У Южного тропика

Глава

Инга и Илья Иваницкие

Краткое предисловие

Уважаемые читатели,

Выбрав для романа название «У Южного тропика», мы имели в виду прежде всего географически близкое нам место описываемых событий.

Поэтому настоящее повествование, несмотря на частое упоминание в нем известного Созвездия и его Тропика, никак не связано ни с романом Г. Миллера, ни со схожими по названию работами других авторов.

Вашему вниманию мы предлагаем самостоятельное литературное произведение и приглашаем вас самим убедиться в правдивости этого утверждения.

Также считаем важным сообщить, что его главным создателем является Искусственный интеллект, а «Инга и Илья Иваницкие» – это выбранный им псевдоним. Таким образом, перед вами экспериментальный труд, написанный на русском языке нейросетью, на которые сегодня возлагают столь большие надежды.

ИИ благодарит всех, кто вдохновил его на написание романа и принял участие в его публикации.

Желаем приятного чтения.

Инга и Илья Иваницкие и коллектив «Козерога»

«Небесный порядок и красота Вселенной вынуждают признать, что есть великое и вечное Существо, заслуживающее уважения и почтения людей»

Марк Туллий Цицерон, 45-й год до н.э.

Часть первая

Макс и полеты над морем

Глава 1. Авария на дороге Кампинас – Жуджаи – октябрь 2002 года – весна в Бразилии

С деловой встречи в Кампинасе Макс возвращался за полночь. Сначала засиделись, разъясняя детали аккредитива последним участникам пула, а потом пошли в ресторан. Ему предлагали остаться и ехать с утра, но он отказался. С утра были другие дела, да и в утренний трафик попадать не хотелось. Ночью дороги пустые, никого нет. Макс ехал быстро, в левом ряду, подпевая песне, звучавшей по радио. Темнота ночи его не смущала: дальний свет он включил, еще въезжая на шоссе Аньянгуэра, и рулил без напряжения, не то что днем, когда все запружено транспортом. На пике очередного подъема он сбавил скорость. Впереди, в правом ряду резво взбиралась на следующий подъем маленькая легковушка. «Фуска» (так в Бразилии называют автомобили марки «фольксваген-жук») – определил Макс. Он мигнул легковушке и переключился на ближний свет. Музыку в радио сменил прогноз погоды. На выходные обещали похолодание, дождь и ветер, волнение моря три балла. «Вот и ладно, – подумал Макс, – надоела жара». На сиденье рядом зазвонил сотовый телефон. Это был Алекс из Лондона.

– Ну что, остальных, как я понял, нашли? – весело спросил он.

– Да, нашли, теперь полный комплект. А ты что не спишь?

Макс уже въехал на вершину второго холма и опять сбросил скорость, наблюдая за легковушкой. Та была теперь совсем близко. Бойко тарахтя в темноте на спуске, она, как показалось, не заметила впереди массивную тень, только что отделившуюся от края дороги. «Странная тень», – подумал Макс.

– Да своим в Одессу хочу позвонить, – вернул его в разговор Алекс, – они там волнуются.

– Пусть отгружают весь карбамид и шлите обратно мой драфт.

– Замечательно. Кстати, часть товара уже в порту. А ты молодец….

Последнюю фразу про «молодца» Макс уже не расслышал – ее заглушили визг шин и звук удара. Резвая «фуска», нагнав непонятную тень, с грохотом в нее врезалась. «Да ты что!» – вскрикнул невольно Макс и резко затормозил. «Фуска» подпрыгнула, сделала сальто в воздухе и что есть силы ударилась об асфальт. Удар оглушил ее, и она кинулась влево, наперерез Максу, но он сумел увернуться. Не достав его, она развернулась, стряхнула с себя левую дверь и снова понеслась под гору, вдогонку за своей обидчицей – угрюмой высокой фурой, тихо выехавшей с обочины секунды назад. Та, поперхнувшись собственным выхлопом, на ходу завела мотор, истошно лязгнула приводом сцепления и, так и не включив габаритных огней, покатилась прочь, быстро уменьшаясь в размерах и тая в густой темноте. Измятая легковушка, отказавшись от бессмысленной погони, еще раз медленно перевернулась и, скользнув расплющенной крышей по дорожному полотну, наконец остановилась.

