- -
- 100%
- +
Лицо Аристотеля стало озабоченным.
– Я так понимаю, у Александра нет близких друзей?
– Ты не ошибся. Во-первых, каждый македонянин с детства не приучен подчиняться кому бы то ни было. По этой причине дети неохотно играют в такие игры, где не они первые. Но у моего сына хорошо получалась игра в судей. В ней охотно принимали участие все дети, находились желающие быть судьями, свидетелями защиты и обвинения. Некоторые даже соглашались на роль палача – надо же было кому-то исполнять «смертный приговор», когда судьи его выносили для обвиняемых. Александр назначал себя главным судьёй, всегда с удовольствием рассматривал жалобы, назначал наказания, среди которых более всего приговаривал к конфискации имущества. Самое трудное для такой игры было найти желающих на роль обвиняемых.
Филипп сощурился и со смехом произнёс:
– Александр не знал, что, когда его товарищи отказывались играть с ним, я подговаривал соглашаться своих слуг. Потом мне приходилось делать им подарки как «пострадавшим от правосудия».
Аристотель узнал о том, что в последнее время наследник часто проявляет раздражительность, порой безрассудство. С товарищами невоздержан, бросается на обидчика с кулаками, не задумываясь, справится с ним или получит отпор. Пропуская удары, бесстрашно продолжал стычку, даже если нос ему разбивали в кровь. Никогда не плакал, получая ссадины и ушибы, и всегда обижался на взрослых, если они называли его ребенком.
– Меня вот что удивляет, – задумчиво произнёс царь. – Александр, когда товарищи предлагают ему по-настоящему состязаться в силе и ловкости, отказывается. Мне он объяснил, что согласится на это только с царями, чтобы их побеждать.
Аристотель слушал, изредка поднимая рыжеватые брови и поглаживая бороду, что говорило о предельной сосредоточенности.
– Я так понимаю, что Александр не имеет друзей? – уловив момент, спросил он.
– Меня беспокоит эта черта его характера. – Филипп развёл руками. – Каждый мужчина должен иметь друзей, которые поддержат в трудный момент. А друзья детства – великая сила, тем более для царя. Я обязал родовитые семьи прислать в Пеллу сверстников Александра, чтобы они росли вместе, участвовали в играх и получали образование рядом с ним. Когда дети станут взрослыми, некоторые из них станут его близкими друзьями и помощниками.
Разговор прервал подросток со светлыми волосами, невысокого роста, крепыш. Вошёл стремительно, будто вихрь ворвался в кабинет. По возбуждённому виду было заметно, что ему не терпится познакомиться с человеком, о котором давно говорили во дворце. Увидев Аристотеля, замер, разглядывая пристально и не отводя глаз.
Он ожидал встретить пожилого грека со скучным лицом и взлохмаченной бородой, какая, ему представлялось, имелась у всех философов. На Александра внимательно смотрели серые колючие глаза, будущий его наставник имел ухоженные усы, на голове – зачесанные вперед негустые рыжеватые волосы.
– Александр, познакомься с Аристотелем. – произнёс Филипп голосом, не допускавшим возражений, и подтолкнул сына к Аристотелю. – Он теперь твой наставник, если хочешь, второй отец. Учись прилежно, слушай его советы, исполняй распоряжения и в отношении учёбы не допускай неудовольствия с моей стороны.
Царевич согласно закивал головой.
– Ну, здравствуй, Александр. – Аристотель с улыбкой протянул руки навстречу. Я уверен, что мы с тобой найдём общий язык.
Он легонько притянул его за плечи и поцеловал в голову. У Александра в груди потеплело. Неожиданно у него повлажнели глаза, и чтобы не выдать свои чувства, он опустил голову. Отец сделал вид, что ничего не заметил.
– Александр, ты говорил товарищам, что будешь великим полководцем, – с улыбкой произнёс Филипп, поглядывая на Аристотеля.
У Александра вспыхнули жаром уши. Он поднял подбородок и, глядя отцу в глаза, решительно заявил:
– Когда я вырасту, совершу великие подвиги, как Геракл и Ахилл, но если ты оставишь места для моей славы. Я могу не успеть за тобой, смотря, как ты расправляешься с врагами Македонии.
Филипп расхохотался во весь голос, хлопая себя по коленям.
– Но ведь я добываю славу и новые земли для тебя! – успокоившись, сказал он.
