- -
- 100%
- +
Когда отец пригласил художника и спросил дочь, что она хочет видеть на картине, Миртала не сомневалась: «Диониса». Для нее он представлялся прекрасноликим юношей с пронзительными голубыми, как небо, глазами и светлыми, словно лучи солнца, кудрями, и небольшой бородкой на пышущем здоровьем лице. Дворцовый жрец-прорицатель объяснил девочке, что имя Дио-нис означает «Бог с горы Нис». По воле злой судьбы божественный малютка оказался в Индии на горе Нис, где прошло его детство. Когда Дионис вырос и стал богом, он научил людей растить виноградную лозу и делать вино, веселящий сердце напиток, прогоняющий заботы и страдания. Эллины называют бога именами: «Влага Вина», «Небесная Влага», «Живительный дождь, изначально оплодотворивший Землю». Жертвенные приношения посвящают Дионису «Одождителю», после чего небесные потоки увлажняют землю, давая рост всевозможным злакам, деревьям и травам. Одним из символов Диониса является змея на посохе – эмблема здоровья, за это бога называют «Змеями увенчанный», «Змеевидный». Имена эти почитают совместно с именем Диониса.
С тех пор как девочка Миртала себя осознала, она начала чувствовать необъяснимое влечение к Дионису, словно к божественному жениху. По этой причине она перестала бояться змей, часто подбирала их малышами, кормила, приручая к рукам, как делали взрослые жрицы культа Диониса, бесстрашно целовавшие их в разящие смертью пасти. Миртала замечала, что вся трепещет от одного вида неуловимого изящества змей и мистической таинственности застывших в недвижности глаз. Со стынущим благоговением она пробовала прикасаться щекой к прохладной змеиной коже, осознавая, что это её не страшит, и даже нравится…
Миртала взрослела, заполняя пребывание в Эпирском дворце фетишами избранного культа. Повсюду висели виноградные лозы, а в другое время года – густые нити вечнозеленого плюща. Разлапистые ветки сосны с фаллическими шишками занимали немало места в дворцовом гинекее. Но особенно девушке было по душе общение с ручными змеями длиной до шести локтей, толстых и недовольно шипящих питонов. Днем они позволяли своей хозяйке прикасаться к их мраморовидной толстой коже, при этом осторожно обвивали хрупкое девичье тело. По вечерам змеи отправлялись на отдых в большие ивовые корзинки с плотными крышками. Возможно, питомцам Мирталы нравились ее ласки? Артемисия однажды подсмотрела, как перед тем, как вытащить змей из убежища, она окуривает их дымом каких-то благовоний, и те сразу становились вялыми, безразличными ко всему. Это похоже на состояние змей, опоздавших по какой-то причине забраться поглубже в нору в осеннюю пору, на зимовку.
У Мирталы иногда проявлялись сильные головные боли. Лекарь предлагал свои настойки, няня уговаривала «прибить головную боль к ясеню или осине»: иначе с больной головы надо было срезать прядь волос и прибить ее к дереву. Миртала отмахивалась от советов и обвязывала вокруг лба сброшенную змеиную кожу. Помогало!
Девочка слышала от женщин о чудесном острове Самофракий, где совершались священные мистерии в честь Диониса. Повзрослев, она поняла, что очень хочет побывать там, окунуться в священную мистерию и стать одной из менад, «безумствующей в вере». Постепенно желание превращалось в страстное нетерпение. Неокрепшая душа подростка рвалась из стен гинекея, устремлялась к познанию культа Диониса. Остров Самофракий стал желанной мечтой Мирталы…
* * *Голос Артемисии вернул её в действительность:
– А почему ты говоришь мне, что не знаешь Филиппа? Вспомни юношу, которого встретила во время праздника Диониса на Самофракии! Сколько лет было тогда тебе? Немногим больше двенадцати.
Остров Самофракий
Отец Мирталы, царь Неоптолем, уступил настойчивым просьбам любимой дочери, разрешил посетить известное в Греции святилище на острове Самос Фракийский, или Самофракий. С девочкой отправили двух молодых служанок и дальнюю родственницу из небогатой, но знатной семьи молоссов, Артемисию, в прошлом кормилицу, теперь заботливую няню. Артемисии можно было доверить избалованную вниманием родителей дочь.