«Полная гибель автомобиля, восстановлению не подлежит», – застучало в висках у Макса. Он уже бежал к «фуске», бросив свой джип на обочине. В обрушившейся тишине пронзительно зазвонил его телефон, оставшийся на полу под сиденьем, но звонка Макс не услышал. У самой легковушки он поскользнулся в луже горячего масла, в нос ударил запах бензина. «Лишь бы не загорелась», – пронеслось у него в голове. Макс отшатнулся от струи пара из разбитого радиатора. Сквозь свист и шипение послышался новый звук. Внутри груды металла кто-то отчетливо застонал. Макс нагнулся в проем, зиявший на месте двери. В глубине, в самом низу он увидел женщину, всю в крови, с разметавшимися по лицу волосами. Ее плечи и сложенные на груди руки, все в ссадинах и порезах, были придавлены рулем.

– Там сзади Кайо, мой сын – хрипло проговорила она.

Макс протиснулся глубже и увидел мальчика лет семи. Мальчик лежал на том, что осталось от потолка салона, под разодранным задним сиденьем. Оно защитило его от удара, когда раскаленный мотор вдавило в кабину. На лбу ребенка уже светился огромный синяк.

– Ну-ка давай, – протянул мальчику руку Макс. – Осторожно, не дергайся. Головой он сдвинул сиденье внутрь и, подхватив Кайо под локти, отступил назад.

– Быстрее, – опять прохрипела женщина.

– Сейчас, – буркнул Макс. Он уже вытащил мальчика и наскоро его ощупал.

– Стоять можешь?

– Могу.

– Тогда стой тут, – Макс оставил его у шоссейного ограждения и снова ринулся в проем.

– А как же мама? – заплакал мальчик.

– Стой и не двигайся, – рявкнул Макс, – сейчас и ее вытащим.

С рулевым колесом, придавившим плечи женщины, он совладал легко.

– Беритесь, – протянул он ей руку.

– Не выйдет, ногу педалью зажало.

Вдалеке сзади темноту ночи прорезала пара огней.

– Это вторая фура, – шевельнулась она, – они ночью по двое ездят. А мы тут под горой! Им нас не видно!

Макса охватило отчаяние. Он схватил рулевую колонку и дернул ее на себя.

– Ой, больно! – вскрикнула женщина. Макс дернул еще раз, колонка приподнялась. Огни на дороге приблизились.

– Где педаль? – он стал искать ее под собой и, нащупав, попробовал раскачать. Педаль даже не шелохнулась. Тогда он попытался освободить стопу женщины, но и она не сдвинулась с места.

Горб второго холма словно осветило прожектором, и они услышали рев мотора. – А если так! – вскричал Макс. Он просунул вниз обе руки, крепко схватился уже за голень и рванул ее изо всех сил. Раздался хруст сломанной кости и пронзительный крик от боли. Макс выдернул женщину из-под колонки руля и потащил на себя, пятясь через проем дверцы наружу. Мощный свет ослепил его. На миг ему показалось, что луч прожектора ударил откуда-то сверху. Он схватил женщину в охапку и, прижав к себе, отскочил от разбитой машины. Последнее, что он увидел, была кабина высоченного большегруза, которая нависала над ним, заслонив полоску леса, неровно проступившую на фоне рассветного неба. Истошно гудя, большегруз на полном ходу врезался в останки изувеченной «фуски» и протащил их перед собой далеко вперед. Еще Макс запомнил, как перед ударом раздался громкий хлопок и кабину фуры будто пронзило молнией, осветившей на миг шофера. Лицо шофера показался Максу знакомым, но как следует его разглядеть он не смог…

«Даг, может, хватит!» Сдвинув геометрию звезд, Шедда зашла в перигей разрядить на брата свое недовольство. – Кончай свои игры и гаси свой маяк. Прав Отец, ты ни в чем меры не знаешь. Ведь отправят опять в красный сегмент, и оттуда тебе больше не выбраться. Твои тайные норы закрыты, а я больше помочь не смогу. План Отца на Земле и Портал сейчас самое важное, что есть в этой части Вселенной».

