- -
- 100%
- +
– Тебя мать бьёт? Меня мои ни разу, интеллигенты они, а бабушка давно ещё пыталась, ох, они тогда и переругались все. Они меня игнорируют в воспитательных целях. Знаешь, лучше бы ремня всыпали и забыли, чем так, по три дня молчания, будто меня в это время не существует. Зато потом, когда миримся, такие добрые становятся, целуют, обнимают. Но шмотки от них не допросишься, считают, это разбалует меня.
Варя не представляла, как это «игнорируют», по ней и хорошо, если бы мать отстала и дала спокойно читать книги, не приставала бы с делами и заданиями. Варя внезапно поняла, что мама никогда её не обнимала. Совсем. А когда Варя делала попытки прижаться к ней, то мама отстранялась, как сегодня. С Лёвушкой иначе, Лёвушка «маленький ангелочек». «А я? Какая я?» – подумала Варя и стала разглядывать подругу. «Надо же, совсем не замечала, какие у Ани красивые глаза, похожи цветом на тёмный янтарь, а у меня радужка, то серая, то светло-зелёная, то голубая, так сразу и не поймёшь».
– Аня, а ты красивая.
– Да, я знаю, просто одеваюсь не очень, – вздохнула подружка:
– Мне мама юбку отдала, но она мне большая и длина не модная.
– Хочешь, я у соседки спрошу, она на следующей неделе улетает, но может быть успеет тебе перешить. На том и договорились. Часы звякнули девять, пора бежать домой. Аня проводила их до двери, Лёвушка всю дорогу похныкивал, что устал, Варя торопила его и подбадривала, как могла. Дома в прихожей к ним вышла мама, у неё блестели глаза, и она нарочито громко заговорила каким-то незнакомым тоном:
– А вот и мои вернулись, Варенька и Лёвушка. Раздевайтесь, мойте руки и за стол, а тортик после того как съедите пюре с котлеткой.
Варя подтолкнула Лёвушку из ванной на кухню. Там, за столом важно восседал раскрасневшийся Олег Игоревич, верхние пуговички его белой рубашки были расстёгнуты, рукава по-хозяйски закатаны. Круглая голова с залысинами, маленькие цепкие глазки и сизый нос. Варе мужчина ещё при первом знакомстве не понравился, впрочем, и он, улыбался ей узкими губами, а взгляд его оставался неприятным, холодным. Наталья Петровна напротив, рьяно изображала из себя радушную хозяйку и добрую мать. Варя наскоро проглотила ужин, не ощутив вкуса торта, выскочила из-за стола и ушла в свой угол, там включила светильник и уткнулась в книгу. Поначалу текст не воспринимался, Варя невольно слышала мамин смех, когда Олег Игоревич пытался разговаривать с Лёвушкой, подделывая детскую речь, коверкая слова и шепелявя. Варя ощутила глухое раздражение. Потом из кухни выбежала Наталья Петровна, наклонилась к Варе и горячо прошептала, что Олег Игоревич никуда сегодня не уйдёт и останется ночевать у них. Варя не верила своим ушам, она тихонечко поднялась и прошла в мамину комнату, у стены стоял чужой клетчатый чемодан.
Когда мама пошла укладывать брата, Варя не выдержала и спросила шепотом:
– Мама, почему тут чемодан этого Олега Игоревича? Он, что у нас остаётся жить? Я не хочу, чтобы он у нас жил. Мама, он, он чужой.
– Тебя забыла спросить. Да, Олег Игоревич будет жить с нами. Привыкай. Я вас с ним знакомила, вам он понравился тогда. – Шептала в ответ Наталья Петровна.
– Мама, у нас и так тесно, куда ещё его? Ты же котёнка не разрешила поэтому. – Варин шёпот переходил в голос.
– Цыть. Кому сказала. У Олега Игоревича своя квартира. Мы хотим обменять две квартиры на трёхкомнатную. Дура, у тебя будет своя комната, у вас с Лёвушкой на двоих. Читай, хоть зачитайся там, а сейчас потерпи.
– Нам же и так хватает, без него.
