Украина. Небо

УСЗ 4. Контракт

Время теперь измеряется звуками.

Утро — грохот мусоровоза под окнами больницы. Лязг железа, гул двигателя, мат грузчиков у контейнеров. Потом, когда машина уезжает, наступает тишина. Но ненадолго — в палату врывается скрип тележки с завтраком, шорох колёс по линолеуму, звон посуды. Медсёстры переговариваются в коридоре вполголоса, но она, лишённая зрения, разбирает слова отчётливо: «Третью готовь на выписку», «В седьмой капельницу поменяй», «Пятая опять не спит». Анна знает: «пятая» — это она. Она и правда очень мало спит. Потому что спать в темноте, которая и так длится вечно, — словно порвать последнюю нитку, которая связывает её с реальностью.

День — начинается суета: торопливый стук каблуков медсестёр, приглушённые команды врача, скрип каталки, которую быстро катят по коридору с чьим-то страдающим телом. Колёса каталки старые, дребезжат. По стыкам плиток — раз-два, раз-два, раз-два. Будто поезд, мчащийся в никуда. Иногда из другой палаты доносятся стоны. Не громкие, сдавленные, будто человек боится потревожить соседей своей болью. Анна узнаёт эти звуки: когда тебя переворачивают, когда ставят катетер, когда обрабатывают пролежни. Она сама так стонет, когда мама рядом. Но когда мамы нет, молчит. Чужим — незачем это слышать.

Вечер — громкие голоса. Посетители и часть персонала — шумно разговаривают, прощаются и уходят. После этого в палаты вновь возвращается тишина. Шарканье тапок, вздохи, редкий кашель больных, которые тащатся в туалет. Кто-то просит воды, кто-то вытащить капельницу, кто-то просто бормочет во сне. И каждый вечер — через стену начинает мучить гул телевизора — того самого, который не выключается почти никогда. Кто-то смотрит его — то ли с телефона, то ли с планшета. Старичьё, наушников у них нет. Анна знает эту программу уже наизусть, хотя ни разу её не видела. Даже — когда у неё были глаза.

«50 минут». Всегда «50 минут». Постоянно. До чего же длинная эта программа, ну просто жуть. Снова Габеева. Надрывный, почти истеричный голос. И гул студии, где спорят до хрипоты:

«Мы стоим на пороге исторического выбора! Либо мы сохраним свою идентичность, свою культуру, свою страну — либо нас просто сотрут с карты мира! Будущее наших детей зависит от каждого из нас прямо сейчас!»

Анна морщится. Слова падают на неё, как капли ледяного дождя. «Выбор», «будущее»… Ну что ещё за дерьмо? Она лежит здесь, в этой койке, без рук, без ног. Без глаз. Вот её выбор. Будущее.

Сегодня вторник? Среда? Она сбилась. Какая разница... Время течёт сквозь неё, как вода через сито. Утро, день, вечер — она различает их лишь по звукам. По запахам тоже можно: утром пахнет хлоркой и больничной едой — жидкой кашей и заварным чаем. Днём — лекарствами и чужим потом. Вечером — усталостью и ночной темнотой. Но звуки главнее, важнее. Они заполняют пустоту, которая иначе сожрала бы её целиком.

Иногда ночью, в минуты полной, космической тишины, Анна слышит собственное сердце. Оно стучит ровно, как метроном. Математика. Семьдесят два удара в минуту. Четыре тысячи триста двадцать в час. Больше ста тысяч в сутки. Каждый удар — ещё секунда жизни. Для чего? Для чего она живёт? Чтобы считать эти звуки? Чтобы ждать, когда мама вернётся из магазина и сядет рядом, положит тёплую шершавую ладонь ей шею — единственное место не закрытое одеждой, которым Анна ещё что-то чувствует? Вот и сейчас — мама снова ушла в магазин. Папа по-прежнему в Азове. Наверняка уже на работе — грузчиком в «Пяторочке». Ушёл из ВОХРа — грузчикам платят больше. Пенсии не хватает, зарплаты матери — тем более. Да и мама сейчас «в отпуске». По уходу за ней — взрослой двадцатипятилетней дочерью. А папа — таскает ящики за сорок пять тысяч в месяц. Чтобы обоих их — прокормить.