Особенно запомнилось девочке плавание по неспокойному морю. Ветер налетел внезапно и чуть не наделал беды, несмотря на то что кормчий в начале пути бросил в море бронзовую чашу в дар Посейдону. Небольшое торговое судёнышко неуклюже моталось с борта на борт, зарывалось тупым носом в иссиня-зелёную волну, и казалось, вот-вот утонет. Мирталу, как и многих пассажиров на корабле, сразу укачало. Тошнило и не хотелось жить. Наконец, сквозь дрожащее полудневное марево на горизонте возник остров. Ближе Самофракий показался огромным чудовищем, которое опустило в море лохматую морду, оказавшуюся мрачной скалой. Над всем островом возвышалась священная гора Саока.
В глубокой древности несколько сотен греков с перенаселённого острова Самос перебрались на пустующий незнакомый остров возле побережья Фракии, организовали поселение. Поскольку многое на новом месте напоминало покинутую родину, переселенцы тоже назвали остров Самосом, но Фракийским. В прибрежных водах сбивались в огромные косяки всякие рыбы, густо росли сосны, горы состояли почти целиком из мраморов ценной цветовой гаммы. Затем люди, поколения за поколениями, бездумно изводили рыбные запасы, вырубали лес на строительство домов и дрова, добывали мрамор, обезображивая горы глубокими карьерами. Наконец, Самофракий обезлюдел, но вскоре на нём стали селиться жреческие касты разных верований – фригийской Кибелы и греческих богов – Деметры, её дочери Персефоны и Диониса – Вакха. С тех пор дважды в год, весной и осенью, со всех концов Эллады на Самофракий стекались тысячи паломников. Экзальтированные истинной верой, греки предавались безумствам в священных мистериях, обретая божественное вдохновение – энтузиазм. А когда паломники возвращались к своим домам, они рассказывали о творимых здесь чудесах, добавляя славу острову как священному месту обитания богов.
Миртала прибыла на остров для участия в религиозных торжествах в честь обожаемого ею Диониса. Высадившихся с кораблей паломников встречали местные жрецы и жрицы. Они распределяли их на мужские и женские группы. Было много таких, кто впервые посещал остров, а среди них – кто появился здесь из праздного любопытства, например, как Филипп, который недавно вернулся из Фив. Его сопровождали два друга одинакового с ним возраста. Юношей привлекли рассказы мужчин, посетивших остров во время мистерий, когда происходят немало удивительного. Говорили, что, участвуя в вакхических оргиях, можно обрести некоторый опыт общения с доступными жрицами Диониса.
У подножия священной горы, где в древности был установлен каменный алтарь, служительницы культа Диониса начинали первое действие празднества. Миртала находилась среди паломниц, наблюдавших с благоговением за действиями старшей жрицы в чёрном облачении и с головным венком из ветвей плюща. Она возложила на алтарь цветы и фрукты, из небольшого керамического сосуда пролила несколько капель вина. Затем низким голосом поведала историю жизни и смерти бога. Миртала слушала жрицу и паломниц, которые рыданиями соучаствовали трагедийным событиям в жизни младенца Диониса:
– … Мать Диониса, фиванская царица Семела, погибла в пожаре по вине Зевса, своего возлюбленного. Пришлось Зевсу донашивать Диониса в собственном бедре…
Иногда голос рассказчицы возвышался, срываясь в крике, и тогда воздух вокруг насыщался страстными эмоциями паломниц:
– … Титаны разорвали младенца Диониса, а из пролитой крови выросло гранатовое дерево с крохотными кроваво-красными цветками…
Мирталу постепенно окутывало состояние транса. Сердечко стучало чаще, чем обычно. Она почувствовала, как грудь её стеснило – не хватало воздуха… Артемисия вовремя заметила, крепко взяла за руку и вывела из взвинченной толпы. В стороне девочка не слышала, как жрица оповещала паломниц о возмужании бога и славных деяниях во благо людей.
Страдания по Дионису
Филипп и два его друга примкнули к небольшой группе мужчин, впервые прибывших на праздник с разных концов Греции. Как «непосвященные» они не принимали участия в религиозных таинствах. Но каждый при желании мог стать мистом, то есть «обладающим знаниями тайных обрядов», что позволяло быть допущенным к участию в священных оргиях. Для этого следовало пройти определённые процедуры совершения сложных обрядов и непростых ночных бдений.