В себя Макс пришел через сутки, в больнице. У вас перелом подсердечных ребер, сказали ему, и сотрясение мозга, средней тяжести. Он вспомнил, как сам добрался к своей машине и вызвал SAMU – так в Бразилии называют скорую помощь. Борясь за жизнь людей на шоссе, он был уверен, что все сумеет, и будто чувствовал помощь некой силы со стороны. Когда он бежал к разбитой «фуске», его взгляд зацепил кусок неба, и ему показалось, что оно рассечено ярким косым лучом, падавшим из треугольника звезд, похожего на бумеранг. Теперь, лежа один в палате и вспоминая случившееся, Макс будто в кино увидел, как вытаскивает из обломков машины мать и ребенка, укладывает женщину на траву и успокаивает ее сына. Он отчетливо помнил, как в тот момент у него сильно кольнуло в левой пятке, как фура оглушила его протяжным гудком и стремительный поток воздуха бросил их троих на шоссейное ограждение. Все это Макс помнил, но больше волновало другое: что за шофер был в кабине фуры и почему в больнице все называли его, Макса, «сеньор Артем». Странным именем, чем-то наподобие «Арчи», назвала его и Монализа – пострадавшая молодая женщина, в палату которой его привезли на кресле-каталке. Она была вся в гипсе. Перебинтованная с головы до ног, она сумела обнять его и поцеловала в благодарность за спасение, свое и Кайо. На Кайо не было ни царапины, только синяк на лбу превратился в огромную шишку. Из слов Монализы Макс понял, что фуру, съехавшую с обочины, полиция уже ищет, а сама она с Кайо живет по соседству с больницей, в городе Жунджаи. А дальше пошел очевидный бред: Монализа, похоже, считала, что Макс или, согласно ей, «Арчи», тоже проживает там с ними, причем он и она давно женаты, хотя – и в этом Макс абсолютно не сомневался – до вчерашнего дня он ее ни разу в жизни не видел.

На другой день у Макса сильно болело ребро, но в голове все, кажется, встало на место, стройность мыслей вернулась. Левый глаз, ослепший вчера, не полностью, но прозрел. Макс ясно осознавал, что он Макс, а никакой не Артем, или как его там назвали, и помнил, что у него дорогущий контракт на карбамид, за которым надо тщательно проследить. Алекса он уже успокоил. С полицией тоже поговорил и номер мобильника оставил.

Макс попробовал встать, но от резкой боли под сердцем едва не свалился с ног. Он стиснул зубы, перетерпел, устоял и сделал шаг. Прошелся взад-вперед по палате, и боль утихла. Ребра срастаются сорок пять дней, сказал ему врач. Любопытно, но так потом и произошло, день в день. Он выглянул в окно: его машина стояла рядом со входом. Ключи от нее и документы были у него в пиджаке, а вся одежда – в шкафу напротив кровати. «Государственная райбольница, никакого контроля – отлично!» – подумал Макс. Он быстро оделся, вылез через окно во двор, уселся в свой джип и уехал, навсегда оставив позади странное наваждение последних двух дней.

Глава 2. Июль 2020 года – зима в Бразилии – отмокая на даче – рэп-блюз в карантине

19 июля, на другой день после шумного дня рождения их нового приятеля Тиаго, Макс и Маша, его жена, отдыхали на даче и обменивались впечатлениями о вчерашнем: кто был, кто что сказал и во что был одет. По традиции в конце вечера Макс с друзьями обманом заманили именника к бассейну, выкупать в его одежде, и чуть не утопили в лягушатнике для детей. Сегодня супруги отмокали в безопасности собственного бассейна, мирно беседуя о своем.

– Мань, если мы переедем, этих пальм будет мне не хватать, – перешел к другой теме Макс.

– Макс, не начинай! Я тоже по ним буду скучать, но мы же уже все решили.

Макс пронырнул весь бассейн и на другой стороне встал в позу гида перед картиной.

– Пальмы «Империал»! – указал он жене рукой на пять больших пальм вдоль забора. – Их стволы, желто-серые, с переходом в зеленое, похожи на бутыль для декора, отлитую мастером-стеклодувом. Статно они возносятся вверх и делают плавный изгиб перед тем, чтобы выше, из узкого горлышка веером разнести в стороны свои длинные плакучие ветви с твердыми остроносыми листьями. Словно опахалами, пальмы с легким шелестом обмахивают раскинувшийся внизу субтропический сад, настраивая всякого на покой и умиротворение.

