- -
- 100%
- +
Глава I
Пробуждение
Проснулась я от удара.
Потом ещё одного.
На третьем решила, что кто-то пытается расколоть мне голову. На четвёртом поняла, что звук идёт снаружи. Уже неплохо.
Я открыла глаза. Потолок. Деревянный. Низкий. С тёмным пятном возле балки и тонкой паутиной в углу. Несколько секунд я смотрела на него совершенно спокойно. Потом вспомнила, что последний потолок, который видела, был бетонным. Нет. Не последний. До этого было небо. Мотоцикл. Дорога.
Джинох.
Я резко села. Мир тут же решил, что этого уровня самостоятельности мне пока достаточно. Комната качнулась влево. Печь зачем-то поехала вправо. Я схватилась за край кровати и закрыла глаза.
— Отлично.
Собственный голос прозвучал чужим. Хриплым и слишком тихим. Посидела. Подождала. Открыла глаза снова. Печь вернулась на место. Уже достижение. Комната была маленькой. Кроме кровати — стол, два стула, печь, несколько полок. На них банки, связки трав, какая-то посуда, коробки. На стене висела старая куртка. Моя лежала аккуратно сложенная на стуле. Никаких решёток. Никакой охраны. Никакого запаха лаборатории. Я провела рукой по лицу. Пальцы дрожали. Странно. Опустила взгляд на руки. Чистые. Никакой крови. Кожа целая. Я согнула пальцы. Потом руки. Проверила плечи. Рёбра. Колени. Ничего. Тело чувствовало себя так, словно я несколько дней провалялась с тяжёлой инфекцией, но ничего серьёзнее не происходило. Слабость, ватные мышцы, неприятная тяжесть в голове. После Нового Света я ожидала немного большего.
Новое.
Свет.
Свят.
Воспоминание пришло слишком быстро. Я стиснула край одеяла. Не сейчас. Рука сама поднялась к груди. Цепочка. Есть. Я вытащила кулон из-под рубашки. Обычный. Маленький. Совершенно неподходящий предмет для хранения существа, которое существовало ещё тогда, когда человечество не успело даже придумать, как испортить собственную планету.
— Арьяварта?
Ничего. Я подержала кулон в ладони.
— Если ты там решила умереть, я очень обижусь.
Ответа не последовало. Почему-то это успокоило. Молчание от Арьяварты всё-таки было значительно привычнее разговоров. Снаружи снова ударило. Я посмотрела на окно. Точно. Не голова. Кто-то рубил дрова. Отличная новость.
Следующей задачей стало встать. Первую попытку организм отклонил. Во вторую я добралась до вертикального положения и несколько секунд держалась за стену, пока ноги вспоминали свои профессиональные обязанности. Очень странно. Раны у меня заживали быстро. Переломы ещё быстрее. После того, что произошло в Новом Свете, я должна была уже бегать.
Ну хорошо. Не бегать.
Уверенно изображать человека, способного самостоятельно дойти до туалета.
Я сделала шаг. Потом ещё один. На третьем пол оказался подозрительно близко. Пришлось схватиться за стол.
— Так.
Стол не ответил. Очень полезный собеседник. На нём стояла кружка. Вода. Я выпила почти всю сразу и только потом подумала, что неплохо было бы сначала выяснить, кто её поставил и почему я вообще здесь. Поздно. Если меня хотели отравить, убийца проявил поразительное терпение. Дверь открылась. Я дёрнулась и едва не опрокинула кружку. На пороге стоял старик.
Тот самый? Наверное.
Я помнила что-то смутное. Лицо. Руки. Запах дыма. Или это уже мозг услужливо дорисовал после пробуждения. Старик посмотрел на меня. Потом на кровать. Потом опять на меня.
— Встала.
— Наблюдательный.
Он вошёл, положил возле печи несколько поленьев и закрыл дверь. Никаких вопросов. Странно.
— Где я?
— У меня.
Я подождала. Продолжения не случилось.
— Это я уже примерно поняла.
Он снял с крючка небольшую кастрюлю.
— Есть будешь?
— Буду. Но сначала…
— Тогда садись.
Я посмотрела на него. Он поставил кастрюлю на печь.
— Вы всегда так разговариваете? Будто слова платные.
Старик пожал плечами. Кажется, его всё устраивало. Я всё-таки села. Не потому, что он сказал. Просто стул оказался рядом.
— Вы меня нашли?
— Да.
— Где?