– Это ты сейчас так думаешь, погоди, подрастёшь до невест, да, и не твоё это дело. У нас серьёзные отношения, а вам отец нужен.
– У нас есть отец.
– Забудь. Тот отец вас забыл и не вспоминает. Всё. Закончен разговор.
Варя и сама удивилась своей смелости так разговаривать с матерью. Она промолчала, вышла из комнаты и вдруг ощутила здесь чужой себя. Эта перемена произошла стремительно, Варя стояла, ошарашено смотрела по сторонам, но не находила ничего своего, родного, знакомого. Разве что Лёвушка, кровать Вари и книги.50
Варя спала беспокойно и проснулась от звука приглушённых голосов. Мама и гость продолжали сидеть на кухне, дверь была приоткрыта и на полу желтела полоска света.
– Наташенька, ты подумай, твоя дочь слишком взрослая, она никогда меня не воспримет как отца, начнутся ссоры, ругань, зачем мне это?
– Что ты такое говоришь, Олег, ты же ко мне сейчас переехал, мы же с тобой планы строили?
– Наташенька, а я и не отказываюсь от наших планов. Нам просто нужно решить, что делать с твоей дочерью. Заметь, от Лёвушки я не отказываюсь, воспитаю как родного сына, а вот дочь у тебя проблемная.
– Мне что, отдать её в детский дом?
– Я этого не говорил, смотри сама как знаешь. Но и исключать этот вариант я бы не стал.
– Потише говори, – после этих слов послышался звук отодвигаемой табуретки, и дверь плотно прикрыли. Дальше Варя не могла разобрать ни слова. Сердце бешено колотилось, думать насчёт услышанного совершенно не хотелось. Детдом так детдом. Разница небольшая, этот дом окончательно стал чужим.
После уроков Варя поехала к отцу, он жил в новом строящемся микрорайоне, за домом отца начинался пустырь. Варя позвонила несколько раз, прежде чем услышала шаркающие шаги.
– Кто? – Спросил женский голос.
– Мне нужно поговорить с папой.
На пороге появился заспанный отец, он не впустил дочь в квартиру, а сходу начал жаловаться на то, что недавно вернулся с рейса и что дел по глотку. Спросил, как мать, услышал про Олега Игоревича, криво усмехнулся и сказал передать матери поздравления.
– Папа, меня хотят отдать в детдом.
– Не переживай, никто тебя не отдаст, видно натворила чего-то, признавайся, меня тоже грозили в детдом отдать, – отец хохотнул:
– Во, я тогда напугался, а ещё страшнее было, когда в сумасшедший дом обещали сдать. Представляешь, едем на автобусе, и тут батя говорит, «щас ссадим тебя в Усть-Ивановке».
– Папа, но они по правде об этом вчера говорили, – Варя в отчаянии повысила голос.
– Брось говорить ерунду. Ты прописана в квартире, никто тебя оттуда не выселит. Постой здесь.
Вадим Всеславович закрыл дверь перед Варей, потом вернулся, протянул смятые деньги.
– Возьми, купишь себе и Лёвушке что-нибудь. Матери не говори только, она против подарков от меня. Ну, иди. Мне выспаться нужно, завтра в четыре утра подъём. Замотался я так, если честно. Приходишь домой, какое там стихи, в выходные тоже отдохнуть хочется. Анисечка моя захандрила что-то. Устал я, устал. Иди.
Варя повернулась и пошла по серой лестнице вниз, на улице со стороны пустыря дул холодный ветер. На автобусной остановке никого.
– Ингве?
– Я здесь, Варя.
– Что мне делать, Ингве?
– Мы будем петь грустные песни и танцевать грустные танцы. – Лисёнок привстал на задние лапки и изобразил грустный танец. Варя улыбнулась:
– А мне уже и не так грустно, раз ты со мной.
– Где ты, там и я – сказал Ингве.
– Где ты, там и я – ответила Варя.
Глава 11
Мы с Ингве лежим на облаке и разглядываем сверху зону нестабильности, эта часть моего сновиденного мира, где всё постоянно меняется.
