#РОМЕОИДЖУЛЬЕТТА В ДВУХТЫСЯЧНЫХ 43 секунды любви
- -
- 100%
- +
Розалина была молодой матерью с чувственных и бедных пляжей Бразилии. Она была репатриирована, как и все нежелательные люди. Она также была нежеланной, предназначенной для бесконечного путешествия всех тех, чья родная культура была стерта Системой и отринута новой культурой.
Как Монтекки и Капулетти Система разделила нас на одобренных и отвергнутых.
Я встретил её в первый же вечер, когда покинул школу-интернат. Мученичество после стольких лет закончилось.
Моя диссертация по анатомическим трактатам Декарта стала концом утомительного и нежелательного путешествия; от классических медицинских текстов Галена, Мондино, Авиценны вплоть до самых смелых современных теорий, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, органы, связи и подвижность были моим хлебом насущным.
Я знал всё о человеческом теле и ничего не знал о себе.
На протяжении многих лет в беспокойстве, которое поддерживало меня, я прятал в набивке матраса все мои творческие амбиции: рисунки, музыкальные идеи, стихи.
Они узнали и сожгли всё.
Ворота колледжа медленно закрылись за мной, скрипнув всеми своими ржавыми шарнирами, и я оказался на улице. После грохота наступила тишина. Мой брат Меркуцио ждал меня на выходе. Он крепко обнял меня, а потом сказал, что ему нужно бежать и мы увидимся позже.
В моем кармане лежали деньги, которые я заработал на нескольких диссертациях, заказанных моими одноклассниками.
Я бродил по городу в ленивой полудреме; это был мой первый день свободы, и у меня не было желания возвращаться домой.
Свежий воздух смыл закат, и облака стали лиловыми и пурпурными. Опустились ставни на витринах магазинов, и настроение людей испарилось.
Контейнеры были переполнены мусором; грязные и тенистые аллеи чувственно ласкали мой затылок и ноги, после стольких жестоких и асептических гигиенических процедур.
Моча, а не ладан, тряпки, а не священные одеяния.
Темное небытие мягко засасывало меня, как в детстве, когда я отпускал руку матери в супермаркете и тайком, в агонии очень сильного возбуждения, пробирался под юбки манекенов, чтобы узнать пол женщин.
Я сказал себе: «Я доберусь до той заброшенной карусели, а потом вернусь»; но я несколько раз менял свою цель; резкий и нежный запах жизни пронизывал меня, что-то божественно человеческое, в котором я хотел бы навсегда потеряться; в то время как послеполуденное солнце болезненно исчезало из моей плоти в облегчении благословенных слез, я был жив; последний фонарь, мёртвые пути станции, пригородные переулки, набитые viados, пока я не заблудился, как, возможно, хотел. Разбитая и предчувствующая луна смотрела на меня с трепетом; тайное объявление дождя размыло последний рой автомобильных огней. Ни один ветер до сих пор не вызывал во мне таких искренних эмоций. Я колыхался между занавесками вечера.
Другие занавески заполонили мое детство. Я помню исповедальню XVII века в школе-интернате, тяжелую красную ткань и решетку, которая искажала лицо моего исповедника.
От этого допроса, который раздавался в нескольких сантиметрах от моего лица, исходил тошнотворный гнилостный запах; на доске или на коленях инструмент всегда был один и тот же: воспитание в страхе. Да, Джульетта, страх.
До конца изнурительной учебы, похвалы и завершения моего религиозного образования, не было другого императива.
До того вечера.
Когда у меня покалывало в ногах, а сердце застряло в горле, я позвонил в колокольчик на двери под вывеской Top Benessere.
Розалина медленно открыла дверь, прячась в пробивающемся свете. Ее смуглая кожа блестела между складками белого халата. Между прозрачными пластиковыми пуговицами вздымались выемки её пышной груди.
Последняя пуговица, заправленная в петлицу, была чуть ниже белого треугольника ее трусиков. В тот момент началось мое отчаянное и бессонное путешествие в сексуальность; с той ночи моё любопытство стало одержимо прорастать и пронизывать каждый, даже самый незначительный сигнал, диктуя свою лексику каждому моему намерению. Сканирование географии неизвестного тела стало для меня первой молитвой, обращенной не к Богу, первым способом пройти как можно дальше за кратчайшее время. Освобождение, осуждение, крайне необходимый вдох.
Мы посмотрели друг другу в глаза, Розалина и я, и в этом взгляде мы, такие разные, обнаружили, что мы похожи. Как и я, она убегала от чего-то и от кого-то.