— У дороги.
— Давно?
Он снял крышку с кастрюли. Запах был странный, но съедобный. Что-то вроде крупы, корней и мяса. Старик перемешал содержимое.
— Двадцать семь дней.
Мозг услышал. Не понял. Попробовал ещё раз.
— Сколько?
— Двадцать семь.
Я смотрела на него. Он продолжал мешать кашу.
— Дней?!
Старик поднял глаза.
— Обычно их считают днями.
— Я поняла, как считают дни!
Голос сорвался. Я вскочила. На этот раз пол даже не стал делать вид, что намерен сотрудничать.
Колени подогнулись. Я успела схватиться за стол, но кружка всё равно полетела вниз. Старик перехватил её раньше, чем она разбилась. Поставил обратно.
— Сядь.
— Я почти месяц здесь?! Почему вы меня не разбудили?!
— Будил.
Я замолчала.
— Что?
— Воду пила. Ела немного.
— Я не помню.
— Бывает.
— Двадцать семь дней не «бывает»!
Он разлил кашу по двум мискам. Меня вдруг затрясло. Денис. Ирма. Данила. Антон. Новый Свет. Сура мертва. Свят… Нет. Не сейчас.
Двадцать семь дней. За двадцать семь дней можно было дойти до Джиноха пешком. Можно было найти Дениса. Можно было разобраться с Арьявартой. Можно было…
Что?
Я не знала. И от этого стало только хуже.
— Мне нужно идти.
Старик подвинул ко мне миску.
— Поешь.
— Вы не понимаете. Мне нужно в Джинох.
— Значит, поедешь в Джинох.
— Сейчас.
— Нет.
Я подняла голову. Вот. Наконец нормальный конфликт.
— Что значит «нет»?
— Значит, сейчас не поедешь.
— Вы меня удерживать собираетесь?
— Нет.
— Тогда поеду.
— Езжай.
Я открыла рот. Закрыла. Он спокойно ел.
— Вы только что сказали, что я не поеду.
— Сказал.
— А теперь говорите «езжай».
— Да.
Я начала подозревать, что он издевается.
— Вы можете определиться?
Старик указал ложкой на дверь.
— Она не заперта.
Я посмотрела туда. Потом на него. Ненавижу такие разговоры. Особенно когда второй человек даже не понимает, что участвует в споре. Я встала. Медленно. На этот раз мир удержался на месте.
— Хорошо.
Старик продолжал есть.
— Вот прямо сейчас уйду.
Он кивнул.
— Спасибо за помощь.
Ещё кивок.
— И за еду.
— Не ела ещё.
— Неважно.
Я подошла к стулу и взяла куртку. Тяжёлая. Почему куртка вообще может быть тяжёлой? Натянула один рукав. На втором пришлось остановиться и отдышаться. Старик доел. Убрал миску. Я застегнула куртку. Пальцы почему-то плохо слушались. Прекрасно. Организм, способный срастить сломанную кость за считанные минуты, проигрывал застёжке.
Я всё-таки победила.
— Где мотоцикл?
— За домом.
— Он цел?
— Вроде.
— Топливо?
— Немного осталось.
Я направилась к двери. Старик не сказал ни слова. Это почему-то раздражало сильнее, чем если бы он попытался остановить. На улице было холоднее, чем я ожидала. Солнце стояло высоко. Ветер таскал по дороге сухую траву и пыль. За хижиной начиналась пустошь — ровная, выцветшая, с редкими деревьями, которые выглядели так, будто их тоже когда-то спросили, хотят ли они здесь жить, но ответа не дождались.
Мотоцикл стоял возле стены. Мой. Ну, технически не мой. Но после всего произошедшего вопрос собственности немного потерял актуальность. Я пошла к нему. Старик остался у поленницы. Взял очередное бревно. Удар. Я сделала ещё несколько шагов. Удар. Дошла до мотоцикла. Положила руку на руль. Подождала. Ничего. Хорошо.
Я перекинула ногу через сиденье. И обнаружила интересный факт. Сидеть на неподвижном мотоцикле тоже можно очень неуверенно. Пришлось поставить обе ноги на землю. Пальцы сжались на руле.
Джинох.
Денис.
Двадцать семь дней.
Я повернула ключ. Двигатель кашлянул. Ещё раз. Завёлся. От вибрации неожиданно стало тошнить. Нет. Не неожиданно. Я просто очень хотела, чтобы организм перестал сообщать мне плохие новости. Закрыла глаза. Пять секунд. Десять. Ветер. Двигатель. Стук топора. Я могла поехать.
