститься в шахту и проверить трещины. После третьего цикла прошло уже четыре часа, и я хотел понять, растут они дальше или процесс остановился.
— Без фанатизма, — сказал я себе, надевая ветровку. — Просто посмотреть и вернуться.
В коридоре я встретил Кузьмина. Он шёл из столовой с кружкой чая.
— Опять куда-то собрался?
— В шахту. Хочу проверить воздуховоды.
— В двадцать часов? Там же света нормального нет.
— У меня есть фонарик.
Кузьмин покачал головой.
— Ты параноик, Ветров. Всё же работает.
— Пока работает.
Он отмахнулся и пошёл дальше. Я направился к технической шахте.
Шахта встретила меня холодом и тишиной. Я спустился по скобам, включил налобный фонарь — яркий луч высветил старые следы смазки на креплениях, паутину в углах (откуда паутина — загадка) и влажные разводы на стенах.
На отметке минус три метра я остановился. Планшет показывал температуру на три градуса ниже, чем утром. Хорошо. Значит, климат-система не гоняла тепло в шахту, и я мог оценить трещины без теплового расширения.
Я подошёл к воздуховоду и направил фонарик на верхнюю стенку.
Трещины стали больше.
Не намного, но заметно. И появились новые, более мелкие, которые расходились от центральной точки, как ветки.
— Дендриты, — прошептал я. — Чёртовы дендриты.
Я достал механический щуп и осторожно коснулся края самой большой трещины. Металл под щупом провалился. Ещё один цикл — и воздуховод протечёт. А если система снова сбросит температуру, то просто лопнет.
Я сделал несколько снимков, записывая координаты и размеры. Потом проверил другие места — те, где утром были мелкие трещины. Они тоже увеличились. И везде рисунок был одинаковым: ветвящаяся структура, радиальная симметрия, чёткий центр.
— Это не усталость металла, — сказал я в диктофон. — Усталостные трещины имеют другое направление — вдоль максимальных касательных напряжений, под 45 градусов к оси. А здесь — радиальные, строго от центра. Как будто кто-то сверлит изнутри.
Я замолчал и подумал.
Изнутри. Если изнутри воздуховода есть источник точечного воздействия — например, электрическая дуга или микроволновое излучение — то материал может разрушаться именно так. Но откуда в воздуховоде электрическая дуга? Там нет проводов. А микроволны не проходят через металл.
— Кроме случая, если сам металл — антенна, — я произнёс это вслух и сам испугался своей догадки.
Алюминиевый воздуховод — это отличный волновод. Если РЛС излучает на гигагерцах, то для неё воздуховод — просто кусок металла. Но если композит КМ-9 преобразует гигагерцы в звуковые частоты, то эти частоты могут распространяться по металлу как упругие волны. И там, где волны сходятся в фазе — возникают локальные перегрузки. Точечные. Именно такие, которые создают радиальные трещины.
— Гениально, — сказал я без тени восхищения. — КМ-9 не просто отражает радиосигналы. Он переизлучает их в звуковом диапазоне. И эти звуковые волны резонируют с конструкцией станции, разрушая её изнутри.
Но зачем? Это не могло быть случайным свойством материала. Композит специально спроектировали с учётом акустических характеристик. Кто-то хотел, чтобы он так работал.
Я убрал щуп и начал подниматься наверх. В голове крутились мысли, которые не укладывались в простую схему «испытания новой технологии». Если КМ-9 создаёт резонанс, который разрушает станцию — это либо брак, либо саботаж. Но кто будет саботировать собственные испытания?
На втором этаже, проходя мимо жилой зоны, я услышал голоса. Не обычный разговор — один голос, монотонный, с паузами. Я остановился.
Голос доносился из каюты, где жил Стрельцов. Дверь была приоткрыта, свет не горел. Я заглянул внутрь.
Стрельцов лежал на койке. Спал. Но его губы шевелились, и он что-то бормотал.
— …сеть… она соединяет… голоса… не могу остановить…
Я вошёл. Он не проснулся. Глаза быстро двигались под веками — быстрая фаза сна. Сонное бормотание продолжалось:
— …композит говорит… мы должны… она просит…
— Стрельцов, — я тихо позвал его. — Ты спишь?
Он не ответил. Повернулся на бок и затих. Я постоял минуту, прислушиваясь. Тишина.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.