– Мне тоже кажется, что это бесполезно. – Я вздыхаю.
– Мы сто раз спускались вниз и терялись. – Ингве насупился, похоже, что и у него закончился предел терпения.
– Уф, я уже думаю закрасить эту часть карты каким-нибудь цветом и больше сюда не ходить, но это если совсем сдаться.
– Ладно, – Ингве подпрыгнул и сел на задние лапки:
– Обещаешь, что сегодня будет последний раз.
– Обещаю.
– Ты упрямая.
– Знаю, но мне очень нужно попасть в сон к маме. Она меня не позовёт в свой мир, значит, надо самой. И вряд ли это получится в другом месте, мне кажется, я чувствую, что здесь есть вход. Иначе этот противный дядька останется у нас жить, а меня сдадут в детдом. Да, я сама захочу уйти хоть куда, только бы, – я замолчала.
– Только бы не чувствовать себя чужой?
– Да. – Я обняла Ингве и зарылась носом в его мех.
– А тебе, Ингве, не одиноко здесь?
– Нет, я же с тобой.
Почему я тогда не расспросила Ингве обо всём? О том, куда он пропадает, когда я просыпаюсь? Исчезает ли мой мир с моим пробуждением? Ингве, откуда ты, друг мой? Эх, и зачем я так упрямо рвалась в сон матери.
Я помню, как мы спустились вниз, и пошли по просёлочной дороге, я стала думать о маме, и в какой-то момент обнаружила себя и Ингве на пустом заснеженном поле. Ветер тотчас зло набросился, обжёг лицо и насквозь продул тонкую водолазку. Это был не обычный холод, к нему примешивались: отчаяние, безнадёжность и крайняя усталость.
– Кажется, мы попали, – сказала я шепотом.
– Какой неуютный мир, – фыркнул Ингве.
– Да, совсем негостеприимный. – Я приснила тёплую кофту, но стоило отвести взгляд, как она исчезла. Ингве встряхнулся и стал расти. Однако и его умения хватило ненадолго. Мы долго шли по следам полозьев, пока не оказались возле низких бревенчатых домов на окраине села.
– Если у каждого человека есть страж, то у твоей мамы он сильный.
Меня это не обрадовало, я недавно рассказала Ингве про приключение во сне одноклассника и собрание стражей.
– Как ты думаешь, кто такие стражи? И где тогда мой? Ингве, а может ты мой страж?
Ингве покосился на меня:
– Думаешь, я знаю больше твоего? Разве я похож на стража?
– Не, ты похож на меня, то есть, на ребёнка моего возраста.
– Да, точно. Хорошо, что я не человек, а то бы пришлось ходить в эту вашу ужасную школу.
– Мы бы дружили втроём: ты, я и Аня. Иногда на уроках бывает очень интересно. – И мы заговорили о тех возможностях, что открывались, будь Ингве обыкновенным мальчишкой в реальном мире. За разговором мы дошли до села, я поняла, что это улица с бабушкиным домом, но избы выглядели опустевшими и мрачными.
– Слышишь? – Ингве повёл ушами и носом:
– Кто-то приближается, кто-то знакомый. Угадай кто? – Ингве заулыбался и стал приплясывать на месте. И наконец, я сама услышала характерный скрип драндулета и голос старика Ихалайнена.
– Вот, вы где, пострелята. А—ну прыгайте ко мне в кузовок.
– Ихалайнен, классно, что ты приехал, тебя долго не было.
– Охохонюшки, встречал одних хороших людей. Занят был.
– А куда мы едем?
Ингве всё же устроился впереди у самого руля, нравилось ему держать нос по ветру. Ихалайнен хитро улыбался.
– Здесь недалеко.
Мимо чёрных изб и заборов мы проехали через всё село на окраину и остановились у красного кирпичного домика за голубенькой изгородью, из трубы шёл дым. Пахло весной и пирогами, а за калиткой у стены желтели одуванчики. Мы втроём поднялись на высокое крыльцо и вошли внутрь. У круглого стола покрытого белой скатертью стояла большая кошка в ситцевом платье в мелкий цветочек и расставляла угощение.