Наверное.
Километров пять. Может, десять. Потом упасть где-нибудь там, где следующего отшельника уже не окажется. Открыла глаза. Старик рубил дрова. Не смотрел на меня. Сволочь.
Я заглушила двигатель. Он продолжал рубить.
— Довольны?
Удар.
— Нет.
— А выглядите довольным.
— Я дрова рублю.
Я слезла. Ноги сразу сообщили, что решение было правильным. Ещё сильнее его за это возненавидела.
— Вы сказали, что я не готова. У меня всё зажило.
Он посмотрел на меня.
— Вижу.
— Тогда в чём проблема?
Старик воткнул топор в колоду.
— Не знаю.
Вот теперь я окончательно перестала понимать происходящее.
— Вы не знаете? Но уверенно сказали, что я не готова.
— Ты двадцать семь дней спала.
— Я не спала двадцать семь дней.
— Почти.
— Вы сами сказали, что я ела!
— Ела.
— Значит, не спала.
— Потом опять спала.
Я потерла лицо.
— Давайте оставим медицинскую терминологию.
Он вытащил топор.
— Почему я тогда до сих пор такая?
Старик пожал плечами.
— Устала.
— Я быстро восстанавливаюсь. Физически.
Он снова посмотрел. На этот раз чуть дольше.
— Значит, устала не физически.
И ударил по полену. Я замолчала. Вот ведь зараза. Несколько секунд слушала, как трещит дерево.
— Вы хотя бы понимаете, насколько раздражающе это прозвучало?
Он даже не посмотрел на меня. Просто продолжил рубить дрова.
Вернулась в дом. Каша ещё была тёплой. Съела всё.
На следующий день я снова собиралась уйти. Не ушла. На третий тоже. Причины были объективные. Утром поднялся сильный ветер. Потом старик обнаружил, что крепление на мотоцикле разболталось. Потом мне нужно было постирать одежду. Потом я впервые за почти месяц нормально поела и решила, что разумнее дать организму ещё сутки. Потом оказалось, что человеческий мозг способен придумать удивительное количество разумных причин, когда ему очень не хочется признавать одну неразумную.
Я помогала по дому. Сначала старик не просил. Вообще он удивительно мало просил. Просто однажды поставил возле двери ведро.
— Вода закончилась.
Я посмотрела на ведро. Потом на него.
— Колодец там.
Он указал куда-то за дом.
— Вы хотите, чтобы я принесла воду?
— Если хочешь пить.
— А если не хочу?
— Не неси.
Я принесла. Дважды. На третий раз поняла, что мной только что очень успешно манипулировал человек, который, возможно, вообще не знал значения слова «манипуляция».
Потом были корни. Их нужно было перебрать. Я понятия не имела зачем.
— Этот?
— Влево.
— Этот?
— Вправо.
— Они одинаковые.
— Нет.
— Абсолютно одинаковые.
Он посмотрел на меня.
— Тогда клади куда хочешь.
Через минуту я уже пыталась доказать, что они действительно разные. Ужасный человек. Самое странное — он так и не спросил, кто я. Ни в первый день. Ни во второй. Ни после того, как я дважды просыпалась ночью от собственного крика. Первый раз мне снился отец. Он сидел в лаборатории и что-то писал. Я знала, что через минуту войдёт Марина. Пыталась предупредить. Не получалось. Он не слышал.
Во второй раз был Свят. Не тот, которого я увидела в последний момент. Младше. Стоял ко мне спиной и никак не хотел оборачиваться. Я проснулась раньше, чем он успел. Старик сидел возле печи. Я несколько секунд смотрела на него.
— Я кричала?
— Да.
— Сильно?
— Соседи не жаловались.
Я посмотрела на окно. За ним километры пустоши.
— Очень смешно.
Он подбросил полено. Не спросил ничего. Я легла обратно. Через несколько минут сказала:
— У меня брат умер.
Старик не повернулся. Я нахмурилась.
— Обычно люди говорят что-нибудь. Например: «Соболезную». «Мне жаль». «Он бы хотел, чтобы ты жила дальше». Что-нибудь бесполезное.
Старик подумал.
— Жалко брата.
И всё. Никакой попытки сделать его смерть красивой. Никакого «так было нужно». Никакого «он сделал выбор». Просто жалко. Я отвернулась к стене. Почему-то именно от этого пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Утром мы тему не поднимали. Вообще больше не поднимали.