– Что толку, если у меня будет полно добра и мало дела! – парировал сын.
– Александр, твоё стремление мне знакомо, в этом ты очень похож на меня в молодости. Сейчас я понял, что ты будешь великим полководцем, отчего македонского царства тебе покажется недостаточным. Ты пойдёшь дальше, гораздо дальше, чем я даже предполагаю.
Филипп перевёл дух, лицо его посерьёзнело.
– Да, сын мой, иди дальше меня, если почувствуешь себя Гераклом, великим предком нашей семьи. Но лишь бы не пришлось тебе раскаиваться в содеянном, чего уже более нельзя изменить. Ты это понял, Александр? – строго спросил он.
– Понял.
– Вот, молодец. Теперь иди к себе, жди, когда наставник призовёт к учёбе.
Откровенный разговор
Когда Александр вышел, Аристотель подумал, что царь закончит встречу, но Филипп сделал протестующий жест.
– Мы столько лет не виделись, Аристо. Неужели нам не о чём поговорить? Прошу, раздели со мной трапезу. У меня отличный повар, а ты, я знаю, знаток греческой кулинарии. Он будет доволен, если тебе понравится его блюда.
Он хлопнул в ладоши. Появился слуга, получив распоряжение, он вышел. Филипп, видимо, тоже был неравнодушен к еде, поскольку продолжал говорить о своём поваре, которого звали Афиноген, с любовью:
– Пятнадцать лет назад он сбежал от сиракузского правителя Дионисия, для которого готовил помимо прочего особое блюдо из морских ежей. Недавно сотворил для афинского посольства, которое я принимал, удивительное кушанье: когда открыли крышку котла, по всему дворцу стоял аромат свежих роз, возбуждающий разум. Один из гостей тогда даже продекламировал: «Вдруг до земли и до неба божественный дух разливается, столь велико благоухание роз!» Можешь мне верить, Аристо, вкус блюда оказался сродни запахам розового куста в пору цветения. Афиноген раскрыл мне секрет: он истолок в ступе лепестки самых душистых роз, добавил сваренные птичьи и свиные мозги, вынув из них жилистые волокна, и подал под соусом с яичными желтками, оливковым маслом, перцем и вином. Вот что называется «искусство кулинара»!
Аристотель пожал плечами, намереваясь, по обыкновению, возразить собеседнику:
– Как бы ни был искусен повар, приготовление пищи я не считаю искусством, а лишь сноровкой в отличие от врачевания. Ведь врачевание постигло и природу того, что оно лечит, и причину собственных действий. А приготовление пищи целиком направлено на удовольствие её употребляющему, ему одному служит.
– Это почему?
– Потому что повар устремляется к своей цели вообще безрассудно и безотчетно, не изучив ни природы удовольствия, ни причины, не делая различий. Для него блюдо хорошее, если просто-напросто доставляет удовольствие тому, кому предназначено. Я стараюсь избегать таких кушаний, которые соблазняют человека поесть, не чувствуя голода. У Гомера волшебница Цирцея превращала людей в свиней, угощая их такими кушаньями в изобилии, и Одиссей держался от чрезмерного их употребления. Вот почему он не превратился в свинью.
– Я скорее соглашусь, нежели начну спорить с тобой по этому поводу. Самая простая еда доставляет мне не меньше наслаждения, чем роскошный стол, если только не страдать от того, чего нет. Даже хлеб и вода доставляют величайшее из наслаждений, если дать их тому, кто голоден. У македонян от предков заведена привычка к простым и недорогим кушаньям. Она здоровье укрепляет и позволяет не страшиться превратностей судьбы.
Филипп с интересом слушал Аристотеля, открывая для себя незнакомые грани философии еды.
– Когда рядом с тобой есть прислужники, царь, которые исполняют любое твоё желание – я имею в виду сейчас поваров, – они начинают потчевать тебя чем-то таким, о чём сами понятия не имеют, но знают, что это наверняка вкусно. При случае готовы раскормить тебя до тучности, если их не остановить. А причина в их уверенности, что за своё усердие они будут окружены похвалами, а порой наградами. Только ради этого и стараются.
Аристотель говорил увлечённо, со знанием предмета, так как и в застолье любил «докапываться до истины». К тому же он был рад случаю познакомиться ближе с правителем страны, где предстояло жить и работать до совершеннолетия наследника.