– Присаживайтесь на диванчик, гости мои, чай пить с пирожными.
– Здравствуйте, – хором протянули мы с Ингве и переглянулись. Ихалайнен по-хозяйски сразу ухватил топор, что стоял у печки:
– Вы тут чаёвничайте без меня, а я дров рубану и вернусь, – и вышел за дверь. Кошечка поправила перчатки на лапках и поставила передо нами по чашке, мне с чаем, ему и себе с тёплым молоком. Пока я соображала с чего начать разговор, Ингве и Мурочка быстро поладили и стали обсуждать какие пирожные вкуснее, и какой крем для эклеров лучше. Ингве настаивал на лёгком творожном креме, а Мурочка на варёной сгущёнке.
– А вы здесь давно живёте? – Не выдержала я и вмешалась с вопросом.
– С самого детства Наташеньки.
– А вам, тебе, здесь не скучно?
– Что ты Варюшка, здесь есть милые места, есть сад с розами, а на востоке живёт молодой парень, он пасёт коней на зелёном лугу и иногда привозит мне букеты душистых лесных пионов. Ещё есть старушка и старик, у них своя пасека и корова, я наведываюсь к ним за парным молоком.
– Здесь так хорошо? – Удивилась я.
– А моя мама к вам в гости приходит?
– Что ты, нет, к сожалению. Она там, куда ходить не следует. – Глаза кошки хищно сверкнули, и в розовой пасти исчез очередной пирожок.
– Зачем вы сюда явились, дети? Не нужно тревожить то, что не нужно тревожить.
– Мы только посмотрим.
– Мы? Признайся, Варюшка, это твоя затея, Ингве тут ни при чём.
– Мы вместе, – заступился Ингве, и шёрстка его стала дыбом. Мурочка прикрыла глаза и обманчиво мягко улыбнулась:
– Какие вы глупыши. Приходите в чужой мир и считаете, что можете здесь что-то менять и на что-то претендовать.
Кошка встала, потянулась, а потом одним ловким движением прижала нас лапками к дивану:
– Тишшше, тишшшее, глупыши. Слушай, Варюшшша, шли бы вы отсюда по добру, по здорову. Мы здесь живём, никого не трогаем, и тебе соваться не советуем. Ведь ты же не хотела бы, чтобы к тебе пришли незваные гости и начали в твоём мире хозяйничать?54
– А я не хозяйничать, мне узнать, почему мама так со мной поступает, почему не любит, почему в детдом, – я с трудом отпихнула с себя лапку, а другую Мурочка убрала сама и стала прилизывать шёрстку как ни в чём не бывало.
– И что будет, когда узнаешь? Ну, не любит мама тебя, и что? Твой мир рухнет?
– Вот и узнаю. Пойду и узнаю. Всё равно пойду. – Я разозлилась на кошку, и ждала, что Ингве меня поддержит, но он на этот раз молчал.
– Дурашка. – Мурочка покачала головой:
– Вы хоть понимаете, что, – Мурочка на секунду задумалась:
– А, впрочем, пусть дальше Ихалайнен с вами разговаривает. Пойдёте?
– Пойдём. – Отозвался Ингве, и я вздохнула с облегчением.
– Ладно. Идите. У меня к вам будет небольшая просьба за то, что я покажу дорогу, ты, Варюшка, отнесёшь в то место мои пирожные. А то «Хлеб нужен людям, хлеб», – вдруг произнесла Мурочка маминым голосом.
Ихалайнен принёс охапку дров и сложил её у печи.
– Что, пострелята, в путь-дорогу? Чуток обогреюсь только.
Мурочка всё же уговорила старика сесть на широкий топчан с мягкими подушками и выпить горячего чаю с молоком, Ингве запрыгнул Ихалайнену на плечо, свернулся маленьким клубочком и прикрыл глаза. Я тоже села рядом и прижалась к Ихалайнену, рядом с ним мне становилось хорошо и спокойно. Сколько мы так просидели, не знаю.