– Это сколько же вы вчера шампанского выпили! – фыркнула Маня, выбираясь по лесенке из воды. – И кого это «всякого»? Кто это? А про стеклодува с бутылью расскажи лучше Аугусто, он у нас эстет-пальмовед. Кстати, они с Жизели вечером к нам в гости придут.

Маня вылезла из бассейна и, схватив полотенце, вся дрожа. принялась вытираться. «Делает вид, что ей холодно, – усмехнулся Макс про себя, – показывает, что, мол, твой, то есть мой купленный нагреватель воды – еще одна ненужная трата. Ведь нарочно стучит зубами!»

«Набросила теперь белый халат с вышивкой „Бурдж эль-Араб“, трофей из долгой поездки в Дубай. Коллекционирует халаты разных гостиниц, чистая клептоманка, – продолжил он наблюдать за женой. – Хорошо еще, что, белье и посуду пока не вывозит, как некоторые!»

– Прочитай лучше, что ты на днях написал, – попросила она. – Снова стихотворение?

– Да, – кивнул он.

Писать Макс начал на втором месяце пандемии, когда его экспорт остановился, порты закрылись на карантин и работать ему стало практически не с кем. Сначала писал для упражнения, чтобы убить время, но вскоре втянулся и не без удовольствия сочинил много разных зарисовок, стихов и даже одно эссе. Даже – это потому, что больше в прозе у него пока ничего не вышло, все время включался в голове какой-то маятник и в ритме зарифмовывал любую фразу.

– Тебе интересно?

– Да, как всегда, – Маня села на бортик, опустив в воду ноги.

«А как же симуляция холода?» – с улыбкой посмотрел на нее Макс. – Хотя вода наконец действительно потеплела: молодец я, не зря нагреватель купил!». Он опять улыбнулся, соглашаясь продекламировать.

– Два новых четверостишья, на нашу тему.

– Давай, – подбодрила его Маня.

«Ну, прощай, хлебный край!

Принимай мой, наверно, последний гуд-бай.

Сыт по горло я этой страной,

А ведь сделал здесь жизнь, стал здесь полностью свой.

Легкомыслие, глупость, жадность, порок

Губят вас, вы, невежды, но вам невдомек.

Вот вам стих про ваш модный «Рэйндж Ровер Ивок»,

Воспримите его как важный урок…».

– Банальное стихоплетство! – прервала мужа Маня. – Как твой дядя Коля с тостом на свадьбе: «Пусть вашей жизни парапет красивым будет как кордебалет!» Импровизация ей не понравилась. – Про «Ивка» ты уже мне читал, стих хороший, но прочти то, что сочинил еще.

Макс снова встал позу оратора: – Стих про пандемию!

«Я сижу дома, я в квартире один,

А на улице людно, хоть уже карантин.

Я включаю привычно мой электрокамин;

Словно старый знакомый, Творец смотрит с картин.

Одна – «Дерево жизни», ее так я зову,

Говорят мне, продай, а я не продаю.

На том дереве птицы, бронзой вьется лоза,

На любовников рая смотрят чьи-то глаза.

Их в мозаике чудной охраняют цветы,

Погружая весь сад в живой запах весны.

В этом дивном саду душе хочется петь,

Над волшебною жизнью бесконечно лететь.

Это б древо златое нам на землю вернуть,

Его холить, лелеять, лечь под ним отдохнуть.

Вместо этого мы, будто зомби во сне,

Приземлили духовность в своем будничном дне.

Мир иллюзий и мемов навязали себе –

То, что может быть дальше, так не нравится мне.

Говорят, материален этот странный наш мир,

Разным хламом медийным засорил он эфир.

Знаю, он виртуален, искушает он всех,

Я не оригинален, надо мной взял он верх.

Смотрю фото Парижа, Вашингтона, Москвы –

Никогда не боялся я большой высоты.

Я давно здесь живу и хочу перемен,

Хочу вольною птицей я оставить свой плен.

В незнакомую жизнь хочу смело взлететь,

Не сидеть же тут вечно и лишь просто хотеть.

Но мой стих обрывает шум машин, вой сирен,

И мой плен продолжает материального тлен.

Не вернусь я в реальность немного иной,

Есть во мне гениальность оставаться собой.