Четверо слуг вынесли два низких стола, заставленных блюдами. Рядом на полу пристроили корзинку с ячменными и пшеничными хлебами, дразнящими аппетитными запахами. При виде хлеба Аристотель не удержался, напевно произнёс из стиха: «О сколько силков для хлеба ставят несчастные смертные! Давайте же споём хвалу хлебу».
Филипп поднял брови, с интересом спросил:
– Чьи стихи? Не слышал.
– Малоизвестного пока в Греции комедиографа Алексида из Фурий. Пишет талантливо, резко и смешно. Надо же, так написать о хлебе! Я очень люблю хлеб, особенно ячменный, для меня он платонический идеал простоты в еде. Говорю с убеждением, так как перепробовал всякие сорта: квашеный и не квашеный, из муки тонкого помола и грубый из непросеянной муки, ржаной или полбенный из проса. Но лучшим хлебом признаю духовой хлеб, испечённый в печи. Он вкусен и полезен, легко усваивается, не крепит и не расслабляет желудок.
Филипп охотно поддержал неожиданную для него тему:
– На македонских пирах в хлебе тоже нет недостатка. Его подают в начале и в самом разгаре трапезы. А когда едоки насытятся и уже не смотрят на выставленные кушанья, в качестве соблазнительной приманки выносят так называемые помазанные жаровенные лепешки. Они тают на языке с такой сладостью, что одно их появление приводит к удивительному результату: подобно тому, как пьяный частенько трезвеет, точно так же и сытый от полученного наслаждения превращается в голодного.
В подтверждение своих слов он восхищенно зацокал языком.
Тем временем архитриклин, виночерпий, разлил вино по чашам, после чего в воздухе повис выразительный запах «крови Диониса». Затем бесшумно исчез, словно растворился – хорошее качество расторопного слуги, – но появился толстячок с розовеющими щеками. Под глазами у него свисали дряблые мешочки, выдающие скрытые в организме недомогания, а может, пристрастие к чревоугодию или вину. Толстячок уверенно подошёл к царю. Аристотель догадался, что это царский повар. Филипп показал на стол, где посередине выглядывал большой горшок, прикрытый крышкой.
– Чем ты удивишь, Афиноген?
– О, царь, сегодня приготовлен суп из нарубленных голов угрей в дружном союзе с каракатицами, чесноком и луком и приправами. А приправой послужит сильфия. Вот ещё блюдо с морским скатом под соусом. Как управитесь, посоветую закусить парной кефалью, осьминогами, жареными в сухарях, и этими креветками.
Афиноген показал на золотистую горку, укрытую зеленью укропа. Повар произносил всё это комичной скороговоркой, голосом полным и приятным:
– А вот ещё услада для ваших голодных желудков – тушеный тунец; куски вырезаны из самых мясистых подбрюшных частей. Клянусь богами, не тунец, а вершина пира! Пуп застолья, я бы так и назвал своё блюдо!
Повар хлопотал над блюдами, расставленными на столах, не переставая говорить:
– О, едва не пропустил! Обратите внимание на горячие потроха и кишки откормленного поросёнка, хребет и ребра с горячими клецками. Великая радость для едока! – он повернулся к десертному столу, который появился в помещении, пока он выступал перед участниками трапезы. А вот, обращаю ваше внимание, мои винные пирожные и сласти в цветочных лепестках, пшеничные лепешки с глазурью, кисло-сладкие. Следом принесут ещё такое, что оставит в ваших желудках незабываемое ощущение божественного праздника.
Филипп был явно доволен произведённым на Аристотеля эффектом. Философ действительно не был готов к столь обильному сценарию за трапезой. Выходит, он имел очень отдалённое представление о македонском гостеприимстве.
– Всё! Всё! Уходи прочь с наших глаз! Надоел своей болтовнёй! – добродушно прикрикнул на повара Филипп и повернулся к гостю. – А мы, пожалуй, приступим.
Он театрально повёл носом, улавливая ароматы, исходящие от блюд, и неожиданно произнёс, как это сделал бы поэт или актёр: «Трепещут ноздри от запаха шалфея, а вот и мирра, ладан с ними, аир, стирай и майоран, и линд, и кинд, и кист, и минт*», – после чего принялся за еду, приглашая делать то же самое Аристотелю.