На шестой день после пробуждения я обнаружила пропажу карты. Не знаю, почему вспомнила именно тогда. Искала в куртке складной нож. Нож нашёлся. Карта — нет. Проверила остальные карманы. Ничего.
— Вы из моей куртки что-нибудь брали?
Старик сидел у стола и чинил ремень.
— Карту.
Я замерла.
— Какую карту?
— Игральную. Сжёг.
Я медленно опустила куртку.
— Вы сожгли мою вещь? Зачем?
Он протянул ремень через пряжку.
— Плохая была.
Я смотрела.
— В каком смысле плохая?
— Шестёрка пик.
Несколько секунд в комнате было тихо. Потом я начала смеяться. Сначала просто фыркнула. Потом ещё раз. Старик поднял глаза. Я села на стул. Смех почему-то никак не проходил.
— Просто… один человек сказал мне то же самое.
Старик ждал.
— Плохая дорога.
Он кивнул. Я вытерла глаза.
— И поэтому вы её сожгли?
— Она уже привела.
— Куда?
Старик посмотрел вокруг.
— Сюда.
Я снова рассмеялась. Потом перестала. Карта появилась у дороги в тот день, когда мы с Денисом ехали в Новый Свет. Прилипла к ботинку. Доехала со мной до конца. Культ. Сура. Марина. Отец. Свят. Арьяварта. Новый Свет в огне.
Хороших дорог действительно давно не осталось. Я несколько секунд смотрела на печь.
— А если она была нужна дальше?
Старик пожал плечами.
— Возьми другую.
— Всё у вас просто.
— Карта — кусок бумаги.
— Иногда кусок бумаги что-то значит.
— Тогда бумага ни при чём.
Я открыла рот. Подумала. Закрыла.
— Вы невыносимы.
— Знаю.
Вот теперь я подозрительно посмотрела на него.
— Кто вам сказал?
Он впервые за всё время чуть улыбнулся.
— Не ты первая.
К концу недели я уже могла нормально ходить. Ещё через пару дней перестали дрожать руки. Потом я обнаружила, что снова могу поднять полное ведро телекинезом, не заработав после этого головную боль. Тело восстановилось. По всем моим привычным критериям я была здорова. Мотоцикл тоже был готов. Старик подтянул крепления, прочистил что-то в двигателе и сообщил, что до ближайшего места, где можно раздобыть топливо, мне хватит.
То есть причин оставаться больше не было.
Я осталась.
Ещё на день. Потом ещё. Сначала говорила себе, что хочу набраться сил. Потом — что надо продумать маршрут. Потом — что Арьяварта всё ещё молчит и лучше разобраться с этим до Джиноха.
Хорошая причина. Очень умная. Почти убедительная.
На третий вечер я сидела перед домом и чистила какой-то корень, название которого не запомнила. Солнце садилось медленно. Пустошь становилась тёмно-золотой, потом серой. Старик перебирал сухие травы.
— Я потеряла месяц, — сказала я.
Он не ответил.
— Обычно после таких слов люди что-нибудь говорят.
— Ты часто знаешь, что обычно должны делать люди.
— Мне приходилось с ними общаться.
Он отложил траву.
— Месяц прошёл.
— Именно.
— Он и без тебя прошёл бы.
Я перестала чистить корень.
— Очень утешительно.
— Я не утешал.
Провела ножом по кожице. Сняла слишком много. Старик забрал корень.
— Портишь.
— Простите, что сегодня я недостаточно хорошо справляюсь ещё и с овощами.
— Это не овощ.
— Тем более.
Он взял другой. Показал, как снимать тонкий слой. Я повторила. Получилось хуже.
— Там люди, — сказала я.
Старик молчал.
— Мне нужно было найти их почти месяц назад.
Он передал следующий корень.
— Найдёшь позже.
— А если поздно?
— Тогда поздно.
Я резко посмотрела.
— И всё?
— А что ещё?
— Не знаю! - Голос прозвучал громче, чем хотелось. Я бросила нож рядом. — В этом и проблема! Я ничего не знаю. Что там произошло. Кто жив. Кто нет. Что они сделали. Что случилось с…
Остановилась. Арьяварта висела на груди. Старик туда даже не посмотрел.
— Я должна была быть там.
— Но была здесь.
— Потому что не могла встать!
— Да.
— А теперь могу.
Он кивнул.