Во главе сформированной из «новобранцев» мужской процессии, тиаса, появился один из распорядителей праздника – экзарх, седовласый и худой аскет с глубоко сидящими тёмными и, казалось, безумными глазами. Он всё время обращался к Дионису, называя его именем Вакх, заставляя паломников громко повторять за ним:
– Э-Вакх!
Вместе они пришли к поляне, на краю которой Филипп увидел возвышенную площадку, похожую на театральную скену. На ней по знаку экзарха актёры разыгрывали телестерию, иначе: постановку мифологических историй из жизни бога. Действие сопровождалось громкими восклицаниями исполнителей, пронзительным пением и резкими телодвижениями. Участники спектакля имели на лицах деревянные маски, некоторые, изображая сатиров, спутников Диониса, нарядились в чёрные козлиные шкуры. У них имелись не только рога и хвосты, но ещё гротескные фаллосы из красной кожи. С фаллосами, болтающимися между ног, огромными животами и задами из подушек исполнители выглядели несуразно и поэтому комично, веселя зрителей, пытавшихся смотреть на действо с серьёзными лицами.
Филипп смеялся вместе со всеми. После представления он угадал, кто был главным из актёров – самый пожилой, кто усталым голосом давал указания остальным, вытирая со лба пот несвежей тряпицей. Юноша полюбопытствовал у него:
– Уважаемый, почему в вашем представлении о жизни и смерти бога вы показываете весёлые действия?
Актёр не ожидал вопроса. На морщинистом лице, обозначенном маленькими пронзительными серыми глазками и жиденькой бородкой, изобразилось удивление.
– Ты, юноша, кто будешь?
Услышав, что отец Филиппа – царь и прибыл он из Македонии, актёр широко улыбнулся.
– Мой юный друг, позволь так тебя назвать, когда актёры показывают трагедию, они стараются играть, чтобы зрителя преследовал страх за свою жизнь, если он нарушает законы богов. А в комедии смех – главное, он выступает как эмоция, выражающая радость и полноту жизни. Ты не будешь отрицать, что Дионис после смерти воскрес? Тогда зачем печалиться? Дионис снова с нами – радуйтесь, люди!
Филипп не удержался, возразил – в нём сидел заядлый спорщик:
– Но зачем смеяться над богами? Боги выше людей: только им дано право судить смертных. А так вы можете разгневать богов.
– О, юноша, боги не гневаются по пустякам. Гомер говорил, что на Олимпе бессмертные боги сами веселятся и смеются беспрестанно. Выкидывают такие штучки – обхохочешься, поэтому всегда находятся в блаженном состоянии. А люди только у богов и научились веселиться и смеются теперь, даже если им очень трудно жить. Когда люди смеются над богами, им кажется, что они становятся равными с ними, потому что им в жизни приходится много лить слёз.
Было видно, что старому актеру приятно общение с юношей, которого заинтересовало его искусство. Он продолжал с ним разговаривать, хотя другие актёры уже покидали площадку:
– Иному кажется, что мы на сцене зря бегаем, навесив на себя фаллосы. А что есть безобразный, на первый взгляд, фаллос для актёра? Он всего лишь символ оплодотворяющего или рождающего начала жизни – и всё! Ибо похожее слово «фаллус» не зря у нас, греков, означает олицетворение времени года – когда все распускается и цветет. И если на сцене мы изливаем брань, но это совсем не ругань, а когда машем кулаками, изображая драку, мы не кривим душой, а лишь копируем реальные житейские ситуации.
Старый актёр увлекся разговором с юношей, стал жестикулировать, словно на сцене исполнял первую роль, глаза загорелись менторским задором:
– В комедии мы насмехаемся не над людьми, а над их пороками души и тела, которые разоблачаем во время актёрского действа. А переодевания да обнажение мест у зрителей вызывает лишь беззаботный смех и веселье. Слышишь, юноша, без забот! Ведь смех есть оберег от тёмных демонов, нечистой силы и злых людей. Смотри! – Актёр сложил пальцы в кукиш и задорно потряс перед лицом Филиппа. – Что сей жест изображает? Не знаешь? А это есть фигуральное изображение соединения женского и мужского начала.
