Три двустишия

Глава 3

В тупом оцепенении, потеряв ощущение времени Марьям провела остаток вечера. При одной только мысли о том, какая буря сплетен и пересудов поднимется дома, когда узнают, что она в Москве попала в милицию, ей хотелось умереть. Неважно, ты убила или тебя убили, или ты просто оказалась в неподходящем месте в неподходящее время. Главное – сам факт.

Родители Марьям имели очень большой круг знакомых, и малейшее темное пятнышко на репутации означало для них моральную смерть. Измученная такими мыслями девушка, наконец, заснула.

Утром ее снова вызвали к следователю. Допрос вел Анисимов, на этот раз причесанный, умытый, облаченный в костюм и при галстуке. Перемена была столь разительная, что вначале Марьям его даже не узнала. С ним в кабинете находился еще один молодой человек в штатском, который хранил молчание, но был главным, судя по тому, как оглядывался на него Павел Ефимович. Марьям встретилась с ним взглядом, и поняла, что все еще может обойтись. Несмотря на полное неумение кокетничать, она нравилась мужчинам, и она знала это. Другое дело, что толку от этого было мало. До сих пор, по крайней мере. Так, бывало, на экзаменах в институте, когда по особому взгляду преподавателя, она понимала, что может нести полную чушь, «отлично» ей обеспечено, потому что она – понравилась. Так и сейчас. Она ощущала на себе этот особый, долгий взгляд голубых глаз молодого человека в штатском с военной выправкой и уже знала, что все обойдется. И если можно что-то сделать в ее пользу – это будет сделано. Марьям отвечала спокойно, тщательно обдумывая каждое слово. Показания ее не расходились ни на слово со вчерашними. Ни о каких знакомых Светы она не знает, никто никогда к ним в гости не ходил, никто не звонил.

– Ну что скажете, Сергей Николаевич, – обратился Анисимов к голубоглазому штатскому.

Тот ничего не ответил, продолжая молча смотреть на Марьям. Возникла неловкая пауза. Марьям стало не по себе. Она, наконец, решилась и посмотрела ему прямо в глаза, посмотрела робко и умоляюще, ведь сейчас от его слова зависело все. Анисимов кашлянул несколько раз, пошуршал какими-то бумажками на столе, поерзал на стуле.

– Сергей Николаевич…гм…

– Марьям может продолжить свой отдых в Москве, в «Измайлово», номер, конечно, поменяем, – прозвучал наконец ответ. – У нее есть еще шесть дней. Через шесть дней разговор продолжим, уезжать нельзя.

«Сергей Николаевич, Сергей, Сережа…», – повторяла про себя как заклинание Марьям. Какое-то странное чувство вдруг охватило ее, как если бы она встретилась с очень близким человеком. Это чувство некой соопричастности к чему-то очень важному, объединявшему их обоих, не покидало ее до самой гостиницы, куда ее по распоряжению Сергея проводила женщина-сержант. Та оказалось разговорчивой, болтала безумолку, явно наслаждаясь собственным монологом и молчаливостью слушательницы. Слух Марьям включился, когда в трескотне появился нужный код: Сергей, Афганистан, женат, сынишка.

Она вошла в свой номер, собрала вещи.

– Проверьте, ничего не забыли?

– Нет.

– Тогда пошли.

Марьям с облегчением покинула роковой номер.

Глава 4

Марьям ждала этого звонка. Он позвонил из вестибюля и сказал, что поднимется через пять минут. На какой-то миг у нее закружилась голова и мозг пронзила острая, резкая, как при удалении зубного нерва, боль. Марьям бросилась в ванную, ополоснула лицо, выпила прямо из-под крана воды. Ей попалась на глаза расческа, негнущимися руками она схватила ее и начала расчесывать волосы. Эти простые движения постепенно успокоили ее, она собралась и сосредоточилась.

Ровно через пять минут Сергей постучал в дверь. Он вошел и сел в кресло. Она стояла, опустив голову, но прямая, как натянутая струна. Длинные волосы словно шелковым покрывалом закрывали ее лицо. Сергей был очень бледен и как-то странно смотрел на нее.

– Почему вы скрыли, что у Щербаковой был жених, причем он жил совсем рядом на спортивной базе?

Марьям резко подняла голову, волосы фейерверком взмыли вверх и разом опали, змейками струясь по тонким плечам. Она спокойно и холодно спросила:

– Какой еще жених? Мне ничего не было известно ни о каком женихе. И с какой стати я стала бы скрывать, если бы знала?