Она одна в комнате.

Одна в темноте.

Одна в неподвижности.

Одна в тишине, которую разрывает только «50 минут» сверху.

Она лежит на спине, как научилась за эти долгие, бесконечные дни. Не двигаться вообще — единственный способ не чувствовать. Не чувствовать боли. В теле. И в разуме. В голове. Через неделю — они поедут домой. В Азов. Из больницы, увы, уже почти гонят. Мест не хватает. Тем более — для таких как она. «Здоровых и крепких». «Сильных и молодых».

Новую квартиру в Азове она купила родителям год назад. Самую дорогую, какую нашла. Трёшка в новостройке, в центре, с панорамными окнами и видом на Дон. Девяносто восемь квадратов. Тридцать миллионов рублей. Оплатила сразу, целиком, не глядя.

— Мам, это вам, — сказала она тогда по телефону. — Переезжайте, делайте ремонт, живите. Я приеду через месяц, посмотрю.

Она не приехала. То съёмки, то контракты, то перелёты. Сначала откладывала на неделю, потом на месяц, потом закрутилась, забыла. Деньги переводила регулярно, просила: «Наймите дизайнера, сделайте красиво». Но родители не наняли.

— Зачем нам дизайнер, доченька? — удивлялась мать. — Мы сами справимся. Вот папа выходные возьмёт, обоями поклеим…

Они взяли выходные. Много раз. Но обои так и не купили. То денег жалко, то времени нет, то сил. Отец работал на двух работах, мать — на одной. А квартира стояла. Голая бетонная коробка с пластиковыми окнами и батареями. Без ремонта. Без мебели. Без жизни.

Анна сердилась сначала, потом махнула рукой. Ей было некогда. Ей было всё равно. Она жила в Китеже, в своей башне, в своём мире. А родители… родители как-нибудь.

Теперь они перевезут её туда. В бетонную коробку. Пока без лифта — на пятый этаж пешком.

«Ничего, доченька, вот заработаем — сделаем ремонт».

Она не ответила. Какой ещё ремонт? На какие деньги?

Вдруг — дверь в коридоре больницы. Не мама — там другой звук. Вот скрип — от нажатия на ручку. Заходит — кто-то чужой.

Шаги. Мужские. Тяжёлые и уверенные. Не лечащий врач — тот топает грузно, устало. А этот ступает мягко, пружинисто, хотя вес чувствуется — половицы поскрипывают в такт. Пахнет дорогим одеколоном и табаком. В палату врывается запах улицы и... свободы.

— Мазепа? Анна Игоревна?

Голос низкий, с хрипотцой. Незнакомый.

Она лежит, смотрит в потолок слепыми глазами. Голова — чуть поворачивается на звук.

— Кто вы такой?

— Меня зовут... Владимир Сергеевич Верещагин, — видимо, глядя на неё, вошедший задумчиво гладит затылок, проводя ладонью по коротко стриженным волосам, она слышит этот звук. — Я главный конструктор СКБ-07. Это направление бионического протезирования и нейроинтегративных систем в НПО «Заслон-Антей» имени Александра Андреевича Расплетина. — Он делает паузу. — В том самом.

— В том самом? — Анна скривила губы. — Я понятия не имею, что это или кто.

— Весьма печально, — вошедший подходит ближе. — Проблема вашего поколения, Анна Игоревна, в том, что вы забыли подвиги предков. В том числе совершённые ими в науке. Моё бюро… ну скажем так, в последние годы, занимается разработкой высокотехнологичных систем нейроинтеграции для восстановления утраченных сенсорных и моторных функций. В частности, мы создали технологию прямого кортикального протезирования зрения. Грубо говоря, это видеокамера, подключённая непосредственно к коре головного мозга, в обход повреждённых глаз и даже зрительного нерва.