Филипп при виде большого актерского кукиша расхохотался. Актер вслед за ним тоже не удержался, долго рассыпался тихим смешком, невольно утирая слезу. Успокоившись, завершил:
– Тебе, юноша, простительно многое не знать – ты молод. Но актёры знают всё, что творится на земле и на небе, и поэтому смешат народ, изображая веселье на сцене.
Они ещё посмеялись вместе, заражая своим настроением стоявших рядом людей, кто с интересом поглядывал в их сторону, прислушивался. Наконец, актёр попрощался с ним и поспешил к своей группе.
Неожиданно мимо Филиппа прошли паломницы, среди которых он заметил хрупкую девушку с волосами цвета спелой пшеницы; скорее, подростка, о чём свидетельствовали бугорки груди, проглядывавшие сквозь ткань. Бледное лицо с большими глазами, распахнутыми миру, выражало одухотворённое удовлетворение от всего, что с ней происходило здесь. При этом она выделялась в обезличенной религиозной толпе едва уловимой величественной осанкой и походкой. Так ведут себя только царственные особы.
Филипп затеял «про себя» игру – разгадать, кто она. Но его, казалось, безвинное занятие, разглядывание девушки с головы до ног, привлекло внимание её спутницы, пожилой женщины. Она с суровым выражением лица заслонила дородным телом свою спутницу, давая понять, что юноша выходит за рамки дозволенного. Филипп отвернулся, сотворив безразличие на лице, а когда вновь посмотрел в ту сторону, девушку не обнаружил, как и её охранительницу. Огорчаться он не стал, считая этот случай небольшой потерей в череде не привычных глазу событий священного праздника.
Но через некоторое время Филипп снова увидел незнакомку, когда перебрался на другой конец острова. На этот раз она была в эксомиде – белой тунике с обнажённым правым плечом. Видимо, поэтому девушка показалась ему лесной нимфой, и этим она ещё больше привлекла его внимание; вместе с другими девушками, одетыми таким же образом, она пела нежным голосом, устремив взгляд в неземную даль. Филипп разобрал слова:
– Зевс в определённый Мойрами срок родил бога с рогами быка и увенчал его змеями, отчего и менады вплетают в волосы змей. Славься Дионис воскресший!
Девушки образовали круг и начали медленный танец, держа в руках ивовые решета. Их гибкие тела плавно раскачивались из стороны в сторону. Продолжая танцевать, одновременно каждая извлекла из своего решета небольшую живую змею. Две девушки, вероятно, впали в транс, выкрикивая неразборчивые слова. Подошла жрица, руководившая обрядом, наклонилась, прислушалась и объяснила, что «через них говорит Дионис, он требует жертвы»… Несколько взрослых жриц-менад с яростными выкриками впились в змей… зубами и в мгновение растерзали на куски… Жрица объяснила, что так менады «насыщались божественным телом бога», и теперь «бог присутствует в них»… Действие закончилось тем, что служители храма принесли в амфорах священное вино – дар от Диониса, и кто пил его, понимал, что «поглощает не вино, а кровь Диониса, чтобы частичкой бога приобщиться к бессмертию»…
Филипп хорошо рассмотрел незнакомку, тем более что её толстая охранительница не замечала его. Она следила за своей подопечной. Чем дольше юноша смотрел на загадочную «нимфу», тем больше его заполняло непонятное состояние, явно не похожее на праздное любопытство. Но пока он разбирался в своих неведомых ранее чувствах, девушка потерялась из виду. И вновь праздничная суета охватила Филиппа, закрутила и увлекла мощным потоком древней мистерии по поводу страданий бога Диониса…
Взятие на лоно
На острове Самофракий заметно стемнело. Часть женщин-паломниц столпились у отвесной скалы рядом с узким лазом в священную пещеру. По замыслу устроителей мистерии здесь свершается один из самых таинственных обрядов культа Диониса – посвящение в «невесту бога», иначе пополнение в ряды новых служительниц. Местный жрец объяснил, что означает символ пещеры для культа Диониса:
…Пещера – не произвольная пустота в горе, а божественное укрытие сына Зевса и смертной женщины Семелы. Согласно легенде нимфы Нисейской долины спрятали самого младшего из олимпийских богов в пещере, укрыв его от злых сил, посланных мстительной Герой. Ведь имя Диониса – от названия пещеры, расположенной от Финикии вдали и вблизи от течений Египта…