– Вы хотите сказать, что целую неделю жили бок о бок с девушкой, у которой должна была состояться свадьба через месяц-другой, и она ничего об этом не рассказала? Я скорее поверю, что дважды-два пять.

– Возможно, она что-то подобное говорила. Как из-за нее умирают, часами стоят на холоде, припав к окнам вестибюля, чтобы мельком увидеть ее, спускающуюся в ресторан пообедать. Как какую-нибудь суперзвезду, топ-модель, Мисс Вселенную. И как толпы поклонников, влюбленных до безумия, не дают ей прохода. Я даже не вслушивалась в ее слова, принимая их за бред самовлюбленной… дурочки. Мне и в голову не могла прийти мысль пересказывать эту чушь следователю, тем более, что я толком не вслушивалась в ее излияния.

– Почему же это все не могло быть правдой? Почему вы решили, что все это – бред самовлюбленной, как вы сказали, дурочки? Вы должны были рассказать все, что вам известно, а чушь это или нет, решать нам. Жених, например, очень даже не бред, а реальность. И вы не могли этого не знать.

На какой-то миг Марьям растерялась, но тут же взяла себя в руки и даже повысила голос:

– Реальность? Откуда же мне знать это, если в течении недели, включая субботу и воскресенье, он ни разу не появился у своей невесты? Мы каждый день ходили на дискотеку в бар «Люкс», нас там двоих точно помнят, пусть кто-то скажет, что с нами хоть один раз прошел парень. Ни разу. Никогда. Ни разу не было ни одного звонка. Что это за такие жених с невестой, которые, находясь так близко друг от друга, ни разу не захотели встретиться?! В течение недели можно ведь было бы увидеться хоть раз!

Глаза ее сверкали, в лице не было ни кровинки и смуглая кожа превратилась в матово-бледную, а губы, наоборот, порозовели. Марьям была как обнаженный нерв и в своем высшем проявлении алертности она сорвала, как задубевшую кору, бесполую оболочку, взращенную холодным и контролируемым поведением. Сейчас в ней была задействована вся энергия, отпущенная природой женщине. Она была как пылающий факел, и этот горевший в ней огонь выпустил на волю сексуальность, всегда запертую, остававшуюся под спудом морали. Сергею даже показалось, что от нее исходят горячие волны, как от раскаленной печи. Он вдруг поймал себя на мысли, что не слышит слов, что на уме у него только пульсирующая жилка на ее тонкой шее. Он с ужасом осознал, что ему до безумия хочется впиться ей в губы поцелуем и взять ее немедленно, сейчас.

– …якобы он ей надоел, она отдыхать приехала. А вот без нее, уродины мерзкой, жизни ему нет. Да какой нормальный человек мог в такое поверить, глядя на эту образину? – как сквозь вату донеслось до Сергея.

В этот момент она отвернулась. Сергей резко встал и не сказав ни слова, быстро вышел из номера.

Марьям, вся в пылу, собиралась выпалить очередную порцию слов и в этот момент услышала звук захлопнувшейся двери. Мгновенно ее из жара бросило в холод. «Идиотка, что я наболтала. Дура, безмозглая дура», – думала она про себя в полном отчаянии. Ей вдруг стало нехватать воздуха в этом ограниченном пространстве одиночного номера, он стал напоминать тюремную камеру-одиночку. Пришла еще одна мысль: «И все-таки я не в тюрьме». Захватив сумочку с деньгами, она вышла из номера и спустилась на скоростном лифте на первый этаж, решительно прошла в бар-экспресс, заказала горячий кофе и абсолютно все виды пирожных. Не обращая никакого внимания на удивленные взгляды немногочисленных посетителей и бармена, она без признака смущения уселась за столик и жадно набросилась на сладкое. Ей вдруг вспомнился идиотский вопрос: «Что бы вы делали сегодня, если бы знали, что завтра умрете?». Теперь такой вопрос уже не казался ей таким уж идиотским. Более того, ей захотелось на него ответить. Она с наслаждением откусила пирожное, закрыла глаза и ответила как могла честно – вот так вот обожраться тортами и пирожными. И все? Это все, чего тебе хотелось бы? Ну, будь честной до конца, наконец. Это все? Нет! Не все! Еще хотелось бы… Вот именно.

Глава 5

Сергей почти бегом прошел в конец коридора к запасной лестнице, спустился на несколько этажей, и оттуда уже на лифте добрался до вестибюля. Когда он вышел на улицу и всей грудью вдохнул холодного воздуха, ему показалось, что никогда в жизни воздух не был таким свежим и прозрачным, с чудесным сосновым ароматом. И вообще, как здесь, оказывается, все красиво вокруг, и как волшебно выглядит Измайловский парк рядом. Впервые за долгие годы у него в жилах забурлила кровь, как после многолетней спячки. Хотелось по-юношески рассмеяться… Он ничего не помнил из своей юности, кроме Афганистана и мирной жизни после него, больше похожей на отрабатывание трудовой повинности. Единственной силой, побуждающей его продолжать эту постылую череду обязанностей, была любовь к матери. Не мог он допустить, чтобы погас маленький огонек надежды в этих бесконечно дорогих и несчастных глазах. Ради них он с содроганием отходил в ночные сны и просыпался бесконечно уставшим. Но теперь есть смысл нетерпеливо ждать завтрашнего утра. И послезавтрашнего тоже, может быть, каждого последующего утра. Завтра он вновь увидит ее, девушку с прекрасным восточным именем, которое так созвучно родному русскому – Машенька. «Однако, ее сегодня прорвало», – вдруг подумал Сергей. Неожиданно ему вспомнился «женский» анекдот про «счастливую бабу», у которой и муж есть, и любовник, и вчера в лифте изнасиловали. В мужской компании любили снисходительно подтрунить над женской логикой и умом, но сейчас этот анекдот уже не казался смешным. Эх, Маша, Маша! Надо подумать, как грамотно из всего этого выпутаться. А подумать есть о чем.

На следующий день он позвонил ей и быстро, чтобы не передумать, сказал, что им надо встретиться в вестибюле гостиницы. По роду своей деятельности он часто оказывался в опасной ситуации, когда от него зависела жизнь людей и когда эти люди были готовы на что угодно ради своего спасения. Он знал это, он видел как некоторые его коллеги поддавались соблазну использовать свою власть над людьми, или как мучились, проникаясь человеческими сочувствием при ведении дел. Но до сих пор в его профессиональную деятельность не вплетались собственные эмоции, их просто не было. До сих пор.

Марьям появилась точно в назначенное время. На ней были джинсы, подчеркивающие стройную фигурку, шикарный свитер из ангоры. Она села рядом, очень близко, явно продуманно, обволакивая его запахом дорогих французских духов и посмотрела прямо в глаза. Да, было весьма благоразумно встретиться именно здесь, среди народа.

– Марьям, необходимо, чтобы вы еще остались в Москве. Мне бы хотелось, чтобы это было в приемлемой для Вас форме.

– У меня еще две недели отпуска. Я могла бы оплатить проживание в «Измайлово» и остаться здесь. Я ведь до сих пор ничего не сказала родителям, у меня просто не хватает духу рассказать, да еще по телефону, что я влипла в такое страшное дело. Просто не представляю, что будет, когда об этом узнают на работе. А это возможно, чтобы никто ничего не узнал?

– Никто ничего не узнает, если Вы этого так хотите, Марьям, – спокойно сказал Сергей, стараясь не утонуть в черных, как ночное море, глазах.

И собрав все свое самообладание, добавил:

– На сегодня все. Завтра подойдете к администратору и оформите продление. До свидания.

Он достал сигарету и закурил, не глядя на нее. Марьям не шелохнулась. Продолжая смотреть прямо перед собой, он добавил глухим голосом, в котором слышалась бесконечная усталость:

– Идите, Марьям. Постарайтесь не отлучаться надолго из номера.

Марьям встала, неловко попрощалась и уже, не мешкая, направилась к лифту. Она была в панике. Только жесткое воспитание не позволяло ей забиться в истерике прямо в лифте. Она не вышла на своем этаже, поднялась на самый верх, потом спустилась на этаж, где располагался буфет, села за столик и мало-помалу в ее голове начало проясняться.

Во-первых, ее ни в чем не обвиняют, во-вторых, у нее есть родители, которые в состоянии замять неприятности, в третьих, ей пообещали, что никто ничего не узнает. У нее хватит ума не думать бесконечно о том, как все может обернуться плохо. Вот только еще немножко подумать о нем. Какой он был сегодня официальный, хотя глаза были как две кровоточащие раны. Некому, видно, их залечить, хотя есть рядом другая, «счастливая» и ни на что не годная. Вдруг она почувствовала влагу на щеках, это закапало из глаз. Лихорадочно стала искать платок, какое счастье: он оказался на месте. Она встала и, разозлившись на себя, решительно направилась в номер.

Марьям ненавидела себя в эту минуту так, как никого в жизни. Дрянь! Мало того, что от зависти ненавидишь весь мир, еще докатилась до того, что готова избить, растерзать и даже убить, пусть в своих мыслях, женщину, нашедшую себя в личной жизни. Из-за этих мерзких соплей, может быть, и погиб человек. Кто виноват в том, что по-человечески трахнуться не можешь, хоть и думаешь об этом день и ночь! Твои ровесники, мальчики, еще вчера сидевшие за партой, тот же Сергей, проходили все круги ада в Афганистане, пока ты спала на мягкой постели и бесилась с жиру, выбирая, какие французские духи тебе больше подходят. Почему тебя никто не любит, да потому что ты никого не любишь, занятая только своими ничтожными мыслишками, похожими на мыльные пузыри. Она просидела всю ночь на полу, уткнув голову в колени. Утром в зеркале она увидела уже другого человека.

Глава 6

Звонок прозвенел утром, когда Марьям, поднявшись к себе после завтрака, сидела в странном оцепенении у телефона. Сергей сухо и немногословно предупредил ее, чтобы она не выходила из номера, он будет в течение часа. Марьям знала, что это будет «последний и решительный бой», и была готова к нему. Но получилось иначе.

В дверь постучали, она не спеша ее открыла. Сергей, поздоровавшись, подошел к столику и положил на него лист бумаги, потом прошел к окну и не оборачиваясь, сказал:

– Ознакомьтесь с этим документом. Это показания Николая Волкова, жениха погибшей девушки.

Она начала читать. Руки ее задрожали, когда она дошла до места – «в тот день я, после утренней тренировки, побежал в «Измайлово» к корпусу Д. Внутрь, конечно же, не пустили и я стоял снаружи в надежде, что смогу увидеть Свету, когда она будет спускаться к завтраку. Вместо нее я увидел ее соседку по номеру. Я видел их пару раз вместе, знал, что ее зовут Марьям…»

Перед глазами Марьям вдруг отчетливо встало то утро и весь разговор с женихом Светы.

«…Мне Света сказала, что она с Кавказа и поэтому не разрешает ни приходить в гости, ни даже звонить. Я догнал Марьям, мне хотелось поговорить с ней, убедить, что как мне тяжело не видеться с любимой девушкой.

– Здравствуйте, Марьям. Это я, Николай, жених Светы.

– Я в курсе. – Она так странно посмотрела на меня, но я сначала не понял почему у нее был такой взгляд.

– Я хотел попросить у вас разрешения звонить и приходить в гости к Свете. Света сказала, что вы запрещаете.

Она расхохоталась мне в лицо и сказала:

– До сих пор Свете на мое запрещение было наплевать. Я даже не представляю, как можно было поверить в подобную чушь. Неужели любовь может быть на-столь-ко слепа.

Тон и выражение ее лица говорили яснее слов. Меня обманывают, а я веду себя как лопух. Я еще никого так не ненавидел, если бы не толкотня вокруг, я бы задушил ее. Она повернулась и хотела уйти, но я преградил ей путь.

– Если у вас есть что сказать, Марьям, говорите прямо.

– А я и говорю прямо, уж прямее некуда.

Ее глаза были полны злости. Она была как гюрза, черная и ядовитая.

– Путь свободен, номер 1721, 17 этаж, иди к своей невесте, никто чужой вам не мешает.

– Проведи меня мимо швейцара.

– Сам пройдешь. Вон толпа спускается с лестницы и собирается выйти. Смешайся с ними и незаметно пройди.

Она ответила очень грубо, но я должен быть увидеть Свету во что бы то ни стало. Я сказал самым просящим тоном, на который был только способен:

– Марьям, я умоляю тебя, проведи меня мимо швейцара, я пробовал и с толпой, и без толпы, другим удается без проблем, а меня сразу засекают, даже пригрозили в отделение отправить, если снова попытаюсь. Меня тут уже все давно знают. Мне необходимо поговорить со Светой. В конце концов, мне тоже надоело в дураках ходить.