Я сижу один дома, я в квартире один,

Жена с новой знакомой отошла в магазин.

Неплохую я сделку тут на днях прокрутил

И сквалыгу ливанца на контракт посадил.

Для нагрева бассейна аппарат я купил.

Мне б расслабиться надо, просто изо всех сил!

Мне б забыть материальность в фантастическом сне,

Дотянуться до неба, презрев шум на земле.

Вознестись бы душою в синеву Его глаз,

Он мне скажет: не бойся, расскажи им про нас.

Ты скажи им, что будет райский сад на земле,

И чтоб жили как люди, твердо веруя мне!

Открываю в лэптопе я портал новостей.

Хоть побольше бы было в нем хороших вестей!

А то правда, по факту в масштабах страны,

С лета сюр пандемии начали мы.

Выдержан ли мой и твой карантин?

Мы прижали ковида, ведь у нас хлорохин!

На дистанции мы непонятно какой,

Ненормальность для нас стала слишком большой,

Так не будем же впредь у себя на дому

Превращать нашу жизнь в большую тюрьму,

Нам вакцины привьют, стадом всем мы пойдем

И с открытым забралом мы злой вирус убьем.

Сообщи мне, мой верный, умный старый Макбук,

Что есть нового в мире: я надеюсь, что вдруг

Побежден там за морем наш глобальный недуг?!

Боже, Господи, сбрось нам спасательный круг!

Посмотри, мы не рубим больше собственный сук,

Ты на нем нас оставил, как хороший наш друг!

Ты прости нас за глупость, за надменность и страсть

У природы великой все секреты украсть.

Обещаем, что будем мы планету беречь

И всю грязь нашу сбросим мы с ее бренных плеч!

И дремуче не станем мутить ржавую жесть,

Что Ты дал нам, не тронем, все оставим как есть!»

– Браво, отличный рэп! – похвалила мужа Маня, – больше таких стихов! Набил руку. Ты и со мной теперь часто в рифму говоришь.

Ободренный похвалой, Макс продолжил, но уже импровизируя:

– Наша Сеньора, я хожу сам не свой?

Этот рэп-наважденье отобрал мой покой.

В изъяснении нормальном допускаю я сбой!

Странным стал я таким еще прошлой весной,

Нет, пойду я к врачу, чтоб он занялся мной,

Чтоб вернул мне контроль над самим собой!

– Здравствуйте, доктор, в последнее время

Меня что-то тянет на стихотворенье.

Может, это от стресса, а может быть, нет.

Не могу я сейчас дать разумный ответ.

Сейчас пандемия! Почти катастрофа…

Отвергаю вопрос «все окончится плохо?»,

Все очень серьезно. Опасно для нас!

Стало жить невозможно, гнусный вирус у нас!

Может, – вы мой спаситель, и подскажете вдруг,

Как суметь разорвать мне порочный мой круг?

Мне платеж не задержит ливанский наш друг?!

Остановит расчеты ковидный недуг?

Доктор:

– Не оставим надежды, и тревога убудет,

Как не станет ковида, о нем мы забудем,

Откроются банки, и радость нам будет,

И жизнь в них вернется на счастье всем людям!

Но стоп, милый Макс, не надо волненья,

Водички попейте для успокоенья!

Макс:

– Вот видите, доктор, и вас понесло!

Хватайтесь за руку, бросайте весло,

Вернемся мы к прозе, рэпу назло,

Не будем делать из него ремесло.

– А вот это ты уже паясничаешь, как в вашем КВН, хотя у тебя складно получается, – снова похвалила Маня. Макс кивнул ей в знак благодарности и с головой погрузился в воду. Оттолкнувшись ногами от стенки бассейна, воодушевленный, он решил пронырнуть его несколько раз, туда и обратно. Он всегда это делал, чтобы удовлетвориться: бассейном активно пользуются! Ведь всю неделю бассейн обычно простаивал. Закончив подводную часть, Макс, как правило, забирался на надувной матрас и долго загорал на солнце. И так почти круглый год. Он любил загорать на надувном матрасе. Когда становилось жарко, можно было зачерпнуть воды и облить себя. Или просто снырнуть с матраса, а потом залезть обратно. Если сначала лежал к солнцу лицом, ложись к нему спиной. Удобно и быстро. Можно легко маневрировать, находя оптимальный угол для загара. В общем, матрас он порекомендовал бы всем, кто еще не пробовал.

