Украина. Небо

– Я знаю, мам. Я знаю.

Она лежала в темноте и слушала, как плачет мать. И думала о том, что теперь у неё нет даже рук, чтобы вытереть мамины слёзы.

Оказывается, мать прилетела на второй день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь говорила, говорила и говорила.

– Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Краснодаре, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

– Хорошо, мам, это хорошо.

Отец в Москву так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.

Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно – пусть лучше пусть не приезжает. Пусть запомнит её другой – с розовыми волосами, бесконечными ногами, идеальным телом, лицом богини и улыбкой на миллион подписчиков.

***

Сначала она думала что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.

Человек ведь может приспосабливаться к любому аду. Разумный, волевой человек.

Она ведь мыслит. И слышит.

Шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму – медсестры. Тяжёлые, уверенные – врачи. Суетливые, быстрые – санитарки.

Голоса. Обрывки фраз. «Давление мерить», «капельницу сменить», «в третью палату повезли».

Писк мониторов – у каждого свой ритм. Капельница – кап-кап-кап, бесконечно.

Она чувствует запахи.

Медицинский спирт – резкий, въедливый, от него слезятся глаза, которых почти нет. Хлорка – ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм – дешёвый, сладкий, от него тошнит.

Она чувствует кожей.

Душное одеяло – тяжёлое, колючее, давит на грудь. Простыня под щекой – грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе – она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.

Она не чувствует тела.

Там, где должны быть руки, ноги, грудь, живот, – пустота. Абсолютная, вакуумная пустота. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда – что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо.

Она не знает, где проходит граница её тела. Она знает только, что голова – это она. А всё остальное – чужое, мёртвое, не её.

Иногда они приходят. Голоса – разные, но слова одни и те же.

– Анна, как вы себя чувствуете?

– Хорошо.

Её молча меняют капельницу. И уходят.

Слово повисает в воздухе: «Навсегда».

Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.

Она пробует его на вкус. Навсегда – это значит до самой смерти. А смерть, говорят, ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.

Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Потряхивая культями.

***

Марк пришёл на десятый день.

Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм – Creed, Aventus. Она сама выбирала ему этот запах в Дьюти-фри перед полётом на Мальдивы.

– Аня…

Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».

Она молчит.

– Аня, я здесь.

Шаги приближаются. Стул скрипит – садится рядом.

– Врачи сказали… я договорился с клиникой в Германии. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.

Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда – он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.

– Твоей маме.. она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, – продолжает он. – Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.

Она понимает.

Квартира в Сити – аренда полтора миллиона. Контракты расторгнуты. Денег нет.

– Конечно подпишет, Марк, – шепчет она. – Спасибо тебе.

– Аня, я…

– Знаешь… ты уходи.

– Нет, что ты? Я не брошу тебя, я хочу помочь…

– Но ты не поможешь! Никто уже не поможет. Ты… уходи, Марк. Правда.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

– Я буду тебе навещать.

– Не будешь.

– Да что ты такое говоришь? Я буду, я обещаю тебе!

– И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь! Я не хочу… я не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Ты понимаешь?!

Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.

– Понимаю.

Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.

Наверное, она больше его не увидит. Разве что в своих снах…

Через месяц пришло письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала – договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Краснодар к родителям. Депозит – два миллиона – пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах – около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.

Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами и розовым Porsche нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Днепра.

У неё было всё – и больше нет ничего.

Кроме мамы. Папы. Хрущёвки на окраине Краснодара.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно – обращайся. Поможем! Помним!»

Но Аня не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

Писать и приходить стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. И дело было даже не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение с ней вызывало боль. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с…

Она понимала. И старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

ВК и Телега тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, всё будет хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой», «Ты сильная», «Ты справишься».

Но никто из подписчиков не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

***

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мать будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Вколют через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. Где-то капает капельница. За стеной разговаривают медсестры.

Она не может пошевелиться. Не может увидеть даже собственных рук. Не может позвать никого, если станет плохо.

Она одна.

Совсем одна.

И впервые в жизни понимает, что это значит.

– За что? – Шепчет она в темноту. – За что?

Ответа нет.

Только писк кардиомонитора.