…Пещера – храм, сотворённый природой, где не существует времени, ночь и день там не отличаются друг от друга, отсутствует суета. Пещера похожа на материнское лоно Земли, она есть вместилище, представляющее и как место рождения, и как могила, то есть начало и конец всякого бытия. Она является местом соединения нескольких миров, заключения брака между Землёй и Небом…
…Пещера внутри горы – нечто женское, спрятанное и закрытое, притом что Гора – мужской символ, видимый и внешний. Гора представлена треугольником, направленным вверх, а пещера обозначается женским, направленным вниз треугольником. Войти в пещеру, пройти через лаз в пещеру означает вернуться в лоно Матери-Земли, преодолевая многие опасности. Здесь совершаются обряды посвящения, это место встречи божественного с обычным человеческим, если человек входит сюда, словно в могилу, чтобы родиться для новой жизни, и тогда его душа увидит дневной свет…
…Пещера – обитель призраков древних монстров, сокрушённых Зевсом под землю за нежелание покориться Всесильному богу. Они стремятся наружу, хотят прорваться к свету, готовые вылететь на свободу и завоевать весь мир. То есть пещеры символизируют ящик Пандоры, охраняющий мир от зла. Чтобы убедиться в этом, человеку нужно долго пробыть в пещере или зайти туда не вовремя; тогда он увидит неясные тени, услышит таинственные голоса…
Отправляясь на Самофракий, ещё в Эпире, Миртала узнала от придворного жреца содержание таинственного обряда под названием «Взятие на лоно» и теперь, несмотря на некоторые познания, с душевным трепетом и даже опаской ожидала свершения своей мечты.
С небольшими промежутками во времени женщины подходили к входу в таинственную пещеру и, после того как оттуда появлялась очередная «посвящённая» с просветлённым лицом и блуждающей улыбкой, протискивались вовнутрь. Им помогали служители культа – неокоры – с горящими факелами. Дошла очередь и до Мирталы. Девочка легко проникла в пещеру, освещённую мерцающим светом трёх факелов. Пределов пещеры видно не было. Подошла жрица, державшая в руках змею длиной не менее в три локтя; тварь широко раскрывала пасть, словно зевала, но девочка не испугалась. Она ожидала чуда. Жрица оттянула на груди у неё хитон и в образовавшееся пространство ловко запустила змею. Обжигающий холод скользнул по обнажённому телу сверху вниз; потом появилось ощущение, будто жар вспыхнул внизу живота… и так же внезапно исчез.
Жрица подхватила выпавшую из-под хитона змею, следом кто-то за спиной, невидимый в темноте, высыпал на голову Мирталы маленькие фигурки из запечённого теста – содержимое священной корзины, лихниона, – изображавшие фаллос в виде изогнутых змей. Миртала вспомнила слова, которые она должна произнести, как напутствовала её Артемисия; голос девочки прерывался от волнения:
– Лоном я покровная по воле царицы подземной…
Наконец, Миртала оказалась вне пределов пещеры и попала в объятия встревоженной Артемисии. Свершилось! Лишь сейчас девочка осознала произошедшее: «Взятие на лоно» в священной мистерии Диониса означало, что теперь она допущена участвовать в празднествах в качестве жрицы, невесты бога, она «посвящённая»… Миртала ещё долго продолжала ощущать на себе прикосновение шершавой шкуры священной змеи, её пронзительный холод к пылающему девичьему лону. По внутреннему состоянию она, как и остальные женщины-мисты, восприняла новое чувство едва ли не как совокупление с любимым божеством. Она услышала громкий призыв старшей жрицы:
– Дионис, во Вселенной ты мой бог! Я часть Вселенной, как и ты, тогда ты – это я. Где пребываешь ты, там постоянно нахожусь я. Я во всём, и ты меня собираешь своей волею, а собирая меня – ты собираешь себя…
В свете ярко горевших в ночи факелов Миртала видела счастливые лица других «посвящённых», которые громко повторяли за жрицей её слова. Девочка тоже присоединилась к общему хору, взывая к богу:
– Светоч ночей, Дионис лучезарнейший, пламенноликий, явись ко мне, к своей невесте!
Жрица подала Миртале горящий факел, пламя которого слилось в общее зарево; жрица прокричала ей на ухо:
– Огонь твоего факела есть мужской бог, являющийся в пламени и тем проникающий в лоно богини Ночи…
Дальнейшая ночь на священном острове показалась девочке чудесной сказкой, видения которой она ещё долго вспоминала по возвращении в Эпир.
* * *Филипп, переодевшись в белый хитон, как требовал ритуал празднества, примкнул к отдельной процессии, направлявшейся к храму Диониса. Перевоплощение произошло с молодым человеком не только внешне. Поддавшись всеобщему религиозному настроению, он внезапно почувствовал потребность прикоснуться к таинствам культовых ценностей, забыв о легкомысленном замысле своего посещения Самофракия. Набравшись впечатлений, неприметно для себя он становился частью огромной религиозной процессии, что кружилась по острову от одной святыни к другой. Женщины и мужчины шли в факельном свете, каждый в своей феории – группе, в сопровождении служителей храма. Иногда пути их пересекались, и тогда приходилось пропускать группу, или они проходили параллельными потоками. У Филиппа появлялась возможность разглядеть лица «соседей», и в глубине души он надеялся ещё раз встретить «ту самую незнакомку».
Люди медленно продвигались в тесноте, при этом не чувствуя неудобства или беспокойства, осознавая лишь собственное состояние погружения в обрядность дионисийства. Они осторожно ступали по камням, стараясь не оступиться на тропе в опасной близости с глубоким ущельем, мимо которого проходила процессия. И когда шли под нависшими над головами скалами, тоже было не легче. Но никто ничего не боялся, так как знали – бог с ними…
Из-за ближайшей горы выглянул серебряный диск луны – хороший знак! Мир вокруг залился магическим светом. Миртале показалось, что она в стране грез среди чародеев, показывающих чудеса. У девочки резко обострились обоняние и слух – ей казалось, что воздух вокруг был насыщен чудесными цветочными ароматами, совсем рядом чудились голоса ночных птиц, всплески реки в невидимом ущелье, шорох листвы деревьев из окружающего леса…
Миртала вдруг заметила юношу, в упор смотревшего на нее. Взгляды встретились. Она успела разглядеть округлое лицо, обрамлённое короткой юношеской бородой. Обычно таких молодых людей женщины называют красавцами. Но девичье сердце при виде его шевельнулось лишь настолько, что можно назвать обычным любопытством. Мгновение – и она безо всякого интереса отвернулась к Артемисии.
Няня узнала молодого человека. Её возмутило настойчивость, или даже назойливость, с какой он преследовал Мирталу. Поэтому Артемисия решила покончить с этим делом. Незаметно от подопечной она отослала к юноше служанку, поручив передать ему своё возмущение.
Когда служанка вернулась, няня девочки узнала, что юношу зовут Филипп и что он сын македонского царя. Вполне воспитанный молодой человек, не замышлявший ничего плохого в отношении её воспитанницы. Обычное, ничего не значащее любопытство! Но Артемисия представила, какой неприятностью могут обернуться дальнейшие попытки этого царского отпрыска ближе познакомиться с Мирталой. Поэтому решительно увела её прочь, от греха подальше, прикрывая собой воспитанницу, будто львица беззащитное дитя.
А Филипп успел узнать от молодой болтливой служанки всё о юной госпоже, что было ему нужно…
Явление Вакха
Любопытствующая луна, добросовестно освещавшая всё это время подвластное ей пространство острова, будто потеряв интерес к происходящему, внезапно скрылась за ближайшим хребтом. Но окончательной победы мрака над светом не случилось, поскольку праздник продолжался в колышущих отсветах факельного шествия. Окружающие скалы отражали мятущееся пламя, которое тут же устремлялось вверх, чтобы упереться в низкие ночные облака, где оно превращалось в чудовищных персонажей из древних легенд и мифов. Красочное праздничное священнодействие, насыщенное возгласами жрецов и ночными звуками окружающей природы, колеблющимся светом костров и факелов, капля по капле проникало липким туманом в сознание тысяч паломников, настраивая каждого на непременное повиновение религиозно возбуждённой толпе единомышленников.