– Пришло твоё время, Ингве. Собирайся в путь, Варюша.
Уходить из уютного жилья Мурочки не хотелось, здесь всё располагало к неспешной расслабленной жизни. Напоследок она нас обняла, лизнула каждого в лоб и пожелала успехов. На меня накинула пушистую шаль и дала тёплые вязаные носки и маленький рюкзачок с пирожными. Ихалайнен махнул рукой, и мы взвились в воздух. Что напевал старик, я не расслышала, а Ингве внимательно топорщил свои ушки. Минута, другая и мы спускаемся вниз, в глубокий снег, рядом с высоким стеклянным куполом.
– Ребятки, вам туда, за купол. Варя, учти, как пройдёте внутрь, страж тотчас об этом узнает. И у тебя будет совсем мало времени, чтобы найти маму. Ингве, – старик подошёл к лисёнку, взял на руки и крепко прижал, потом обнял меня и тот час пропал, только голос его, песня будто дрожит ещё где-то в зените солнца.
Идём вокруг купола, Ингве вздыхает и останавливается:
– Варя, в куполе нет входа.
– А как же мы попадём внутрь?
Я с сомнением смотрю на стекло. Разбить такую громаду? Трогаю ладонью и сразу одёргиваю руку. Обожгло холодом. Лёд? Прислушиваюсь к себе. Во сне, если что-то не находишь, то стоит поискать внутри себя, хотя бы след. А самое горячее сейчас во мне моё сердце, я представляю, что оно, как солнышко начинает разгораться всё ярче и ярче, тепло бежит по всему телу. Я прикасаюсь ладонями к ледяной поверхности, она поддаётся, темнеет и начинает таять всё быстрее и быстрее. Когда образуется большая прореха, я ломаю преграду и, мы попадаем внутрь. Слышится противный шипящий свист.
– Скорее. – Мы бежим к большому белому зданию в центре купола. Я не знаю, где искать маму. Вбегаем в слепящую темноту помещения, потом глаза привыкают, и я вижу небольшую деревенскую комнату. Большая печь, лавки вдоль стен, кровать, бочка с водой и плавающим деревянным ковшом. С печки свешивается край тулупа из овчины.
– Маам, мама, ты где? – Я снимаю рюкзак, вытаскиваю полотняный узелок с пирожными и кладу на стол.
– Она наверху, здесь, – зовёт Ингве. Я пододвигаю лавку, встаю на неё и заглядываю на печь. Там спит маленькая девочка, она лежит на спине, а руки поверх ватного одеяла.
– Ингве, но разве это мама? Она что, не выросла? Почему она спит?
Я дотрагиваюсь до девочки:
– Мама, мама. Ой, лучше по имени позвать. Наташа, просыпайся.
Девочка поворачивает голову в мою сторону и открывает глаза. Я в страхе отталкиваюсь от печи и падаю навзничь. От увиденного у меня холодеет внутри и перехватывает горло.
– Вставай, бежим. Нас заметили. – Ингве изо всех сил тянет меня за одежду, я поднимаюсь, и бросаюсь за ним к выходу. Считаные секунды и мы снаружи, ледяные мурашки ознобом пробегают по позвоночнику. Купола нет, вместо него вокруг закручиваются чёрные вихри, они медленно приближаются к нам, уплотняются и сметают всё стоящее на их пути.
– Ингве, что делать? Как нам отсюда уйти?
– Ты должна проснуться.
– А ты? Ингве, это же только сон, подожди. – Я поднимаю руки, представляю, как из ладоней в черноту бьют лучи света. Вместо ожидаемого эффекта, вихри словно увидели меня и двинулись по лучу в нашу сторону. В следующую секунду позади раздаётся скрипучий голос:
– Пришшшшллааа, ссслааааденькая, пришшшла поиграть со мной.
– Ингве, – отчаянно кричу я.
– Просыпайся, Варя, давай же, начинай. – Ингве стоит за моей спиной, я чувствую его тепло, он зарычал и напрягся.56
– Ингве, ты тоже, ты тоже за мной просыпайся в мой мир, слышишь?