— Красиво говорите, — откликается Анна. — Прямо по писаному. Только вы опоздали. Я уже три месяца ничего не вижу. И знаете что? Почти привыкла. Темнота — тупая и честная. Не врёт и не подаёт. А вы приходите и начинаете рассказывать слепому инвалиду про «восстановление утраченных функций». Что конкретно вам от меня нужно?

— Можно присяду?

— Садитесь.

Он пододвигает стул к её кровати, присаживается. Стул скрипит под тяжестью тела. Вошедший, очеивидно, массивен — стул скрипит, словно жалуется на жизнь.

— Понимаю, вы удивлены, — продолжает он. — Является незнакомый человек, твердит о какой-то нейроинтеграции...

— Верещагин, говорите? Владимир Сергеевич? Ну, я запомнила. Повторю: так что вам от меня нужно, Владимир Сергеевич? — перебивает она.

Пауза. Длинная и тягучая. Слышно, как за окном шуршат шины автомобиля.

— У вас неплохая память.

— Плохая. Просто, как все слепые, я воспринимаю окружающий мир в основном через звуки. Для нормального человеческого мозга подобной информации слишком мало. Вот и выходит — автоматически запоминать всё, что слышу.

— Тогда слушайте, — зашуршала ткань, Верещагин, очевидно, извлёк что-то из кармана. — Я пришёл к вам не просто так. Я знаю о вас всё или почти всё. Вам двадцать четыре года. Красный диплом ВМК Китежского госуниверситета имени Ломоносова. Специализация — нейросети и машинное обучение. Альбионский язык свободный, уровень носителя. До января сего года — блогер, два миллиона подписчиков. Получали предложение о сотрудничестве с «Рамблером», с «ИКС-Холдингом» и даже с RTX, Северо-Колумбийские Соединённые Штаты. — Он перечисляет это, словно зачитывая с бумаги. — У вас редкая комбинация: технический гений и, одновременно, медийное лицо.

— Похоже на досье.

— Это и есть досье.

Не скрывая, Верещагин негромко схлопывает блокнот.

— Я искал человека с вашими данными полгода. Перебрал сотни кандидатов. Никто не подходил. А потом нашёл вас.

— И чем же я так особенна? — кривится Анна. — Тем, что не могу пошевелить даже пальцем?

— Тем, что, возможно, вы можете шевелить мозгом.

Верещагин произносит фразу без пафоса. Не как лесть или комплимент, просто — как констатацию. Или, скорее, — диагноз.

— У вас лучший мозг из всех, что я видел за тридцать лет своей работы, — продолжает гость. — Нейросети, машинное обучение, программирование — это ваше. Ваш диплом, кстати, до сих пор используют на кафедре как образец. А теперь представьте, что этот мозг можно соединить напрямую с компьютером. Без посредников.

Анна фыркает.

— Вы говорите про нейроимпланты? Типа тех, что разрабатывает «Нейролинк» от Малона Иска?

— Что-то вроде.

Верещагин наклоняется вперёд. Анна почувствует его приблизившееся дыхание.

— До начала работы в НПО «Заслон-Антей» я пятнадцать лет занимался разработками в области бионики и нейроинтеграции. В институте имени Гурчатова. А теперь в «Антее» мы создали первый в Гардарике кортикальный имплант, который вживляется прямо в мозг. Увы, не самый первый в мире, но возможно, единственный работающий на данный момент. А также бионические протезы с тактильной обратной связью. Полная остеоинтеграция — титановые штифты прямо в кость. Но главное, всё это работает. Или... почти работает — мы провели уже двадцать семь операций.

— Двадцать семь? Ничего себе. И что с теми, с кем проводили эти операции?

— Никто не умер, если вы об этом. Во всяком случае никто не умер во время операции или от её последствий. Впрочем, ряд операций окончился неудачей, это следует признать. Имплант не прижился или начал функционировать со сбоями. Часть испытуемых вернулась к нормальной жизни. Ну... более-менее нормальной жизни, вы понимаете. Часть — работает с нами, испытывает новые образцы. Технология ещё молодая, требует доработки. Нам срочно нужны новые испытатели.

— И я… ваш двадцать восьмой испытатель?

Верещагин молчит. Слышно, как скрипит стул.