Я лежал на животе на кровати, голый, в контакте с бумажной салфеткой, которую Розалина сорвала с валика на стене, крепко затянув его после того, как измерила её длину на глаз. С этой позиции я мог видеть алюминиевую корзину, полную скомканных салфеток, и мне казалось, что среди этих складок скрываются мурашки предыдущих клиентов.
Розалина нежно ласкает мой третий глаз.
Сладкое ощущение, давление мягкое, как духи. Прикосновение мягче, чем рука. Впервые мне не нужно было дарить ласки, я их получал.
Круговые движения производятся на моей спине быстро и решительно – ритуал, повторенный наизусть, кто знает, на скольких телах.
Однако через несколько мгновений руки Розалины скользят по моему телу с другим давлением, и ее движения становятся медленнее; она более легко проводит кончиками пальцев по шрамам, которые мне нанесли мои начальники в интернате, я чувствую ее деликатность и уважение, когда ее маленькие черные пальцы обводят их. Меня охватывает тёплое возбуждение, и я чувствую, как поток моей крови толкает бумажную салфетку. В воздухе пахнет эфирными маслами.
Руки Розалины говорят мне, что она возбуждена так же, как и я, сладкая нега охватила и ее тело, которое теперь источает дикие ароматы.
Мы целуемся теплым и нежным поцелуем, мой первый поцелуй любви; бесконечная нежность, смешанная с почти болезненным возбуждением, вторгается в мой живот.
Розалина принялась усиленно мастурбировать меня с силой, её эбеновая кожа мерцает электрическим светом, как чешуя рыбы сквозь стекло разбитой банки с водой на полу; я проталкиваю свой язык в её рот до спазма, пока он не закроется, и это кажется мне самым нежным и волнующим жестом, который только может сделать человек.
Я кончаю в её маленькую тёмную руку, плачу и продолжаю целовать. Я чувствую, как его жидкости высвобождаются, а его яростные удары замедляются, успокаиваются и затем медленно распространяются по комнате.
Так что монстры могут быть ангелами. Моё тело могло испытывать не только боль, но и удовольствие.
Теперь я был на улице. В лужах зажглись уличные фонари, обратив внимание на зазвучавшие переулки. Я дышал в экстазе и изнемогал. В запотевших задних стеклах машин отражался мой новый образ. Неведомое чувство полноты вторглось в мои капилляры.
Я не пошёл домой, оставаясь сидеть с этим чувством на тротуаре вокзала, пока не подъехал старый городской фургон, чтобы вымыть улицу.
Я и представить себе не мог, что этот первый опыт откроет для меня врата ада. Тот ад, о котором я расскажу тебе, Джульетта, где ты принесла мир, заставив рай цвести.
Планировка / Больница умирающих слов
На балконе небо фиолетово-голубое; это небо рассвета. Пустое небо. Сегодня больше нет никаких настроек. Возможность оказаться где угодно ушла у нас из-под ног.
Я успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты выходишь из дома. Вызывающий красный цвет твоего платья заливает улицу, но ты остаешься нежной, беззащитной и детской внутри своей женской формы. Мой день приобретает цвет твоего платья. Сегодня всё красное: окно, сушка для белья, спутниковые антенны, двор.
Я бы хотела быть в вашей комнате, когда ты его надеваешь.
Есть жест, который теряется в детстве, который является высшим выражением нежности и любви. Это происходит, когда мама одевает нас; это происходит, когда мы еще дети, а потом уже никогда. Каждый думает о том, как раздеть объект своей любви, но никогда не думает о том, как его одеть. Только наша мама делает это, когда мы маленькие.
Знаешь ли ты что-нибудь более нежное? Один раз и больше никогда.
Что ж, я хотел бы стать твоим вторым шансом испытать этот жест.
Однажды утром, в сладкой дремоте, пока твои глаза медленно привыкают к свету и первым звукам дня, оденься.
Мечты живут с нами, Джульетта. Самые большие путешествия совершаются в домашнем пространстве, среди неодушевленных вещей, которые на первый взгляд не имеют значения.
Я начал видеть сны в 5 часов 29 минут 59 секунд много дней назад. У меня появилась способность направлять сны. Хлопок прихода течения стал началом моих внезапных действий. В этой небольшой трещине в стене, которую возвела Система, процветает моя жизнь.
Через сорок три секунды можно спасти то, что они убивают. Мой путь лежал в полет. Больше не жесты, чтобы обмануть время, а действия, чтобы вернуть его обратно. Я должен был бодрствовать, сохранять свои чувства, чувствовать, по крайней мере, в эти сорок три секунды. Тот, кто знает, по словам Сенеки, спасен, не связан границами других и освобожден от законов человечества. Все возрасты служат ему как богу. Есть время, которое прошло: он хранит его в памяти. Есть время, которое присутствует: он использует его. Есть время, которое является будущим: он предвидит его. Именно концентрация всего времени делает его жизнь долгой.