Я закрываю глаза, стараюсь услышать тиканье будильника в комнате, ощутить одеяло, подушку. Кажется, получается. Тик-так, тик-так, так-тик.
– Ингве. Идём. – Я начинаю ощущать щекой шероховатость ткани, приоткрываю глаза: темно, только в узкую щель между штор в комнату заглядывает луна.
– Ингве, ты здесь? – шепчу я.
– Ингве, ты где? – Никто не отзывается, я закрываю глаза, пробую заснуть, вернуться в сон и проваливаюсь в черноту.
Глава 12
Потянулись однообразные дни и ночи. Варя не могла поверить, что потеряла друга, она засыпала и начинала искать его, но безрезультатно. Ингве она просто не чувствовала, совсем. И только сейчас поняла, что раньше между ними была прочная, невидимая связь, с самой первой встречи. Друзья, как могли, старались помочь с поисками, строили предположения, но что они могли знать, если не выходили за пределы мира сна Вари. Она решилась и побывала во сне мамы, ужас от увиденного прошёл, подумаешь, маленькая мама с лицом стража или наоборот, страж с внешностью мамы в детстве. Колючий взгляд женщины с лорнетом Варя хорошо запомнила на странном суде, и этот же взгляд мелькал, когда мама бралась наказывать дочь. Страшнее было замечать любопытствующий взгляд мамы, самой мамы, вожделеющей наказаний и власти.
Варя увидела, что в мамином мире, где раньше стоял купол и белое здание, возник пустырь с покорёженной детской площадкой, кривыми поломанными качелями и мусором. Дальше пустыря Варя не пошла, по весенней расхлябанной дороге вернулась в село с чёрными избами, заметила, что кое-где появились и живут люди, нашла на окраине кирпичный домик Мурочки. Кошка угостила чаем и пока успокаивала Варю, проболталась, что Ихалайнен знал про исчезновение Ингве до того, как они отправились за купол.
– Ихалайнен знал? – Сглотнула Варя и отодвинула кружку.
– Горячее? – Забеспокоилась Мурочка.
– Нет. Да. Слишком. Я, пожалуй, пойду.
В реальном мире об Ингве даже поговорить не с кем, да, и к чему бы это привело? Сказали бы «шизофрения» и отправили в психбольницу. Разве что, Аня? После летних каникул, когда они всем классом дружно из четвёртого перепрыгнули сразу в шестой «В», Варя долго примеривалась к разговору с подругой, и всё чаще и чаще замечала разницу между собой и Аней. Аня тянулась к крутым, заискивала перед ними, и усердно копила себе на модный «прикид». Варя сторонилась компаний, не понимала игр в крутизну, ей достаточно было Ани. Соседка сшила Варе обещанные штаны со множеством карманов и подарила рюкзак, оставшийся от дочери. На этом Варя свои не начавшиеся поиски стиля и закончила.
Аня заметила, что Варя на уроках стала растерянной и молчаливой.
– Ты чего? Выглядишь так, будто у тебя кто умер.
Варя вздрогнула и внимательно посмотрела на подругу.
– А если и так, то что? – Варя тут же пожалела о резко сказанных словах.
– Ой, Варя, у тебя правда кто-то умер?
– Нет, ты чего? – Варя тоскливо поморщилась, слёзы, застрявшие где- то глубоко внутри, грозили выйти наружу: – Друга потеряла.
– Какой друг, расскажешь? Давай сегодня ко мне? Может, уйдём с урока, всё равно заставят читать по учебнику прошлогодний материал?
И они сбежали. Пока одевались и прятались от учителей, в квартале от школы Варя вдруг поняла, что слёзы отступили и рассказывать Ане про Ингве боязно.
– Ну, что за друг? Близкий? А почему ты нас не познакомила? Мальчик? Симпатичный? – Посыпались вопросы. Варя набрала воздуха, в отчаянии посмотрела на Аню:
– Это лисёнок, Ингве, он из моих снов.
– Лисёёёнооок, – разочаровано протянула Аня и замедлила шаг.