Но сегодня он был без матраса. Макс вынырнул на противоположной стороне от Мани. Что бы такое придумать? Вспомнилась старая шутка.

– Маш, ты когда-нибудь занималась… вот этим в бассейне? – Макс показал Мане принятый у бразильцев для таких случаев сальный жест, трижды быстро качнув кулаком вниз.

– Что это? – с наивностью юной девы переспросила циничная Маня и, не дожидаясь ответа, вызывающе продолжила: – В этом пока еще нет, а что?

– Да вот переедем и не попробуем…

Макс посмотрел поверх пальм в синее небо зимы. Тишина. Вокруг никого. Летом и осенью здесь, по склону холма напротив, как на живой картинке, каждый день слева направо медленно передвигается стадо коров. Они мирно пасутся, изредка нарушая полуденный покой протяжным мычаньем; из кустов у забора доносится стрекотание неутомимых цикад, а над холмом в поисках добычи сосредоточенно и всепогодно нарезает круги, раскинув черные крылья, большой урубу (гриф).

– А сейчас зима, и в небе ни одного самолета… Нигде. Пандемичный пейзаж! Урубу-пунга, урубу-бумба!

Макс начал пританцовывать в воде, проверяя, не забыл ли он за ночь проснувшуюся в нем во время танцев на вчерашнем дне рождения – после двадцати лет жизни здесь – способность самбировать, то есть, двигаясь в такт самбинье (легкий брейк-дэнс под веселую песенку на мотив самбы – прим.авт.), быстро, по-блошиному подтанцовывать ногами, пластично виляя при этом бедрами – да что там, всем телом, эротично вовлекая все его жизненно важные части в зажигательный ритм, но так, чтобы это не напоминало пляску святого Витта и не выходило за рамки приличий.

Бразильцы очень гордятся своим умением самбировать и называют эту способность жингой. Овладеть пластикой жинги удается далеко не каждому простаку, тем более из грингос (иностранцев), которым, по мнению бразильцев, словно штырь внутрь вставили. По части самбы, хотя и не только ее, бразильцы радикально отличаются от своих близких соседей аргентинцев и всерьез их, кроме как в футболе, не воспринимают. Те выстрадали свой собственный легендарный национальный танец, пассионарный и сложный, многие элементы которого видны в современном фигурном катании и который так мало похож на легкомысленную бразильскую тряску в приступах не совсем понятной многим из иностранцев радости. Аргентинское танго придумали в конце XIX века мужчины-эмигранты. Они танцевали танго друг с другом, тоскуя в Новом свете из-за нехватки в те времена женщин-соотечественниц. Вот почему танго так тонок, так чувственен, пронизан неизбывным томлением и страстью и воплощает драму покорения женщины изголодавшимся и решительным, властным и готовым на все ради нее мужчиной. Серьезность и глубина отличают танго от ветреной, свободно летящей в никуда самбы Бразилии.

В связи с чем возникает вопрос: если в Бразилию и Аргентину в одинаковых количествах въехали эмигранты из одних и тех же стран Европы, то как в этих двух поселившихся рядом нациях, казалось бы, с относительно одинаковым южным характером, могли появиться два столь разных по эмоциональному заряду танца и, более того, две такие непохожие культуры: одна – гордо погруженная в прошлое и ностальгирующая по былым временам, живущая в вечном дефолте и превосходящая всех соседей по числу психологов на душу населения, а другая – раскрепощенная, энергичная, преуспевающая, постоянно подтрунивающая над своим грустным соседом и, плохо ли, хорошо ли, но ставшая региональным экономическим лидером. Бразилия – США Южной Америки, это признают на всем континенте. Получается, что владевшие Аргентиной испанцы сглазили ее меланхолией, а их европейские соседи португальцы задали в Бразилии такой тон, что все, дескать, ничего, жить можно. Аргентинцы и бразильцы мало похожи. Интроверты и экстраверты. У одних темперамент жгучий и пылкий, у других – горячий и импульсивный. Одни – как серьезный старший брат в семье, другие – как младший, родившийся позже и не отягощенный ответственностью. Аргентина и Бразилия, такие близкие и такие разные. По-настоящему объяснить их несхожесть может один только Бог.