Я начал со слов. В начале был глагол.
Язык становится все более сжатым, потому что Система все больше и больше подталкивает нас к единой мысли. Я создал свою больницу предсмертных слов. Мое сопротивление также проходило там. Я не мог беспомощно наблюдать за тем, как крадут память.
Слова, еще полные жизни, навсегда покидают бумагу, губы и мысли, они теряют гражданство, их теперь исправляет Word в автоматическом режиме, если мы пытаемся их записать; я же схватил их за хвост, вместил в эти сорок три секунды и навсегда закрепил в своем сознании. При каждом включении я находил и запоминал пять неиспользуемых слов: mangiadischi, celeuste, ardiglione, flabello, purillo.
Сто пятьдесят за месяц. Одна тысяча восемьсот за год.
Сверкающие сокровища сияют живым блеском, если я только открою этот файл; память,
воображение, история сияет и движется.
Но этого было недостаточно, Джульетта; в этот промежуток времени, когда на полной скорости данные загружались, ты не представляешь, сколько запахов я спас. Запахи не лгут, они связаны с нашей самой открытой плотью и охраняют истины, которые Система хочет стереть. Универсальность и свобода зависят не только от разума, низшие чувства имеют равную ценность с высшими.
Система боится запахов и вкусов. Сегодня, чтобы контролировать их, она устанавливает, что апельсин – это производное от банки апельсинады, и отрицает обратное; это и есть абсолютный апельсин. Запах и вкус апельсина химически перерисованы в нашем воображении и не имеют ничего общего с оригиналом. Новые радиоприемники и телевизоры также будут включать обонятельную функцию и переопределять словарный запас нашего носа.
Но я спрятал первоначальные запахи и дорожу ими. Даже в этот самый момент, Джульетта, я чувствую запах горячей смолы, которую рабочие вылили на дорогу много лет назад. Я связал этот запах с июльским рассветом, с вереницей детей, старающихся не наступать на свежий асфальт, со мной как ребенком в этой веренице; я могу восстановить этот запах каждое мгновение, а вместе с ним и кусочек жизни. Сегодня запах смолы другой, нейтральный, как и все, что создает Система; дети не улавливают его и не будут помнить о нём, потеряв ещё один фунт хлеба, чтобы найти дорогу домой. У них больше не будет «шестого чувства», интуитивного знания. Нос – это философское оружие и грозный союзник истины, способный проникать в души и сердца.
Так я создал свой обонятельный банк. Запахи, эссенции и ароматы за эти сорок три секунды захватывались моими ноздрями и перекраивали эмоциональные горизонты в моей памяти, вызывая образы, воспоминания, опыт, людей; эти ассоциации были нестираемым клеем между ощущениями и временем, острым сверлом, которым можно было копаться в жизни.
С тем же порывом и той же волей я посвятил себя восстановлению цветов и форм. Цифровое изображение дает ложное, реконструированное показание. Жизнь восстанавливается благодаря пикселям мобильного телефона.
Я смотрю на этот хроматический алфавит, расположенный справа вверху моего компьютера в программе Photoshop; сорок маленьких цветных квадратиков, которые должны дать нам представление о безграничных возможностях для раскрашивания нашего воображения. Джульетта, нам повезло, что мы, наряду с рыбами, рептилиями, птицами, пчёлами и стрекозами, можем видеть в цвете, но вместо этого мы каждый день убиваем наш горизонт. Сегодня центробежное действие красного и центростремительное действие синего управляют зрительным восприятием, которое в прошлом всегда было выведено из безопасных законов и передано неопределенной судьбе жизни.
Цвет сегодня плоский, свет и тень больше не играют свою игру на поверхности вещей. Неопределенное, которое становится определенным, больше не существует, но было время, когда работа по уничтожению цвета, созданного светом, и по его созданию, усиленному тенью, раскрывала метафору механизма признания, который находил своё позитивное и регенеративное действие не в свете осознания, а в тени страха.
Удовольствие, которое дарит зрение, – это результат многовековой практики и привычки, от немногих до многих тонов. Сегодня сад, компьютер, предмет одежды, мобильный телефон имеют навязанное послание в своём цвете. Процесс идентификации поглощает различное в уникальном, и поэтому существуют цвета страны, цвета мальчика, цвета девочки, цвета улиц, цвета мобильных телефонов.
Я смотрю в окно на металлические цвета строительных лесов, антикоррозийные краски приобрели те же красноватые оттенки, что и коррозионные участки, с которыми они должны бороться; Система демонстрирует блеск металлических красок и эмалей, чтобы покрыть тело и судьбу вещей, фальсифицируя течение времени. Это обман, десятый отказ от дыхания.
Я хочу вернуться к этим инстинктивным ритмам, к игре детских цветных гласных, я хочу, чтобы этот мир был континентом красок. В течение этих сорока трех секунд я яростно возобновил рисование и живопись от руки, чтобы спасти свою иконическую чувствительность. Оригинальные цветовые пигменты, смешанные с водой, первичные масла заполняли мои линии, смешивались, застаивались, бежали ручейками по холсту, чтобы восстановить мои утраченные эмоции.
Система хочет изменить всё; её диктатура проходит и через наше слушание; поэтому она повысила фоновый шум городов и навсегда отменила ласку воды, шелест листьев, звон колокольни. Так она пикселизировала музыку, убивая аналог.
Я положил старые пластинки, которые взял из отцовского дома, обратно на блюдо и в течение сорока трех секунд слушал с закрытыми глазами, высвобождая свое воображение; неописуемые эмоции оживали. Округлость аналоговой звуковой волны, притупленная и униженная появлением цифровой реконструкции, является для меня беспрецедентным источником эндорфина. Я не потеряю его, пока живу.
Выйди на балкон, Джульетта, и послушай. Это музыка всего лишь нескольких лет назад, и она кажется такой далекой. Вот жуткая, глубокая легкость капитана её сердца Двойника. Волшебные ноты фортепиано Феликса Хауга разносятся по комнате, возникая из жидкого пэда и реверберации ударной установки и бас-барабана. Меланхоличная, ночная труба Курта Малу разрывает воздух, затем звучит глубокий голос Малу. Молоточки фортепиано рисуют уменьшенный аккорд. Всё – волшебство, абстракция, меня окутывает электрический синий цвет, теплый и таинственный.
Погоди, вот и Твист в моей трезвости. Ударная партия ударных и сразу же пиццикато виолончели, остинато, острота. Андрогинный голос Таниты Тикарам, мелодичная и гармоничная текстура виолончелей, сшитая вокруг контрапункта гобоя, который, как прекрасный раненый лебедь, освобождается в соло, полном слёз.
Посмотри, мои глаза – просто голограммы/ Посмотри, твоя любовь покраснела от моих рук / От моих рук, ты знаешь, что никогда не будешь / Больше, чем поворот в моей трезвости....
Слушай, Джульетта, слушай и не грусти. Вот Wicked Game… Воздушная магия гитары, которая абсолютным образом входит в гармоническую ткань, как солнечный луч, выбеливающий пыль калифорнийского шоссе, кисти, распускающиеся на ветру, серьёзный и чувственный голос Криса Айзека, его тоскующий фальцет… Нет, я не хочу в тебя влюбляться…
Имя пользователя / Жидкий азот
Ты бы возненавидела меня, Джульетта, я знаю, ты бы возненавидела то, что я делаю, порок, который разъедает мой мозг. Но тот, у кого есть порок, испытывает больше страданий и больше глубины, потому что, следуя тайне своей склонности, он продолжает свой путь дальше того места, где другие останавливаются. Тот, кто имеет порок, одновременно и ниже, и выше других, между стыдом и гордостью он обогащает себя всеми своими недостатками и развивает высшую степень самопознания.
Вы никогда не поймете, что в этом действии есть только любовь.
Пока надоевшие иконки занимают свои места на рабочем столе, я проскальзываю рукой в брюки. Я учусь кончать в считанные секунды. Чтобы вдохнуть больше жизни в мою изгнанную жизнь.
Я замораживаю свою сперму в маленьких бутылочках, которые храню в жидком азоте при температуре -20 градусов Цельсия, надеясь защитить возможных детей для другого завтра.
Моя сперма, несмотря на моё тело, всё ещё имеет некоторую надежду. Эти сорок три секунды – это ещё и сад детей, ожидающих жизни.
Я не знаю, кто ты, но я называю тебя своей Джульеттой; я никогда не обнимала тебя, но, как никто другой, я знаю твою кожу, потому что ты живешь во мне. Мне было бы достаточно убрать прядь твоих волос с лица, чтобы прочитать в твоих глазах все те места, куда в детстве ты хотела попасть, но никто тебя не брал. Мне достаточно почувствовать твой запах на шее, чтобы стать лучше, навязать себе новые правила и модели поведения, потому что тогда, да, имело бы смысл их соблюдать.
Ночь и день разделяют нас, как солнце и луна. Интересно, встречу ли я тебя когда-нибудь, ведь ты принесла свет в мою тьму?
Слишком долго моё тело было лишь грязью и нечистотами. Я не знаю, как я выжил.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.