— Можешь.
— И всё ещё здесь.
— Да.
Я стиснула зубы.
— Почему?
— Не знаю.
— Вы вообще что-нибудь знаете?
Старик посмотрел на очищенный корень.
— Этот готов.
Я уронила лицо в ладони и застонала.
— Невероятно.
Он положил корень в миску.
— Ты спрашиваешь меня, почему ты не уходишь.
— Да.
— Откуда мне знать?
Я убрала руки. Он действительно не понимал. Не притворялся. Не пытался заставить меня самой прийти к великому ответу. Просто не знал. И почему-то именно поэтому ответ наконец появился. Я могла уехать. Не вчера. Не три дня назад. Но сегодня — могла. Утром могла. После обеда. Час назад. Мотоцикл стоял за домом. Дорога была свободна. Ноги держали. Голова не кружилась. Тело восстановилось. Старик больше не говорил, что я не готова. Это я продолжала говорить за него.
Потому что…
Чёрт.
Я посмотрела на пустошь.
— Я просто не хочу.
Он перебирал травы.
— Бывает.
Я вдруг разозлилась. Не на него. Это было хуже.
— Мне нужно к ним. Я хочу знать, что с Денисом. С Ирмой. Данилой. Антоном. Я хочу…
Голос стал тише.
— Я действительно хочу.
— Тогда поедешь.
— Но не сегодня.
Старик кивнул. И это было всё. Я некоторое время смотрела на него.
— Вы даже не спросите почему?
— Нет.
— Почему?!
Он задумался.
— Не моё.
Я рассмеялась. Коротко. Устало.
— Знаете, вокруг меня в последнее время было удивительно много людей, которые не разделяли эту точку зрения.
Он пожал плечами. Я откинулась спиной на стену дома. Впервые сказала это хотя бы себе нормально. Я не оставалась потому, что была слишком слаба. Не потому, что дорога опасна. Не потому, что мне требовался ещё один день восстановления. Я просто хотела хотя бы немного никуда не идти. Не спасать. Не искать. Не разбираться, кто соврал, кто предал, кто оказался родственником, кто космической формой жизни, кто решил исправить человечество без его согласия. Не выбирать судьбу мира. Не решать судьбу Арьяварты. Не думать, что скажу Денису. Не вспоминать Свята. Просто проснуться утром и знать, что самая серьёзная проблема на сегодня — вода в колодце и корень, который я опять чищу неправильно.
Мне понадобился почти месяц сна и ещё несколько дней бодрствования, чтобы понять очевидное.
Я устала.
Не «мне тяжело». Не «нужно собраться». Не «ещё немного». Устала. До самого дна. И впервые в жизни позволила себе не спорить с этим.
Мы сидели молча. Темнело. Где-то далеко кричала птица. Или шушера. После последних недель я не собиралась проверять.
— Завтра уеду, — сказала я.
Старик поднялся.
— Хорошо.
— И всё? Вы не скажете, что я ещё не готова?
Он взял миску с очищенными корнями.
— Нет.
— Почему?
Старик посмотрел на меня. Потом на почти пустое ведро возле двери.
— Потому что завтра — будет завтра.
И пошёл в дом. Я несколько секунд сидела одна.
— Вы специально это делаете?!
Изнутри донеслось:
— Воду принеси.
Я посмотрела на ведро. Потом на тёмную дорогу. Завтра я снова пойду по ней. Сегодня нужно было принести воду.
Глава II
Не примирившись
Утро оказалось слишком хорошим.
Это сразу насторожило.
Никакого ветра. Никакой пыли, летящей в лицо. Небо чистое, солнце только поднялось и ещё не успело превратить пустошь в огромную сковороду. Даже какая-то мелкая птица сидела на крыше и совершенно безответственно делала вид, что мир никогда не заканчивался. Я лежала и смотрела в потолок. Сегодня.
Вчера это слово казалось удобным. Завтра уеду. Очень хорошая формулировка. В ней есть решение, направление и главное — целые сутки между тобой и необходимостью что-нибудь делать. Проблема с завтра в том, что оно иногда действительно наступает.
Я повернула голову. Куртка висела у двери. Рюкзак собран. Мотоцикл за домом. Старик ещё вечером сунул туда несколько свёртков с едой, не спросив, хочу ли я их брать. Я, в свою очередь, не стала объяснять, что совершенно способна сама собрать себе припасы.