— Анна Игоревна, не стану скрывать. Вы будете для нас не двадцать восьмой. Во многом вы станете «первой».

— Первой?

— В каком-то смысле.

— Господи, — она кривит губы в усмешке. — И всё-таки, что во мне такого уникального? То, что я полностью обездвижена и слепа? Моя полная беспомощность?

— А вы знаете, пожалуй… да. Как минимум — в том числе. Идёт война. Инвалидов к нам поступает довольно много. Задача спасти их, подарить новую жизнь — это великая задача, вне всяких сомнений. Однако… Однако «Заслон-Антей» и СКБ-7 — это не медицинский НИИ. Это военный завод. Ракетный. И мы делаем технологию не только для того, чтобы спасать людей. Во всяком случае не только для этого… Поэтому, ответ на ваш вопрос — да. Ваш случай уникален не только тем, что вы профессиональный программист. И разумеется не тем, что вы были блогером-миллионником и известной бьюти-моделью. А тем, что у вас ампутированы все конечности и… вы потеряли зрение. Нам нужен инвалид, полностью лишённый как двигательных функций, так и визуального восприятия. А таких — как не сложно догадаться — даже с фронта пребывает не много...

Где-то в коридоре звенит металлический поднос — вероятно, выпал из рук. Кто-то громко ругается, спорит.

— Это любопытно, — произносит Анна, — и зачем же... вам нужен подобный инвалид? Без конечностей и без глаз... Признаться, мне даже страшно это услышать.

Верещагин недолго молчит.

— Затем, что мы разрабатываем системы управления для экстремальных условий. Для боевых роботов, для аппаратов, которые должны работать там, где не выживет человек. И нам нужен оператор, который будет... наполовину роботом. Во всяком случае, с глазами и конечностями робота. Но при этом с разумом человека. Я уже сказал, что даже с фронта подобных вам инвалидов пребывает крайне немного. Уговорить же здорового человека на ампутацию рук, ног и удаление глаз... во-первых почти невозможно, а во-вторых — преступно согласно уголовному законодательству. Ваш случай — почти уникален. Если же учесть вашу молодость и здоровье то...

— То есть ваш нужен вовсе не мой мозг, не мой диплом и не мои навыки программирования? — перебивает Анна. — И моя уникальность заключается в том, что во всей стране нет второго безного-безрукого слепыша? — Анна искренне смеётся. А впрочем, это действительно смешно. Анна с рождения — как и всякий миллениал — была уверенна в собственной исключительности. Вот только до этой секунды не понимала — в чём именно последняя заключается. Зато теперь всё стало на свои места!

— Если говорить прямо и без некоторых нюансов, то... увы, да, — между тем соглашается Верещагин. — Ваш диплом, ваши навыки, ваша молодость это бонусы для нас. Отличные бонусы, безусловно. Однако главным фактором выбора Вас в качестве объекта эксперимента являются именно тетрапольная ампутация и амавроз, то есть тотальная потеря зрения. Ну и мотивация разумеется... Насколько я понимаю, у вас её более чем достаточно. Многие инвалиды, после потери даже одной конечности теряют волю к жизни, впадают в апатию. А вы потеряли всё. В смысле — все конечности. И больше, простите, вам нечего терять. А значит, вы будете работать на нас так, как не будет работать никто из здоровых. Потому что для вас это — единственный шанс... Единственный шанс снова почувствовать себя человеком!

— Серьёзно? — Анна рассмеялась откровенно зло. — А не пойти ли вам в анус а, господин Верещагин? С вашим СКБ-7. Это я тоже, так сказать, научно выражаюсь, чтобы не грубить.

— Грубость — нормальная реакция для ампутанта, однако...

— А это не грубость. Это направление вашего дальнейшего пути.

— ... однако Вы со мной слишком жёстко разговариваете, Анна Игоревна. И я бы не советовал...

— А вы со мной не жёстко?! — Вспыхнула Анна. — Так значит, вы мой единственный шанс? И мне больше нечего терять?!

Верещагин смутился.

— Простите... — помялся он. — Пожалуй, я не много перегнул палку. Просто... поймите, я стараюсь говорить правду. Говорить то, что думаю и... то, что вижу.