Она как-то очень странно улыбнулась, и, не говоря ни слова, взяла меня под руку и мы подошли к проходу, она показала визитку и на вопрос швейцара сказала, что я ее друг и мы минут пять поговорим в фойе. Подвела меня к лифту и, не проронив словечка, ушла. Я поднялся на 17 этаж, подошел к номеру 1721 и встал перед ним. Я стоял просто так и уже подумывал о том, чтобы уйти, даже не постучав. Вдруг дверь открылась и из нее буквально вылетел парень, надевая на ходу куртку и побежал к лифту. Я подумал, что хорошо, что не постучал, потому что точно ошибся номером и хотел уже уйти, как вдруг из-за двери послышался Светин голос: «Саша, Саша, ну куда ты?». Дверь распахнулась, выбежала полуодетая Света и, не замечая меня, сказала: «Кобель проклятый…» Тут она увидела меня и так зло бросила: «А, это ты? Чего приперся?». Я толкнул ее обратно в номер, зашел сам. Она ни чуточки не стушевалась, спокойно так взяла сигарету, закурила. И сказала:

– Во-первых, я тебе не жена, и могу делать что захочу…

– Ты обещала выйти за меня замуж, я к тебе как к святой относился, дунуть боялся, а ты оказывается меня за дурака держишь, – перебил я ее.

– Дурак и есть, «дунуть боялся».

И она засмеялась, нагло так. У меня в глазах потемнело, и я ее ударил кулаком в этот смеющийся рот. Она упала, а я ушел, не обернувшись. Я не вернулся к себе на базу, пошел в лес, никого не мог видеть. Потом сел на электричку, поехал к другу, он на заброшенной даче жил, там выпили, не знаю сколько времени прошло. Потом, когда пришел в себя, решил вернуться на базу, собрать вещи и уехать далеко в Сибирь. Там меня уже ждали с наручниками. Я даже подумать не мог, что это из-за Светы. Если бы я знал раньше, покончил бы с собой.».

Марьям сидела, не шелохнувшись. Ей было страшно начинать разговор. В ушах все время стучало – «как гюрза, черная и ядовитая». И это прочитал он, и это – о ней. Может быть, он просто пробежал глазами это место, не обратил внимание. Тогда можно говорить.

– Вы прочитали?

Она вздрогнула от неожиданности.

– Нет. То есть да.

– Ваши показания немного расходятся с показаниями Волкова. Может, сейчас вы вспомните, что встречались утром с Волковым в тот день, просто забыли сказать об этом?

– Нет. Я с ним не встречалась ни в тот день утром, ни когда бы то ни было еще. И до смерти Светы понятия не имела о том, что у нее есть жених. Все его слова относительно меня – плод больного воображения. Он или шизофреник, или просто хочет запутать следствие своей ложью. Никакого Сашу он не мог встретить у нас в номере в восемь утра. Даже если бы Света и захотела позволить себе что-то в этом роде, я бы этого не потерпела.

Она постаралась выдержать его взгляд, но нервы ее сдали:

– Сергей Николаевич, и что же будет теперь? Нам устроят очную ставку?

– Нет, – затем, после долгой паузы он продолжил, – Волков изменил показания, и в новой, окончательной версии, которая, собственно и войдет в дело, не упоминается эпизод встречи с вами.

– Изменил показания? И что это значит?

– Это значит, что вы больше не имеете к этому никакого отношения.

– Не имею отношения… – прошептала Марьям заветные слова. И, как молния, пронзила мозг страшная мысль. – А если он снова изменит показания, придумает что-нибудь опять?

– Не думаю, ему, бедняге, во-первых, сейчас не до этого, а во-вторых, я постараюсь держать ситуацию под контролем.

– А когда я смогу уехать домой?

– Я бы попросил вас задержаться еще немного, – торопливо ответил Сергей, – пока дело официально не закроется. Ведь отпуск ваш еще не закончился, так что вы можете продолжать отдыхать в Москве, не вызывая никаких подозрений дома. Кстати, ваши родители не проявляют беспокойства?

– Нет. Они сами очень любят Москву, здесь много интересного – театры, музеи, и находят естественным мое желание остаться в Москве подольше, если есть возможность.

– Ну, тогда все хорошо. Мне пора.

Он встал и медленно, будто нехотя, пошел к двери.