– Мой врач Критобул не раз говорил мне, – жуя, произнёс царь, – что перед выпивкой впору наесться, и лучше всего закусками, ибо, если пища попадает в желудок после вина, она губит не только хороший напиток, но ещё может вызвать всякие неудобства и даже боль. Слава Зевсу, македоняне никогда не признавали умеренного питья. Мы сразу напиваемся допьяна уже к первым переменам блюд так, что дальше уже не способны наслаждаться едой. – Царь оторвался от еды. – Зная за собой такое, я постоянно борюсь с собой, но нередко позорно сдаюсь перед обстоятельствами. Особенно на пирушках с военачальниками.
Филипп громко захохотал, широко раскрывая рот. Аристотель в ответ улыбнулся, поддерживая его настроение.
– Тебе известно, царь, что я имею отношение к медицине, если исходить из семейной традиции. Могу подтвердить, что в начале трапезы следует избегать обильных винных возлияний. Они препятствуют обработке пищи, поступающей после них. Из этих соображений лучше всего употребить закуски из зелени и белой свеклы. Хороша также солонина из морской, озерной и речной рыбы, ибо она малопитательна, малосочна, суха, легко переваривается и возбуждает желание участвовать в дальнейшей пирушке.
– Нет, Аристо, для возбуждения аппетита лучше мы употребим маслины в особом рассоле, по рецепту Афиногена, он называет их «утопленницами». – Царь взял горсть маслин и стал с удовольствием их поглощать. – А вот ещё репа в горчичном уксусе, для той же цели.
Аристотель не отказывался ни от чего, что предлагал царь, с удовольствием угощался вином. После нескольких чаш хозяин стола и его гость насытились и расположились к умственным размышлениям. Понимая, что Филипп оставил его не только ради трапезы, Аристотель поспешил спросить:
– Царь, если позволишь, могу я узнать, почему в наставники своему сыну ты пригласил меня? Ведь я более философ, нежели педагог. Разве в Греции недостаточно учителей, готовых оказать македонскому царю столь важную услугу?
Филипп, видимо, ожидая такой вопрос, не удивился.
– Ты правильно заметил, Аристо, говоря о «важной услуге». Что может быть важнее для царя Македонии, чем желание иметь в лице наследника надёжного продолжателя своего дела? Я хочу видеть Александра лучшим из правителей Греции, и даже чтобы он был лучше меня. Разве решение такой задачи я могу доверить другим учителям, даже очень знаменитым? Тебе нужно понять, друг Аристо, что с семи лет Александром занималась его мать. Она сама нанимала учителей и воспитателей, по своему вкусу и желанию. Ты разве не предполагаешь, чем это закончится для Александра, когда он вырастит. – Филипп уже не сдерживался. – Нет, в его возрасте материнское влияние выглядит пагубно. Именно этим я и недоволен!
– Но моими учениками всегда были взрослые люди, каждый имел определённый запас высоких знаний. Я общался с ними как философ.
– А разве воспитание юношества не удел философии? – В голосе царя прозвучало раздражение. – Часто молодые люди не знают, что такое рассудительность, делают опрометчивые поступки. А кто может их познакомить с рассудительностью? Только если с ними поделится знаниями философ. Вот почему я предложил дальнейшее воспитание сына тебе в надежде на то, что мой сын извлечёт пользу от общения с тобой, овладеет эллинской культурой, а это обязательно принесёт пользу ему и народу, которым он будет управлять.
– Соглашусь с тобой, – отозвался спокойно Аристотель. – Ещё Платон хотел, чтобы философы служили у царей советниками. Только мудрецы могут уберечь правителей от ошибок, а если в каждом государстве появятся мудрые правители, народы почувствуют себя счастливыми.
Филипп удовлетворённо хмыкнул, налил до краёв свою чашу и выпил апневисти – разом, не прерываясь, словно утолил обычную жажду. Кинул в рот кусок желтоватого сыра, медленно прожевал и продолжил:
– С чем не соглашусь, будто философией следует заниматься всю жизнь. Если царю философствовать больше, чем следует, существует опасность остаться без опыта, какой даёт обычная жизнь. Он останется совершенно неопытным в человеческих отношениях, в радостях и желаниях, потеряет способность познавать свой народ. Такой царь становится непонятым и как следствие не уважаемым своим окружением и народом. Он покажется смешным, если для решения государственных дел он каждый раз будет обращаться к философии, как послушный ребёнок. Тебе ли, Аристо, не знать судьбу несчастного Гермия, большого друга философии!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Пояснения к словам, отмеченным знаком *, см. в словаре в конце книги.