— И что вы видите? Инвалида? Тушку без рук и ног? Как вы там сказали? Тетра-ампутант?

— Я вижу человека. Человека, у которого появился шанс. Реальный шанс стать чем-то большим, чем «тушка». И даже, — Верещагин снова помолчал, — даже чем-то большим, чем человек.

Теперь помолчала она. Видимо, переваривала. Верещагин конечно говорил слишком грубо и прямолинейно, но... ведь говорил правду. Через стену вдруг ударил голос Габеевой, видимо глуховатый пациент в соседней палате крутанул регулятор громкости:

«Мы очень ждём позитивных и радостных новостей, чтобы поднять наш боевой дух. Никто не сомневается, что мы истощены. Борьба выматывает, забирает силы, но она же рождает злость! Такую злость, которая становится сильнее любой усталости и заставляет вставать после любого падения!»

Верещагин ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел и ждал, пока она всё это переварит.

— Сколько стоит подобная операция? — наконец, поинтересовалась она.

— Операция по вживлению нейроинтерфейса — около семи миллиардов рублей, с учётом стоимости оборудования. Пожизненное обслуживание протезов — не менее пятисот тысяч рублей в месяц. Кроме того, протезы нужно менять каждые пять лет, технологии идут вперёд. За двадцать пять лет… в общем, сумма набегает большая, даже не стоит считать.

— У меня нет таких денег.

— Разумеется. Ни у кого их нет. Ни одна частная клиника, ни в какой Тевтонии или Когурё такой НИОКР просто не потянет. Это задача и бремя — для государства. Нашего государства. Или другого, большого. Поэтому, я предлагаю... Анна, я предлагаю тебе контракт.

«Надо же, сволочь, уже «ты» перешёл, — про себя усмехнулась Анна. — похоже уверен, что я ему не откажу. Интересно, а я? Я уверена?»

Рядом щёлкнул металл. Вероятно, Верещагин пришёл ещё и с портфелем, расстегнул пряжки. Раздалось шуршание бумаг.

— На двадцать пять лет, — продолжил Верещагин. — Ты становишься сотрудницей НПО «Заслон-Антей». Твоя работа — испытывать новые образцы протезов и нейроинтерфейсов. Участвовать в экспериментах. Помогать нам делать технологию лучше. Взамен мы оплачиваем всё. Операцию, протезы, обслуживание, проживание. И платим зарплату — не космическую, конечно, но весьма достойную. На приличную жизнь в Гардарике — более чем хватит.

— А после?

— После двадцати пяти лет — пожизненный хоспис. Специализированный. С полным обслуживанием твоих имплантов за счёт предприятия. Короче, мы не бросим тебя одну. И будем с тобой до конца. До твоего. Или до нашего. Идёт война. Тут уж как пойдёт.

— Хоспис, — повторила Анна, пропустив слова Верещагина о «конце» мимо ушей. — Какое красивое слово. И какое страшное.

— Ну... не такое страшное как слово ампутация, согласись? Врачи, уход, нормальное питание, любые лекарства, хорошие условия. В любом случае, — Верещагин обвёл палату рукой. — Не просто больница. И не бетонная коробка без ремонта, которая ждёт тебя в твоём Азове. И не нужда. И достойная старость. И вечная пенсия. За двадцать пять лет работы.

— Где я буду жить эти двадцать пять лет?

— В специальном комплексе при СКБ-7. Комната, душевая, общая зона. Другие сотрудники. Или... можешь снять квартиру в Китеже и жить в ней, с родителями. Оклада сотрудника «Заслона» тебе на это хватит, мы не нищенствуем. Установим в квартире оборудование, будем приезжать на обслуживание. Но тогда... ты будешь терять время на дорогу. Каждый час твоей жизни с этими протезами вне лаборатории — это час, который будет нас тормозить. А мы военное предприятие, знаешь ли. И идёт война.

Анна долго молчала. Минуту. Две. Пять. Было слышно, как кто-то ругается в коридоре.

— Вы специально выбрали время, когда мамы нет?