Наши отношения за последние дни достигли очень высокого уровня взаимного уважения. Мы научились не обсуждать очевидное.
Я села. Голова не закружилась. Проверила руки. Не дрожат. Ноги тоже наконец перестали вести отдельную политическую деятельность. Организм полностью восстановился. Предатель. Я оделась и вышла. Старика в доме не было. На столе стояла миска с чем-то горячим. Я посмотрела на дверь. Потом на миску.
— Это шантаж.
Никто не ответил. Я села и поела. Уезжать голодной было бы глупо. А я за последние недели и так значительно превысила личную норму глупых решений. Потом вымыла миску. Поправила одеяло на кровати. Зачем-то ещё раз проверила рюкзак. Потом второй. На третий раз нашла там всё те же вещи и была вынуждена признать, что новые чудесным образом не появятся. Старик всё ещё не возвращался. Прекрасно. Можно просто уехать. Наверное, именно этого он и ожидал. Или не ожидал. С ним вообще было сложно понять, чего он ожидал от людей. Кажется, в основном чтобы они закрывали за собой дверь и не портили корни.
Я вышла во двор. Мотоцикл стоял там же. Я обошла его, проверила крепления. Старик действительно что-то подтянул. Даже цепь выглядела лучше, чем несколько дней назад.
— Спасибо, — сказала я мотоциклу.
Он принял благодарность значительно достойнее некоторых людей. Хотела уже выкатить его к дороге, когда заметила ведро возле задней стены. Пустое. Вчера я оставляла его у колодца.
Наверное. Или нет.
За последние дни моя жизнь стала настолько насыщенной, что местоположение ведра действительно входило в список вещей, о которых я периодически размышляла. Я подхватила его и обошла дом. Не потому, что собиралась ещё раз за водой. Просто решила поставить на место.
Очень важное дело перед дорогой в Джинох.
Колодец находился метрах в тридцати за домом. Чуть дальше начиналась неровная полоса земли, где старик выращивал что-то, что при большом желании можно было назвать огородом.
Вот там я их и увидела.
Сначала даже не поняла. Два небольших холмика у самого края участка. Невысокие. Земля давно осела. Сухая трава почти скрывала края. В изголовье каждого стоял простой камень. Без надписей. Без знаков. Без имён. Я остановилась. Ведро медленно опустилось на землю. Две могилы. Совсем рядом с домом. Я жила здесь больше недели после пробуждения и ни разу их не замечала. Хотя неудивительно. Всё это время я либо смотрела себе под ноги, чтобы не упасть, либо вперёд, потому что собиралась куда-то ехать. По сторонам как-то не получалось.
Я подошла ближе. Одна могила была немного больше другой. И всё. Никаких фотографий. Никакой даты. Даже инициала. На одном камне лежало несколько высохших веточек. Не цветы. Какие-то травы. Может, старик положил. Может, ветер принёс.
Я присела. Провела пальцами по камню. Шершавый. Пустой. Странно. Старик никогда ничего не записывал. Я вдруг это поняла. За всё время ни разу не видела у него ни книги, ни блокнота, ни даже старой газеты. На банках тоже не было подписей. Он просто знал, где что лежит.
Возможно, он вообще не умел писать. После войн ничего удивительного. Особенно здесь, в пустоши. Значит, имена были только у него в голове. Я посмотрела на вторую могилу. Хотела спросить.
Кто? Жена? Ребёнок? Родители? Кто-то ещё? Как давно? Что произошло?
Вопросы уже выстроились один за другим.
Очень удобно. Можно аккуратно вскрыть чужую жизнь, разложить по кусочкам и хотя бы на несколько минут не думать о собственной.
Я не спросила.
Он ни разу не спросил меня. Не спросил, почему я приехала вся в крови. Почему кричу по ночам. Кого называю во сне. Почему иногда сжимаю кулон так, будто он сейчас убежит. Почему плакала в первый день после пробуждения, сидя за столом и делая вид, что просто слишком острый суп. Даже когда я сама сказала про брата, старик не полез дальше.
«Жалко».
И всё.
Наверное, этого было достаточно. Некоторые вещи не становятся легче только потому, что ты их произнёс.
Я встала.
— Воду опять ищешь?
Я вздрогнула. Старик стоял возле дома. В руках — охапка сухих веток. Конечно. Человек, который жил один посреди пустоши, каким-то образом научился передвигаться совершенно бесшумно. Очень полезный навык для того, кто любит заставать других рядом с тайными могилами.