– И что? То есть он тебе снится, то есть приснился сон, где он погиб? Знаешь, мне однажды приснилось, что моя мама умерла, и я так сильно плакала, так плакала, проснулась, а у меня вся подушка слезами залита.
– Не так, не совсем так, Аня. – Варя попыталась остановить поток вопросов и предположений подруги.
– Аня, Аня, послушай, я во сне понимаю, что сплю. А ты понимаешь?
– Во сне? Это же сон. Как ты во сне можешь понять, что спишь? Тебе это просто кажется, наверное. Мне бабушка рассказывала про вещие сны, такие бывают, а чтобы понимать во сне, что это сон, такого не может быть.
– Как не может? У меня же есть. Я засыпаю и попадаю в свой мир, где мои друзья, я там делаю, что хочу, даже летаю.
– Ну, удивила меня полётами, я тоже во сне летаю. И мне ты снишься иногда даже. А я тебе снюсь?
– Да, пару раз снилась.
– Всего то? Ты-то мне чаще снишься, чем я тебе. Ещё подругой называешься, а у самой какие-то друзья. – Аня нахмурилась.58
– Аня, то во сне, а здесь ты моя единственная подруга, в этом городе. И Ингве. Был.
– Лисёнок? Так он живой что ли или тоже снится? Ой, это из зоопарка?
Варя отрицательно покачала головой, доказывать подруге не было сил.
Они прошли пару кварталов и остановились, Ане нужно идти в одну сторону, Варе в другую.
– Зря с урока ушли, – подытожила Аня, а Варя пожала плечами. Пока спорили, забыли, что вместе собирались пойти к Ане. Как-то сухо попрощались и разошлись. На Варю опять нахлынула знакомая тоска по другу.
На следующий день Варя увидела смеющуюся Аню, в новой малиновой кофте, в окружении бугаевской свиты. Варя села за парту, достала из рюкзака учебные предметы, Аня не подходила. От толпы всё чаще доносился громкий недобрый смех, Вовчик согнулся пополам:
– Лисёнок. Ой, мама, держите меня. Она дружит с лисёнком.
Варя напряглась, не веря своим ушам, посмотрела на Аню, та резко отвернулась и продолжила что-то рассказывать. Вокруг шумел класс, и Варя не могла расслышать, что говорит Аня, но частые поглядывания Вовчика, удивлённой Балабиной, мелкого Максика, ухмыляющегося Бугаева оказались гораздо красноречивее. Со звонком группа рассыпалась, Аня подошла к парте, демонстративно собрала свои вещи и пересела к Балабиной, соседка которой болела и вторую неделю отсутствовала в школе. На Варю Аня не смотрела и старательно избегала, зато Бугаев на большой перемене подсел к Варе за парту и притворным сочувственным голосом произнёс:
– Что, убежала твоя подруженька? Ай-яй-яй, как ты теперь тут одна будешь?
– Ты, что переживаешь за меня, Никита?
Бугаев хохотнул:
– Не, я злорадствую. Думаешь, я забыл, как ты мой порядок нарушила, когда мою жертву увела?
– Какой порядок, какую жертву? Ты о чём? Это про Аню, что ли?
– Оооо, видите, всё вы правильно понимаете, Варвара Вадимовна. Никто и ничто не остаётся безнаказанным.
– Никита? – Варя с тревогой вгляделась в застывшее лицо Бугаева, мгновение и на нём опять появилось прежнее самодовольное выражение:
– Запомни, Варька, у меня есть одно правило: первого сентября я выбираю себе, кого буду любить, а кого ненавидеть. В тот год жребий выпал в твою пользу, я собирался тебя любить, а Аню ненавидеть, но ты сама спутала все карты. Я этого так просто не оставлю, дождусь, когда жребий жертвы выпадет на тебя. А он выпадет, я точно знаю. А пока живи.
– Что? Никита, ты спятил, как можно любить и ненавидеть по жребию?
– Можно. И твоя верная подруженька это ещё раз подтвердила. Видишь, как она быстро от тебя отказалась? А ты, – Бугаев многозначительно посмотрел на Варю, поднимаясь над партой: